Советская армия была не в состоянии обеспечить своих воинов-интернационалистов нужным обмундированием, питанием и военным снаряжением. В действующую армию поставлялось устаревшее вооружение, порой даже сохранившееся со времен Великой Отечественной войны.

Техника имела недостаточную броню и была легкой целью для афганских моджахедов. Явно вырисовывалась недостаточное внимание Коммунистической партии к проблемам советских солдат. Постоянные проблемы с продовольственным обеспечением приводили к тому, что солдаты часто недоедали. Им критически не хватало денежного трехрублевого месячного довольствия и вынуждало прибегать к хищению различных строительных материалов для обмена на продукты. Русские были ненавистны местному афганскому населению. Воины-афганцы, вспоминая пребывание в Афганистане, рассказывали, что в колонне старались находиться не в первой и не последней машине. Опасно было даже отойти по нужде, так как были случаи, что солдата зверски убивали, нередко даже расчленяя и разбрасывая внутренности.

Молодые солдаты часто подвергались незаслуженным издевательствам со стороны «старичков» из-за царившей в то время дедовщины. Но в бой всегда шли первыми именно старослужащие. И уже за ними шел неопытный молодняк. Из споров об этой войне ясно одно — это была политическая ошибка, начавшаяся введением ограниченного контингента Советских войск в эту азиатскую страну. Целью Советского Союза было построение социциалистической системы в этой стране, где был развит лишь ручной труд. В Афганистане начались убийства русских, о чем в СССР упорно молчали. Тяжело было на войне женщинам. К тому же их нередко называли «бочкаревками», желающими легким способом получить награды.

Главными действующими лицами в произведении являются 18-22-летние солдаты, приученные стрелять первыми, чтобы не быть убитыми. Для них убийство человека было плевым делом.

Нельзя забывать о тех ужасах и тяготах Афганской войны, об участниках того периода, погибших воинах, многих покалеченных душой и телом.

О чем «Мальчики»

Первый неуверенный шажок. Долгожданные важные слова. Большие победы маленького человека. И вот ребёнок самостоятельно выбирает, какую аудиосказку онлайн ему включить.

Понравившееся произведение хочется слушать много раз. Вроде бы все моменты знакомы. В альбоме рисунки главных героев, их именами названы любимые игрушки. А интерес не угасает. Сюжет разворачивается в детской комнате, обрастая новыми подробностями. Мечты часто уносят фантазёров далеко за пределы горизонта. Добавляя родителям переживаний.

Рассказ Антона Павловича Чехова «Мальчики» является ярким примером взросления гимназистов. Два друга, Володя и господин Чечевицын, приезжают на каникулы. Их тепло и радостно встречает любящая семья Володи. Мальчики ведут себя странно, по всему заметно, что между ними тайна. Шило в мешке не утаишь.

Грандиозный план заговорщиков раскрыли, но не озвучили. Любопытные сестрёнки Володи сочли побег в Америку поступком, заслуживающим восхищения. Брат отнюдь не испытывал радужных чувств. Оказавшись в отчем доме, желание и интерес освоить новые земли сошли на нет.

После долгих споров и уговоров новоиспечённые путешественники отправились в дорогу. Но были задержаны и возвращены родителям.

Так закончились приключения Монтигома Ястребиный Коготь и его друга.

Главная мысль

Этот рассказ о семейных ценностях, мужской дружбе, ответственности и желании совершать взрослые поступки детьми.

Кто написал сказку мальчики

Ссылка на файл: >>>>>> http://file-portal.ru/Кто написал сказку мальчики/

Мальчик с пальчик
Сказки Шарль Перро
Сказка «Мальчик с пальчик»

Сказка Мальчик с пальчик Шарля Перро, которую можно читать онлайн или скачать бесплатно в форматах pdf или doc. Мальчик с пальчик pdf. Мальчик с пальчик doc. Когда-то давным-давно жил дровосек с женой и семью сыновьями. Были они очень бедны и жили в небольшом домике на опушке леса. Шестеро из сыновей были рослыми и крепкими, только седьмой не вышел ростом. Он был такой маленький, что его прозвали Мальчик с пальчик. И хотя он действительно был ненамного больше пальца, умом он во сто раз превосходил какого-нибудь переростка. Братья и даже отец часто обращались к нему за советом. Жили они в большой нужде, особенно тяжело приходилось зимой, когда в лесу не было ни грибов, ни ягод. И когда как-то раз дровосек подстрелил зайца, все очень обрадовались. Сыновья выбежали навстречу отцу: Несмотря на то, что день клонился к вечеру, братья отправились с Мальчиком с пальчик в лес. Но хвороста попадалось мало, и они шли все дальше и дальше в чащу, пока не заблудились. Наступила ночь, и в лесу стало совсем темно. У мальчиков зуб на зуб не попадал от холода. Стояла зловещая тишина, и только иногда издали доносился вой одинокого волка. Надо забраться на высокое дерево. Там нас не достанут голодные и злые волки, а может быть, мы увидим, в какой стороне наш дом. Братья ловко вскарабкались на высокую сосну. Теплом своего дыхания они пытались согреть замерзшие руки. Мальчик с пальчик залез на самую верхушку сосны и крикнул: Далеко в лесу слабо мерцал огонек. В сердцах мальчиков блеснул лучик надежды. Долго брели они по скрипучему снегу в сторону, где виднелся огонек. И вот промерзшие до костей ребята вышли к большому каменному дому. В одном из окон горел свет. Мальчик с пальчик храбро постучал в тяжелую, дубовую дверь. Мы замерзли и проголодались. Дверь со скрипом открылась; на пороге появилась добродушная, но испуганная женщина. Только уголок у камина и миска горячей еды могли бы нас спасти. Братья так и оторопели от ужаса. Если он застанет вас здесь, то съест в два счета. Ведь у него есть семимильные сапоги. Он делает шаг и проходит семь миль. Уходите, ребятки, пока еще не поздно. Может, господин Людоед нас не заметит, — решил Мальчик с пальчик. Тяжело вздохнув, хозяйка впустила мальчиков. Едва они немного отогрелись, как раздался глухой стук в дверь. Сыновья дровосека быстро попрятались — кто под стол, кто под дубовую лавку. Людоед был огромного роста, настоящий великан. Обут он был в свои семимильные сапоги, которые на первый взгляд ничем не отличались от обычных больших сапог. После ужина Людоед снял сапоги и развалился на лавке. А мясо, как вам известно, нужно сначала разморозить, а потом подождать, чтобы оно стало нежнее. Это ты верно говоришь, парень, — согласился Людоед и сказал жене: Забери их, пусть немного полежат. Хозяйка отвела мальчиков в кладовку. Выпей вина, мой дорогой, — с этими словами хозяйка вкатила в комнату пузатую бочку. Людоед один за другим осушил несколько огромных бокалов, и скоро его сморил глубокий сон. Скорее, ребятки, — подгоняла хозяйка. Мальчики выбежали в приоткрытую дверь и пустились бегом через лес. Людоед, так и пролежав всю ночь на твердой лавке, проснулся. Он сразу почувствовал страшный голод и вспомнил о семерых вкусных мальчиках, которых ему купила заботливая жена. Людоед заглянул в кладовку. Дай-ка мне, жена, мои семимильные сапоги, я должен догнать свой завтрак! Злодей впрыгнул в свои сапожищи с золотыми пряжками и бросился из дому. Огромными семимильными шагами великан в мгновение ока переступал через леса, поля, реки, озера, горы, даже деревни и города. Он сел на скалу и задумался, куда же могли деться негодные мальчишки, как вдруг появилась королевская карета. В окне кареты показалась принцесса и с любопытством взглянула на Людоеда. Людоед, которому это польстило, галантно поклонился. Ваше высочество, не видели ли вы семерых мальчишек, удравших от меня? Людоед молча поклонился и повернул назад. Усталый и голодный Людоед наконец добрался до леса, по которому из последних сил брели мальчики. Но даже Людоед, проделав в семимильных сапогах такой путь, притомился. Ноги у него болели невыносимо. Не обращая внимания на мороз, он разлегся под деревом, надвинул на глаза шляпу и задремал. А тем временем сыновья дровосека вышли из лесной чащи как раз в том месте, где спал великан. Они застыли как вкопанные, увидев, что их преследователь похрапывает под деревом. Если же Людоед меня схватит, бегите прямо домой. Он потихоньку подкрался к Людоеду, осторожно стащил с него семимильные сапоги и вернулся к спрятавшимся в кустах братьям. А теперь, — сказал он, — бежим скорее! Собрав последние силы, дети бросились через лес и скоро прибежали к своему домику, где их ожидали обеспокоенные родители. Тем временем Людоед проснулся и, обнаружив, что кто-то украл его сапоги, зарычал так громко, что с деревьев посыпался снег. Пришел конец его безраздельному владычеству в том краю. Ведь без семимильных сапог ему трудно было догнать даже замерзшего зимой зайца. Говорят, что с тех пор Людоед впал в тоску, стал все больше пить вина, а однажды ушел из дому, и с той поры его никто не видел. В домике дровосека мало что изменилось. Семья по-прежнему жила бедно, и частенько случалось, что все семь братьев ложились спать голодными. Тем не менее мальчики росли и мужали на глазах. Даже Мальчик с пальчик подрос, хотя рядом со своими высокими и крепкими братьями он все еще выглядел маленьким и хилым. Зато он стал еще смышленее и умнее и все чаще задумывался, как бы заработать денег для своих родителей. Однажды Мальчик с пальчик достал из старого сундука пару сапог с пряжками, которые он когда-то стащил у злого Людоеда. Ведь это были семимильные сапоги, и нужно было наконец-то извлечь из них пользу. Завтра я пойду в королевский дворец, — заявил Мальчик с пальчик, — попрошусь на службу к королю. Буду разносить королевские письма и указы. Это очень нелегкая служба, — вздохнул отец. Ты забыл, что у меня есть семимильные сапоги! И Мальчик с пальчик обул сапоги и пустился в путь. Не успел он сделать и нескольких шагов, как был уже во дворце. Король, королева и все придворные выглядели очень печальными. Что случилось, ваше величество? Даже гонец на самом быстром коне не успеет доставить им сообщение. Поручите это мне, ваше величество, — сказал Мальчик с пальчик, — я в миг доставлю послание. Ведь не зря у меня на ногах семимильные сапоги. Ах, отправляйся же скорее. Если все исполнишь, я осыплю тебя золотом. Королю не нужно было повторять свои слова. Не успел Мальчик с пальчик сделать и шага, как очутился в солдатском лагере и отдал генералу письмо, а потом так же быстро вернулся во дворец. За каждое принесенное письмо ты будешь получать тысячу золотых. Так и стал Мальчик с пальчик королевским гонцом и несколько лет носился по всему свету с королевскими письмами и поручениями. Когда же он скопил достаточное состояние, да и семимильные сапоги до дыр стерлись, вернулся в родной дом на опушке леса. Теперь семья дровосека не знала нужды и жила в достатке. Мальчик с пальчик вырос и стал умным и красивым юношей, а братья его — всеми уважаемыми людьми. Правда, Мальчик с пальчик так и остался самым маленьким среди братьев, зато в каждом деле все спрашивали у него совета, даже король в делах государственной важности. Все сказки Шарля Перро. You are using an outdated browser. Please upgrade your browser or activate Google Chrome Frame to improve your experience. ГЛАВНАЯ Карта сайта Контакты. Обучающие стихи для детей Стихи для самых маленьких Агния Барто детские стихи Стихи про Новый год. Короткие скороговорки Длинные скороговорки. Загадки про весну Загадки про лето Загадки про осень Снежные загадки Загадки про овощи, фрукты и ягоды Загадки про части тела Загадки про лес Загадки про деревню Загадки про Новый год Загадки о явлениях природы. Пальчиковые игры Подвижные игры. Раскраски из мультфильмов Обучающие раскраски Развивающие раскраски Раскраски для девочек Раскраски для мальчиков Раскраски для самых маленьких Раскраски Новый год Раскраски к 23 февраля Раскраски к 8 марта Раскраски для взрослых. Русские сказочники Зарубежные сказочники Народные сказки. Русские сказочники Зарубежные сказочники Народные аудиосказки. НАРОДНЫЕ СКАЗКИ Русские народные. Новое на сайте Аудиосказка Заюшкина избушка Сказка Заюшкина избушка Аудиосказка Лиса и журавль Сказка Лиса и журавль Аудиосказка Лиса и тетерев Сказка Лиса и тетерев Аудиосказка Свинопас. Самое читаемое Добро пожаловать на сайт для развития детей! Раскраска Лунтик с клубникой Раскраска Бараш и Нюша Раскраска Ёжик Маша на дереве Мишка обнимает Машу Свинка Пеппа с семьей Раскраска Нолик с болтиком. Мальчик с пальчик pdf Мальчик с пальчик doc.

Проблемы сельскохозяйственного рынка
Задняя подвеска лачетти хэтчбек схема
Расписание движения автобусов новочеркасск
Сказка Мальчик с пальчик — Шарль Перро
Как настроит время на филипсах
Скоростная сушилка для рук
Январь татьянин день
Чему учит сказка «Мальчик с пальчик» Ш. Перро?
Две сестренки стихи короткие
Щебень где набрать в ижевске
Мальчик с пальчик. Сказка Ш. Перро
Go your way перевод
Рассказы для маленьких детей слушать
Работа в магнитогорске последние вакансии из рук
Мальчик-с-пальчик
Быкова т п нестандартные задачи по математике

8 октября в Стокгольме назвали имя обладателя Нобелевской премии по литературе. Впервые за 28 лет им стал русскоязычный автор — белорусская писательница Светлана Алексиевич.

В основе творчества Алексиевич — документалистика. Она пишет о людях со сложными судьбами, всегда опрашивая свидетелей тех или иных событий. Среди самых известных произведений автора: «У войны не женское лицо», «Цинковые мальчики», «Чернобыльская молитва» и «Время секонд-хэнд». Сегодня книги Алексиевич уже переведены на 35 языков, по её произведениям снимают фильмы, ставят спектакли, пишут научные исследования.

АиФ.ru публикует отрывок одного из самых обсуждаемых романов писательницы — «Цинковые мальчики», из-за которого в 1992 году в Белоруссии автора судили «за клевету», обвинив в искажении и фальсификации рассказов «афганцев» и их матерей.

Отрывок предоставлен издательством «Время».

***

Тихо-тихо стало. Опустилась в прихожей на колени перед зеркалом:

— Боже! Боже! Боженька мой!

На столе письмо лежало, которое не дописала: «Здравствуй, сынок! Прочла твое письмо и была рада. В этом письме уже ни одной грамматической ошибки. Две синтаксические, как и в прошлый раз: «по-моему» вводное слово, а союз «так как» — сложный. В предложении: «Я сделаю так, как сказал отец», — нужна запятая. И во втором предложении: «По-моему, вам за меня не будет стыдно», — тоже нужна запятая. Не обижайся на свою маму. В Афганистане жарко, сынок. Старайся не простудиться. Ты всегда простужаешься…».

На кладбище все молчали, было много людей, но все молчали. Я стояла с отверткой, у меня не могли ее забрать:

— Дайте гроб открыть… Дайте сына увидеть… — Цинковый гроб хотела отверткой открыть.

Муж пытался руки на себя наложить: «Не буду жить. Прости, мать, а жить я больше не буду». Уговаривала его:

— Надо памятник поставить, плиткой обложить. Как у других.

Он не мог спать. Говорил:

— Лягу спать, сын приходит. Целует, обнимает.

По старинному обычаю хранила буханку хлеба все сорок дней… После похорон… Через три недели она рассыпалась на мелкие куски. Значит, семья пропадет…

Развесила по дому все фотографии сына. Мне так легче, а мужу тяжело:

— Сними. Он на меня смотрит.

Поставили мы памятник. Хороший, из дорогого мрамора. Все деньги, что на свадьбу сыну собирали, на памятник пошли. Плиткой красной могилку обложили и цветы красные посадили. Георгины. Муж покрасил ограду:

— Все сделал. Сын обижаться не будет.

Утром проводил меня на работу. Попрощался. Прихожу со смены — он на веревке в кухне висит, как раз напротив фотографии сына, моей любимой.

— Боже! Боже! Боженька мой!

Вы мне скажите — герои они или нет? За что я такое горе терплю? Что мне поможет это горе перенести? Другой раз подумаю: герои! Он не один там лежит… Десятки… Рядами лежат на городском кладбище… Каждый праздник гремят там воинские салюты. Торжественные речи. Цветы несут. В пионеры там принимают… А другой раз проклинаю правительство, партию… Нашу власть…Хотя я — коммунистка. Но я хочу знать — за что? Почему в цинк моего сына завернули? Себя проклинаю… Я — учительница русской литературы. Сама учила: «Долг есть долг, сынок. Отдать его надо». Проклинаю всех, а утром бегу на могилку, прощения прошу:

— Прости, сынок, что я так говорила. Прости.

Мать

***

— Получила письмо: «Не волнуйся, если нет писем. Пиши по старому адресу». Два месяца молчания. Я не представляла, что он в Афганистане. Собирала чемодан, чтобы ехать к нему на новое место службы…

Он писал, что загорает, ловит рыбу. Прислал фотографию: сидит на ослике, колени на песке. Я ни о чем не догадывалась, пока он не приехал первый раз в отпуск. Тут признался — с войны… Друг погиб… Раньше мало играл с дочкой, у него не было особых отцовских чувств, может, потому, что она совсем еще маленькая. А тут приехал — часами сидит и смотрит на ребенка, а в глазах такая грусть, что мне страшно. Утром встанет, отведет ее в садик. Любил посадить на плечи и нести.

Жили мы в Костроме, город красивый. Вечером сам заберет. Ходили мы в театр, в кино, но больше всего ему хотелось сидеть дома. Смотреть телевизор. Разговаривать.

Вопрос-ответ За что писательница Светлана Алексиевич получила Нобелевскую премию?

В любви стал жадным, ухожу я на работу или на кухне готовлю — ему и этого времени жалко: «Побудь со мной. Сегодня можно и без котлет. Попроси отпуск, пока я здесь». Наступил день улетать, он специально опоздал на самолет, чтобы нам еще два дня побыть вместе.

Последняя ночь… Было так хорошо, что я расплакалась. Я плачу, он молчит, только смотрит-смотрит. Потом говорит:

— Тамарка, если у тебя будет другой, не забывай это.

Я:

— Ты с ума сошел! Тебя никогда не убьют! Я так тебя люблю, что тебя никогда не убьют. Засмеялся.

Детей больше не хотел:

— Вернусь… Тогда родишь… Что ты с ними делать одна будешь?

Я научилась ждать. Но если я видела похоронный автобус, мне становилось плохо, готова была кричать, плакать. Прибегу домой, висела бы икона, стала на колени и молилась бы: «Спасите мне его! Спасите!».

Неделю я еще ничего не знала. Я даже получила два его письма. Обычно радовалась, целовала их, а тут разозлилась: сколько мне тебя еще ждать?!

На девятый день в пять часов утра пришла телеграмма, мне сунули ее просто под дверь. Телеграмма была от его родителей: «Приезжай. Погиб Петя». Я сразу закричала. Разбудила ребенка. Что делать? Куда идти? Денег не было. Как раз в этот день должен был прийти его аттестат. Помню, завернула дочку в красное одеяло, вышла на дорогу — автобусы еще не ходят. Остановила такси.

— В аэропорт, — говорю таксисту.
— Еду в парк. — И закрывает дверцу.
— У меня муж погиб в Афганистане…

Молча выходит из машины, помогает сесть. Заезжаем к подруге, я одалживаю деньги. В аэропорту нет билетов до Москвы, а мне страшно вынуть из сумочки телеграмму и показать. Вдруг это неправда? Ошибка? Вдруг… Главное — не произносить это вслух… Я плакала, все на меня смотрели. Посадили до Москвы в «кукурузник». Ночью прилетела в Минск. Надо дальше, в Старые Дороги. Таксисты ехать не хотят, далеко — сто пятьдесят километров. Прошу. Умоляю. Один согласился: «Давай пятьдесят рублей, повезу». Отдала ему все, что у меня осталось.

В два часа подъезжаю к дому. Все плачут.

— Может это неправда?
— Правда, Тамара. Правда.

Утром идем в военкомат. Ответ военный: «Когда привезут, тогда вам сообщим». Ждем еще двое суток. Звоним в Минск: «Приезжайте, сами заберите». Приезжаем, а в облвоенкомате говорят: «Его по ошибке увезли в Барановичи». Это еще сто километров, у нас автобус не заправлен. В Барановичах в аэропорту никого из начальства нет, рабочий день закончился. В будке сидит сторож:

— Мы приехали…
— Вон там, — показывает рукой, — какой-то ящик.

Посмотрите. Если ваш — забирайте.

В поле стоял грязный ящик, на нем мелом было написано: «Старший лейтенант Довнар». Я оторвала доску в том месте, где в гробу окошечко: лицо целое, но небритый лежит и не умыл никто, гроб маловат. Запах. Невыносимый запах. Наклониться, поцеловать нельзя… Так мне вернули мужа…

Я встала на колени перед тем, что было когда-то самым дорогим. Самым любимым…

Это был первый гроб в деревне Языль Стародорожского района Минской области. У людей — ужас в глазах. Никто не понимал, что происходит. Поднесла дочку попрощаться, ей было четыре с половиной года. Она стала кричать: «Папа черный… Я боюсь… Папа черный…». Опустили гроб в могилу. Не успели рушники, на которых опускали, вытащить, как вдруг — страшный гром и град, помню, град, как белый гравий на цветущей сирени, хрустит под ногами. Сама природа была против. Я долго не могла уехать из его дома, потому что здесь была его душа… Его отец и мать… Его вещи: стол, школьный портфель, велосипед… Я за все, что можно, цеплялась. Брала его вещи в руки… Все в доме молчали. Мне казалось, что мать меня ненавидит: я живу, а его нет, я выйду замуж, а ее сына не будет. Она — хорошая женщина, но в те дни она была безумная. Взгляд тяжелый-тяжелый… Теперь она говорит: «Тамара, выходи замуж». А тогда я боялась встречаться с ней глазами. Отец чуть с ума не сошел: «Такого парня угробили! Убили!». Мы с матерью его убеждали, что Петю орденом наградили… Афганистан нам нужен… Защита южных рубежей… Он не слушал: «Сволочи! Сволочи!».

Самое страшное было потом. Самое страшное… Привыкнуть к мысли, что мне не надо ждать, мне некого ждать. Но я долго ждала… Переехали на другую квартиру. Утром просыпалась мокрая от ужаса: «Петя приедет, а мы с Олеськой живем по другому адресу». Никак не могла понять, что я теперь одна и буду одна. Я три раза в день заглядывала в почтовый ящик… Ко мне возвращались только мои письма, которые он не успел получить, со штампом «Адресат выбыл». Я разлюбила праздники. Перестала ходить в гости. У меня остались только воспоминания. Вспоминалось лучшее… Самое первое…

В первый день мы с ним танцевали. Во второй — гуляли в парке. На третий день нашего знакомства он предложил выйти за него замуж. У меня был жених. Заявление лежало в загсе. Я сказала ему об этом. Уехал и писал письма большими буквами на всю страницу: «А-а-а-а-а! А-у-у-у!». В январе обещал: приеду и поженимся. А я в январе замуж не хочу. Я хочу свадьбу весной! Во Дворце бракосочетаний. С музыкой, цветами.

Была свадьба зимой, в моей деревне. Смешно и наспех. На Крещенье, когда гадают, мне приснился сон.

Маме утром рассказываю:

— Мама, я видела красивого парня. Он стоял на мосту и звал меня. На нем военная форма. Но когда я подошла к нему, он начал удаляться, удаляться и совсем исчез.
— Не выходи замуж за военного, одна останешься, — предсказала моя мама.

Он приехал на два дня.

— Пойдем в загс! — С порога.

В сельсовете посмотрели на нас:

— Зачем вам два месяца ждать? Идите за коньяком. Через час мы были мужем и женой. Метель на улице.
— На каком такси ты повезешь молодую жену?
— Сейчас! — Поднимает руку и останавливает трактор «Беларусь».

Во второй раз приехал в отпуск… Телеграмму не дал. Не предупредил. Квартира закрыта. У подруги день рождения, я — там. Он открыл дверь: громкая музыка, смех… Сел на табуретку и заплакал… Каждый день встречал меня: «Иду к тебе на работу, коленки дрожат. Как на свидание». Вспоминаю, как мы поехали на речку, загорали, купались. Сидели на берегу и жгли костер:

— Ты знаешь, как не хочется погибать за чужую родину.

А ночью:

— Тамарка, не выходи больше замуж.
— Почему ты так говоришь?
— Потому что я тебя очень люблю. И не представляю, что ты будешь с кем-то…

Иногда мне кажется, что я живу долго-долго, хотя воспоминания одни и те же. Я их наизусть выучила.

Дочка была маленькая, приходит из садика:

— Сегодня мы рассказывали про своих пап. Я сказала, что мой папа военный.
— Почему?
— Они же не спросили: есть он или нет? Они спрашивали, кто он.

Подросла. Когда я за что-нибудь на нее злюсь, советует:

— Выходи-ка ты, мамка, замуж…
— Какого бы ты хотела папу?
— Я хотела бы своего папу…
— А не своего какого?
— Похожего…

Мне было двадцать четыре года, когда я осталась вдовой. В первые месяцы подойди ко мне любой мужчина, тут же бы вышла замуж. С ума сходила! Не знала, как спастись. Вокруг прежняя жизнь: кто дачу строит, кто машину покупает, у кого-то квартира новая — нужен ковер, красная плитка для кухни… Красивые обои… Чужая нормальная жизнь… А я? А я — как рыба на песке… По ночам задыхаюсь от слез… Мебель я только сейчас стала покупать. У меня не поднимались руки печь пироги. Надеть красивое платье. Разве в моем доме может быть праздник? В сорок первом и сорок пятом у всех было горе, у всей страны. Каждый кого-то потерял. Знал, за что потерял. Бабы хором голосили. В кулинарном училище, где я работаю, коллектив сто человек. У меня одной муж погиб на этой войне, о которой другие только в газетах читали. Когда в первый раз услышала по телевизору, что Афганистан — наш позор, хотела разбить экран. В тот день я второй раз мужа похоронила…

Пять лет я любила его живого и уже восемь лет люблю мертвого. Может, я сумасшедшая. Я люблю его.

Жена

Вечный человек с ружьём

…Лежит на земле человек, убитый другим человеком… Не зверем, не стихией, не роком. Другим человеком… В Югославии, Афганистане, Таджикистане… В Чечне…

Иногда мелькает страшная мысль о войне и её тайном смысле. Кажется, что все сошли с ума, оглядываешься – мир вокруг вроде бы нормальный: люди смотрят телевизор, спешат на работу, едят, курят, чинят обувь, злословят, сидят на концертах. В нашем сегодняшнем мире ненормален, странен не тот, кто надел на себя автомат, а другой, тот, кто, как ребёнок, спрашивает, не понимая: почему же снова лежит на земле человек, убитый другим человеком?

Помните, у Пушкина: «Люблю войны кровавые забавы, и смерти мысль мила душе моей». Это XIX век.

«Даже уничтожив запасы всеобщей смерти, люди сохранят знание, как их снова создать, хода – к незнанию, неумению убить всех и вся – уже нет». Это у Алеся Адамовича. Это XX век.

Искусство веками возвеличивало бога Марса – бога войны. И теперь никак не содрать с него кровавых одежд…

Вот один из ответов, почему я пишу о войне.

Вспоминается, как у нас в деревне на Радуницу (день поминовения) уткнулась коленками в заросший холмик старушка – без слов, без слез, даже молитвы не читала. «Отойди девочка, не надо на это смотреть, – отвели меня в сторону деревенские женщины. – Не надо тебе знать, никому не надо». Но в деревне не бывает тайн, деревня живёт вместе. Потом я все-таки узнала: во время партизанской блокады, когда вся деревня пряталась от карателей в лесу, в болотах, пухла от голода, умирала от страха, была со всеми эта женщина с тремя маленькими девочками. В один из дней стало очевидным: или умрут все четверо, или кто-то спасётся. Соседи ночью слышали, как самая меньшая девочка просила: «Мамочка, ты меня не топи, я у тебя есточки просить не буду…»

Оставались зарубки в памяти…

В одной из моих поездок… Маленькая женщина, кутавшаяся летом в пуховую шаль и быстро-быстро выговаривающая, вышептывающая: «Не хочу говорить, не хочу вспоминать, я очень долго после войны, десятки лет, не могла ходить в мясные магазины, видеть разрезанное мясо, особенно куриное, оно напоминало мне человеческое, ничего из красной ткани шить не могла, я столько крови видела, не хочу вспоминать, не могу…»

Я не любила читать книги о войне, а написала три книги. О войне. Почему? Живя среди смерти (и разговоров, и воспоминаний), невольно гипнотизируешься пределом: где он, что за ним. И что такое человек, сколько человека в человеке – вопросы, на которые я ищу ответы в своих книгах. И, как ответил один из героев «Цинковых мальчиков»: «Человека в человеке немного, вот что я понял на войне, в афганских скалах». А другой, уже старый человек, в сорок пятом расписавшийся на поверженном рейхстаге, мне написал: «На войне человек ниже человека; и тот, кто убивает справедливо, и тот, кто убивает несправедливо. Все это одинаково похоже на обыкновенное убийство». Я с ним согласна, для меня уже невозможно написать о том, как одни люди героически убивают других… Люди убивают людей…

Но наше зрение устроено таким образом, что ещё до сих пор, когда мы говорим или пишем о войне, то для нас это прежде всего образ Великой Отечественной, солдата сорок пятого. Нас так долго учили любить человека с ружьём… И мы его любили. Но после Афганистана и Чечни война – уже что-то другое. Что-то такое, что для меня, например, поставило под сомнение многое из того, что написано (и мной тоже). Все-таки мы смотрели на человеческую природу глазами системы, а не художника…

Война – это тяжёлая работа, постоянное убийство, человек все время вертится возле смерти. Но проходит время, десятки лет, и он вспоминает только о тяжёлой работе: как не спали по трое – четверо суток, как таскали все на себе вместо лошади, как плавились без воды в песках или вмерзали в лёд, а об убийстве никто не говорит. Почему? У войны кроме смерти есть множество других лиц, и это помогает стереть главное, потаённое – мысль об убийстве. А её легко спрятать в мысль о смерти, о героической гибели. Отличие смерти от убийства – это принципиально. В нашем же сознании это соединено.

И я вспоминаю старую крестьянку, рассказывающую, как девочкой она сидела у окна и увидела, как в их саду молодой партизан бил наганом по голове старого мельника. Тот не упал, а сел на зимнюю землю, с головой, рассечённой, как капуста.

«И я тогда обожеволила, сошла с ума, – говорила и плакала она. – Меня долго мама с папой лечили, по знахарям водили. Как увижу молодого парня, кричу, в лихорадке бьюсь, вижу ту голову старого мельника, рассечённую, как капуста. Так замуж и не вышла… Я боялась мужчин, особенно молодых…»

Тут же давний рассказ партизанки: сожгли их деревню, её родителей – живыми, в деревянной церкви, и она ходила смотреть, как партизаны убивали пленных немцев, полицаев. До сих пор в памяти её безумный шёпот: «У них глаза вылазили из орбит, лопались; их закалывали шомполами. Я смотрела, и мне тогда становилось легче».

На войне человек познает о себе такое, о чем бы никогда не догадался в других условиях. Ему хочется убивать, нравится – почему? Это называется инстинктом войны, ненависти, разрушения. Вот этого биологического человека мы вообще не знаем, его не хватает в нашей литературе. Мы недооценили это в себе, слишком уверовав в силу слова и идеи. Добавим ещё, что ни один рассказ о войне, даже предельно честный, не сравнится с самой действительностью. Она ещё страшнее.

Сегодня мы живём в совершенно ином мире, не в том, что был, когда я писала свои книги о войне, и потому осмысливается все иначе. Нет, не придумывается, а передумывается. Можно ли назвать нормальной солдатскую жизнь в казарме, исходя из божественного замысла? От трагически упрощённого мира, в котором мы жили, мы возвращаемся к множественности вдруг обнаружившихся связей, и я уже не могу давать ясные ответы – их нет.

Почему же я пишу о войне?

Нашим улицам с их новыми вывесками легче поменяться, чем нашим душам. Мы сегодня не разговариваем, мы кричим. Каждый кричит о своём. А с криком лишь уничтожают и разрушают. Стреляют. А я прихожу к такому человеку и хочу восстановить правду того, прошедшего дня… Когда он убивал или его убивали… У меня есть пример. Там, в Афганистане, парень мне кричал: «Что ты, женщина, можешь понять о войне? Пишущая барышня! Разве люди так умирают на войне, как в книгах и в кино? Там они умирают красиво, а у меня вчера друга убили, пуля попала в голову. Он ещё метров десять бежал и ловил свои мозги… Ты так напишешь?» А через семь лет этот же парень – он теперь удачливый бизнесмен, любит рассказывать об Афгане – позвонил мне: «Зачем твои книги? Они слишком страшные». Это уже был другой человек, не тот, которого я встретила среди смерти и который не хотел умирать в двадцать лет…

Поистине человек меняет душу и не узнает потом сам себя. И рассказ как бы об одной жизни, судьбе – это рассказ о многих человеках, которые почему-то называются одним именем. То, чем я занимаюсь уже двадцать лет, это документ в форме искусства. Но чем больше я с ним работаю, тем больше у меня сомнений. Единственный документ, документ, так сказать, в чистом виде, который не внушает мне недоверия, – это паспорт или трамвайный билет. Но что они могут рассказать через сто или двести лет (дальше нынче и заглядывать нет уверенности) о нашем времени и о нас? Только о том, что у нас была плохая полиграфия… Все остальное, что нам известно под именем документа, – версии. Это чья-то правда, чья-то страсть, чьи-то предрассудки, чья-то ложь, чья-то жизнь.

В суде над «Цинковыми мальчиками», о котором читатель тоже прочтёт в этой книге, документ вплотную, врукопашную столкнулся с массовым сознанием. Тогда я ещё раз поняла, что не дай Бог, если бы документы правили современники, если бы только они одни имели на них право. Если бы тогда, тридцать – пятьдесят лет назад, они переписали «Архипелаг ГУЛаг», Шаламова, Гроссмана… Альбер Камю говорил: «Правда таинственна и неуловима, и её каждый раз приходится завоёвывать заново». Завоёвывать, в смысле – постигать. Матери погибших в Афганистане сыновей приходили в суд с портретами своих детей, с их медалями и орденами. Они плакали и кричали: «Люди, посмотрите, какие они молодые, какие они красивые, наши мальчики, а она пишет, что они там убивали!» А мне матери говорили: «Нам не нужна твоя правда, у нас своя правда».

И это правда, что у них своя правда. Так что же такое документ? Насколько он во власти людей? Насколько он принадлежит людям, а насколько истории и искусству? Для меня это мучительные вопросы…

Длинен путь от реальности к её овеществлению в слове, благодаря которому она остаётся в архиве человечества. Но с самого начала надо признать, что реальности в форме настоящего времени как бы не существует. Нет настоящего, есть прошлое или будущее, или то, что Бродский называл «настоящим продолженным временем». То есть реальность – это воспоминание. То, что было год назад, то, что было утром, или час, или секунду назад, – это уже воспоминание о настоящем. Это исчезнувшая реальность, оставшаяся или в памяти, или в слове. Но согласитесь, что память и слово – очень несовершенные инструменты. Они хрупки, они изменчивы. Они – заложники времени. Между реальностью и словом ещё находится свидетель. Три свидетеля одного события – это три версии. Три попытки истины…

Лидия Гинзбург, исследуя мемуары, обнаружила: чем талантливее мемуарист, тем больше он врёт, то есть, тем больше в них его воображения, чувств, интерпретаций, догадок. Так и мои герои, мои рассказчики – они талантливо заполняют описываемое событие своим отношением к нему, они как бы творят его. Более достоверны, скрупулёзны обычные люди, но я-то ищу рассказчика, который не просто живёт, а запоминает, как он живёт, потому что у обыкновенных людей другой грех – они не слышат музыки бытия, не чувствуют потаённого течения в наших днях высшего смысла, не улавливают многоликой связи между событиями, между рациональным и иррациональным.

И потому то, что называется материальностью документа, ткётся из многих голосов. Ощущение точности и отдельности рождает множественность… Из многих рассказов-версий, исповедей-версий рождается версия времени. Она складывается из всего пространства времени, изо всех его голосов. Версия – это скорее автопортрет души, а не реальности. Я так и определяю жанр, в котором работаю, – история чувств. Мой факт – чувство! От книги к книге складывается энциклопедия чувств, внутренней жизни людей моего времени. Тех поколении, которые я застала на излёте, тех, что прошли рядом со мною, и тех новых, чей приход, надеюсь, я ещё встречу… Получается одна книга о том, кто мы были, что называли добром, а что злом. Как любили. Почему убивали друг друга…

На экране телевизора я изо дня в день вижу, как выходят из домов, похожих на тот дом, в котором я живу, люди. Знакомые лица, знакомая одежда. Такие лица, одежду я каждый день встречаю на улицах… И тут же вижу на том же экране: лежит распоротый ножом или осколком такой знакомый человек. Вижу кровь. Вижу убитые дома. И убитых животных. Это так рядом… Это не отделено от меня даже графикой архивных снимков другого времени. Часто охватывает отчаяние. Отчаяние бессилия слова. Ты видишь, что миф для многих, для большинства по-прежнему правдивее и сильнее фактов и самого инстинкта жизни, самосохранения. Когда я сижу за письменным столом, я стремлюсь не только записать, восстановить, воссоздать действительность – хочу прорваться словом куда-то дальше. Чтобы это была и правда времени, и какая-то догадка о человеке вообще. Прорваться дальше. Куда дальше? Дальше слов… Это редко удаётся. А вот миф туда прорывается. В подсознание…

И когда мать, у которой государство забрало сына и вернуло его в цинковом гробу, исступлённо, молитвенно кричит: «Я люблю ту Родину! За неё погиб мой сын! А вас и вашу правду ненавижу!» – снова понимаешь: мы были не просто рабы, а романтики рабства. Только одна мать из тех ста, с которыми я встречалась, написала мне: «Это я убила своего сына! Я – рабыня, воспитала раба…»

Да, коммунистические, национал-патриотические газеты зовут людей на митинги под красные знамёна. Но было бы слишком просто, если бы во всем были виновны только политики. Море крови позади, бессчётно перекопана земля для братских могил. А палачей нет. Никто не признает в себе палача. Все жертвы… Одни говорят, что любят Родину, все делали во имя Родины (пусть она и отвечает – не потому ли столько слов о любви к ней?). Другие говорят, что лили кровь во имя идеи. И не знаешь, чего здесь больше: страха перед покаянием или неспособности к свободе? Принадлежать, отдаться власти, государству, раствориться, исчезнуть в нем – форма существования религиозного и военного общества. Мы были и тем и другим (если под верой, под религией понимать марксизм, как светскую форму религии). А то, насколько мы – военные люди, насколько наши представления о жизни и смерти военные, и не догадываемся.

Когда-то я была убеждена, что в правде надо идти до конца. И когда мне надо было написать, как после взрыва итальянской мины, красивой, как игрушка, от человека остаётся полведра мяса, я колебалась – надо или не надо это писать? И все-таки решила: надо! Идти надо до конца. Потому что чем проще и обычнее убивали люди, тем значительнее человеческая жизнь должна быть в искусстве, – говорила я себе. Сегодня, сейчас, – я колеблюсь. Я не знаю… Я сомневаюсь… Не находимся ли мы у роковой черты? Дальше – саморазрушение.

Я снова возвращаюсь к суду над своей книгой, но только потому, что это был слепок с наших душ. Когда десятки людей на улице возле здания суда сталкивались в непримиримой словесной схватке, это тоже была война. И она идёт до сих пор. Нам не нужна свобода. Мы не знаем, что это такое. Что с ней делать? В нашей истории нет ни одного поколения без военного опыта, без опыта убийства, а с опытом просто жизни. Мы или воевали, или вспоминали о войне, или готовились к ней. Мы никогда не жили иначе. Ко всему ещё мы – артельные, соборные люди. Не умеем жить отдельно… И отвечать каждый за себя, за свои грехи. Никогда так не жили…

Так о каком покаянии и очищении мы можем говорить? Хором поют на праздниках или в военном строю. А каяться надо в одиночку…

В страдании человек велик, а без него он часто просто мал. Я помню, как одна из моих героинь в книге «У войны не женское лицо» потрясла меня рассказом о том, как страшно было видеть после боя убитых – и тех, и других… Молодые… Они лежали рассыпанные, как картошка… Когда я дала почитать этой женщине её же рассказ, она все перечеркнула и принесла мне отчёт о своей военно-патриотической работе. «Это, – говорила она, – ты напечатай, а то я рассказывала тебе, чтобы ты поняла, как нам было страшно на войне». Она требовала своей правды, такой, как понимала её. Она хотела просто жизни. Но как объяснить, что это просто жизнь за пределами искусства? И своеволие автора лишь в одном – сделать это искусством.

Но под силу ли искусству весь ужас нашей жизни? Вслед за «афганским» с войны возвращается «чеченское» поколение. Человек с ружьём кажется вечным. Или наоборот: вечный человек с ружьём…

…Лежит на улице Грозного человек, убитый другим человеком. И в небо смотрит…

Мне говорят: «Поезжай и напиши об этом». А я не могу. Не могу уже видеть человека, превратившегося в нечеловека во имя каких-то государственно-племенных идей. Для меня нет идеи выше одной-единственной человеческой жизни. Мёртвый человек… Мёртвая птица… Мёртвый дом… Во имя? Помыть русские солдатские сапоги в индийских водах… Или качать чеченскую нефть… Не больны ли мы безумием? Разве нормальный, а не безумный человек может смотреть по телевизору и слушать каждый день по радио об убийстве: «За истёкшие сутки позиции федеральных войск обстреливались тридцать четыре раза, трое военнослужащих убиты, один ранен», «Противник на подступах к городу Гудермесу понёс крупные потери». Где-то в далёкой русской деревне ёкнуло материнское сердце… Крикнуло… Я была на одних таких похоронах… Хоронили молодого офицера, его привезли из Грозного. Плотное людское кольцо у свежевырытой могилы… Военный оркестр… Все молчали, даже женщины не плакали. Выступал генерал… Все те же слова, что и десять, и пятьдесят, и сто лет назад: о наших границах, о великой России, о мести, о ненависти, о долге. О долге убивать?! И только маленькая девочка беззащитно и наивно вглядывалась в красный гроб: «Папа! Папочка… Куда ты ушёл? Почему ты молчишь? Ты обещал вернуться… Я нарисовала тебе целый альбом… Папа, папочка, где ты?» Даже военный оркестр не мог заглушить её детского недоумения. И вот, как зверька, её отрывают от красного гроба и несут к машине: «Папа… Папочка… Па-а-а…»

Один нормальный человек был среди нас. Ребёнок.

А заговор взрослых продолжался. По древним ритуалам… Клятва. Салют.

Мы не воюем… А гробы в Россию уже идут из России…

И я пишу о войне…

[ad01]

Рубрики: Разное

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *