Истоки и основные черты

От святочного рассказа непременно требуется, чтобы он был приурочен к событиям святочного вечера — от Рождества до Крещенья, чтобы он был сколько-нибудь фантастичен, имел какую-нибудь мораль, хоть вроде опровержения вредного предрассудка, и наконец — чтобы он оканчивался непременно весело… Святочный рассказ, находясь во всех его рамках, все-таки может видоизменяться и представлять любопытное разнообразие, отражая в себе и свое время и нравы.

Н. С. Лесков. Жемчужное ожерелье

Традиция рождественского рассказа, как и всей календарной литературы в целом, берёт своё начало в средневековых мистериях, тематика и стилистика которых была строго обусловлена сферой их бытования — карнавальным религиозным представлением. Из мистерии в рождественский рассказ перешла трёхуровневая организация пространства (ад — земля — рай) и общая атмосфера чудесного изменения мира или героя, проходящего в фабуле рассказа все три ступени мироздания. Традиционный рождественский рассказ имеет светлый и радостный финал, в котором добро неизменно торжествует. Герои произведения оказываются в состоянии духовного или материального кризиса, для разрешения которого требуется чудо. Чудо реализуется здесь не только как вмешательство высших сил, но и как счастливая случайность, удачное совпадение, которые в парадигме значений календарной прозы тоже видятся как знак свыше. Часто в структуру календарного рассказа входит элемент фантастики, но в более поздней традиции, ориентированной на реалистическую литературу, важное место занимает социальная тематика.

В западной литературе

Иллюстрация к «Девочке со спичками» (1889)

Во второй половине XIX века жанр пользовался огромной популярностью. Издавались новогодние альманахи, подобранные из произведений соответствующей тематики, что вскоре способствовало отнесению жанра рождественского рассказа в область беллетристики. Угасание интереса к жанру происходило постепенно, началом спада можно считать 1910-е гг.

Основателем жанра рождественского рассказа в масштабах всемирной литературы принято считать Чарльза Диккенса, который в 1843 году опубликовал «Рождественскую песнь в прозе» о старом мрачном скряге Эбинейзере Скрудже (тот любит только свои деньги и не понимает радости людей, празднующих Рождество, но меняет свои взгляды после встреч с духами). В последовавших произведениях 1840-х годов («The Chimes» (1844), «The Cricket on the Hearth (1845), «The Battle of Life» (1846), «The Haunted Man» (1848)). В 1850-х годах Диккенс продолжил писать рождественские рассказы (часто в соавторстве с Уилки Коллинзом, публикуя их в своих журналах Household Words (с англ. — »Домашнее чтение») и All the Year Round (с англ. — »Круглый год»). Именно Диккенс связал рождественскую и социальную тематики, задал основные постулаты «рождественской философии»: ценность человеческой души, тема памяти и забвения, любовь к «человеку во грехе», тема детства. Традиция Диккенса была воспринята как европейской, так и русской литературой и получила дальнейшее развитие.

Сложившаяся со временем и ставшая традиционной схема рождественского рассказа предполагает нравственное преображение героя, которое должно происходить в три этапа (отражая три ступени мироздания); соответственно, и хронотоп такого рассказа обычно также имеет трёхуровневую организацию.

Ярким образцом жанра в европейской литературе принято считать трогательную «Девочку со спичками» Ханса Кристиана Андерсена.

Истоки русского святочного рассказа

Кожин С. Л. Святочное гадание. Соломаткин Л. И. Ряженые. 1873.

Празднуемые с 25 (а иногда и с 6 декабря, Николы Зимнего) декабря по 6 января (по старому стилю), вместе с Рождеством, Крещением, а начиная с Петра I и Новым годом, святки — фактически, главный из традиционных календарных праздников России, и, соответственно, именно святочный (рождественский) рассказ стал наиболее многочисленным и разнообразным жанром календарного текста. Этот праздник объединил в себе изначально языческую Коляду, христианские рождество и крещение и светский новый год: все эти традиции тесно переплелись, создав весьма многослойную святочную семантику соответствующих литературных и фольклорных произведений. В частности, время святок (особенно это касается второй их половины, часто называемой «страшной» неделей, в отличие от первой — «святой») считалось в народе временем разгула бесов и прочей нечисти, что приводит к появлению святочных страшных историй. Другой устойчивый мотив — святочные гадания, которые, с одной стороны, связаны с комплексом представлений о судьбе, и, зачастую, мотивом надежды на лучшее, а с другой, считались греховным и опасным занятием. Поэтому фольклорные святочные истории нередко носили инструктивный характер, говорили о том, как надо, а как нельзя себя вести человеку, если он сталкивается во время святок с инфернальными силами. При этом празднование святок носило карнавальный характер, где безудержное веселие, призванное, по принципу «как год встретишь, так его и проведёшь», воздействовать на будущее, сочеталось с ритуальным переодеванием (см. ряженые). Святочные игрища молодёжи были во многом направлены на выбор женихов и невест, тот же матримониальный характер носили и девичьи гадания.

Самым ранним произведением русской литературы, сюжет которого тесно связан со святками и опирается на карнавальную природу этого праздника, считается плутовская новелла «Повесть о Фроле Скобееве». Повесть зафиксирована в письменном виде, вероятно, во времена Петра I. Бедный дворянин Фрол Скобеев (в одной из версий Скомрахов, что является явной отсылкой к скоморохам), переодевшись в женское платье, проникает на девичью святочную вечеринку, где (в ходе игровой, «потешной» свадьбы) соблазняет дочь стольника, на которой «увозом» женится. В конце XVIII века переработанный вариант этой повести, до того распространявшейся исключительно рукописным способом, вошёл в сборник «Похождения Ивана Гостиного сына» Ивана Новикова под названием «Новгородских девушек святочный вечер, сыгранный в Москве свадебным». Иногда к святочным относят и повесть Карамзина «Наталья, боярская дочь», в которой сын опального боярина женится увозом на дочери царского любимца, и заканчивающийся тем, что царь прощает и приближает к себе пойманного жениха-похитителя, но при некотором сюжетном сходстве с «Фролом» и более поздними образчиками жанра, здесь явная связь со святками отсутствует.

Произведение, озаглавленное «Святочные рассказы» впервые появилось в русской печати в декабре 1826 года в журнале «Московский телеграф». Его написал издатель журнала Николай Полевой. «Святочные рассказы» Полевого воспроизводили русскую традицию, уже начавшую забываться в городах, когда старики в вечер святок рассказывали истории (былички и бывальщины), так или иначе связанные с этим праздником. , в частности литературные журналы, по своей природе связанные с календарём, частично взяли на себя ту роль, которую играла устная календарная словесность в русском фольклоре.

Место для календарной словесности нашлось на страницах далеко не всех журналов. Журналы, чья идеология тяготела к линейному, а не цикличному восприятию времени, направленные на будущие перемены, а не на сохранение традиции, куда большее внимание уделяли новостям и новинкам. При этом водораздел здесь никак не оказывается связанным с западнической или славянофильской направленностью издания. Календарный цикл, как правило, игнорируют «толстые журналы», издаваемые и теми, и другими (хотя для славянофилов календарная словесность чуть ближе), обращаются же к нему массовые журналы «для народа», каким, в частности, и был «Московский телеграф» Полевого. Расцвет жанра святочного рассказа в России на рубеже XIX-XX веков связан с ростом уровня грамотности и числа подобных изданий.

В классической русской литературе

Трутовский К. А. Колядки в Малороссии. Вторая половина XIX века.

Традицию устного календарного рассказа воспроизвёл Гоголь во многих из «Вечеров на хуторе близ Диканьки. Святкам в нём посвящена «Ночь перед рождеством». Эта повесть наполнена множеством достоверных, красочно описанных этнографических деталей народного праздника. Вмешательство нечистой силы здесь начинается с похищения чёртом звёзд и месяца: к наступившей в мире темноте добавляется метель, усугубляя хаос. Начиная с этого момента в повести начинают происходить фантастические события. Однако если в устных быличках вмешательство инфернальных сил часто кончается для героя плачевно (в лучшем случае он отделывается испугом), здесь кузнец (то есть носитель «мистической» профессии) и художник Вакула одерживает над чёртом победу. В течение XIX века эта повесть Гоголя приобрела в России репутацию классического, образцового святочного рассказа.

Была в России воспринята и частично переосмыслена и традиция Диккенса, благодаря которой в русский святочный рассказ уверенно входит тема собственно Рождества, лишь обозначенная, в связи с победой добра над злом, у Гоголя, и, как правило, отсутствовавшая у его современников. Если у английского писателя непременным финалом была победа света над мраком, добра над злом, нравственное перерождение героев, то в отечественной литературе нередки трагические финалы. Специфика диккенсовской традиции требовала счастливого, пусть даже и не закономерного и неправдоподобного финала, утверждающего торжество добра и справедливости, напоминающего о евангельском чуде и создающего рождественскую чудесную атмосферу.

Практически в любом рождественском рассказе происходит чудо и перерождение героя, однако в русской литературе жанр приобрёл более реалистичные черты. Русские писатели обычно отказываются от волшебства, сохраняя темы детства, любви, прощения, социальную тематику. Евангельские мотивы и основная жанровая специфика рождественского рассказа здесь сочетаются с усиленной социальной составляющей. Среди наиболее значительных произведений русских писателей, написанных в жанре рождественского рассказа, — «Мальчик у Христа на ёлке» Ф. М. Достоевского, цикл святочных рассказов Н. С. Лескова, рождественские рассказы А. П. Чехова (как, например, «Детвора», «Мальчики»).

В современной русской литературе

В советской литературе святочный рассказ теряет связь со ставшими «религиозными предрассудками» святками и Рождеством и превращается в рассказ новогодний. Одним из первых советских новогодних текстов стала «Ёлка в Сокольниках» — отрывок из очерка Бонч-Бруевича «Три покушения на В. И. Ленина» 1930 года, получивший известность в качестве самостоятельного рассказа для детей. Здесь Ленин, приехавший в 1919 году на детскую ёлку, выступает в роли традиционного Деда Мороза (см. также Лениниана). Традиционные темы святочного рассказа, такие как счастье, детство и ценность семьи, поднимает написанный в трагические для страны годы репрессий рассказ Гайдара «Чук и Гек». Хотя он и не содержит явного фантастического элемента, его отличает особая, сказочная атмосфера, сближающая его с традиционными рождественскими историями.

Однако само словосочетание святочный (или рождественский) рассказ в советской печати употреблялось исключительно в ироническом смысле, для обозначения чего-то очень сентиментального и/или далёкого от реальной жизни. Классические произведения рождественской тематики, такие как рассказ Чехова «Ванька» стали относить к детской литературе, литературоведы подчёркивали их социальную составляющую. Возрождения традиций жанра начинается в конце 1980-х годов, в печати начинают появляться как перепечатки святочных рассказов XIX и начала XX века, так и новые произведения с подзаголовком «святочный рассказ», издаются сборники таких рассказов.

Как пример современного рождественского текста может быть рассмотрен один из самых известных рассказов Людмилы Петрушевской «Чёрное пальто», в котором героиня, брошенная женихом и решившаяся на самоубийство, попадает в странное междумирье, где получает последний шанс изменить своё роковое решение. Хотя рассказ допускает и иное прочтение: в диапазоне жанров от баллады до детской страшилки, в нём достаточно заметна перекличка с «Девочкой со спичками» Андерсена, начиная с того факта, что и там, и там, имя героини остаётся не названным, и кончая коробком с несколькими спичками, ключевой для сюжета деталью, символизирующими спасение. Отсутствие явного хронологического указания на рождество (или, в осовремененном варианте, новый год) в «Чёрном пальто» (здесь говорится просто о зиме) достаточно характерно для современной рождественской прозы, нередко избегающей подобной конкретизации. При этом у Петрушевской есть все остальные характерные черты жанра: чудо, моральный урок, счастливый конец и нравственное перерождение героини, а также рассказчик, как самостоятельная инстанция. В рассказе «Мальчик Новый год», имеющем подзаголовок «нынешняя сказка» Людмила Петрушевская обратилась к жанру рождественского рассказа явным образом. Здесь её герои, «маленькие люди» своим неравнодушием сами совершают маленькое чудо, не дав случиться беде.

Страшные рассказы

Особую группу святочных рассказов в дореволюционной литературе составляли «страшные», или «крещенские рассказы», представляющие разновидность готической литературы ужасов. Истоки этого вида рассказа лежат в связанных с нечистью святочных поверьях и отражающих их быличках. В качестве раннего примера такого рода литературы можно назвать балладу В. А. Жуковского «Светлана», сон Татьяны в пушкинском романе «Евгений Онегин». В своих ранних рассказах Чехов юмористически обыгрывал условности этого жанра («Страшная ночь», «Ночь на кладбище»). К более серьёзным образцам жанра относятся «Чёртик» и «Жертва» А. М. Ремизова.

  1. Полное название: «История о новгородском дворянине Фроле Скобееве и о стольничьей дочери Нардина—Нащокина Аннушке»
  2. Какие либо биографические подробности, включая точные годы жизни или отчество об этом писателе не сохранились
  3. В России, в отличие от Англии и западного мира, и, в некоторой степени, Украины, рождество до середины XIX века было чисто церковным праздником, почти не влиявшим на светские традиции

Примечания

  1. 1 2 3 Шигарова Ю. В. От Диккенса до Гоголя. Новогодние традиции в литературе // Аргументы и факты — СтоЛичность. — 2013. — № 19 (49) за 18 декабря. — С. 4. (Проверено 9 января 2016)
  2. 1 2 Душечкина, 1995, Гл. 4. Святочный рассказ середины XIX века. 2. «Christmas Stories» Чарльза Диккенса и русский рождественский рассказ), с. 142-147.
  3. Макаревич О. В. Интерпретация идей западноевропейской христологии в творчестве Н. С. Лескова 1870-х — 1890-х годов // Вестник Ленинградского государственного университета им. А. С. Пушкина. — 2013. — Т. 1, № 4. — С. 13—23.
  4. Душечкина, 1995, Проблема календарной словесности, с. 10.
  5. 1 2 Душечкина, 1995, Гл. 1 Устные истории и литературный святочный рассказ, с. 26-29.
  6. Рак В. Д. Материалы к изучению сборника И.В. Новикова «Похождение Ивана гостиного сына, и другие повести и сказки» // XVIII век. Сборник 22 / Кочеткова Н. Д.. — СПб.: Наука, 2002. — С. 122-154. — ISBN 5-02-028528-5.
  7. Душечкина, 1995, Гл. 2 Святочная словесность XVIII века. 2. «Повесть о Фроле Скобееве», с. 56-64.
  8. Душечкина, 1995, Проблема календарной словесности, с. 6-15.
  9. Душечкина, 1995, Проблема календарной словесности, с. 15-17.
  10. Душечкина, 1995, Гл. 3. Святочная словесность первой трети XIX века. 4. “Святочная” фантастика 1820—1830-х годов (Н.А.Полевой, Н.И.Билевич, Н.В.Гоголь), с. 115-117.
  11. Душечкина, 1995, Гл. 4. Святочный рассказ середины XIX века. 2. «Christmas Stories» Чарльза Диккенса и русский рождественский рассказ), с. 143, 145.
  12. Плешкова О. И. Опыт филолого-исторического и методического комментария рассказа А. П. Гайдара «Чук и Гек» // Начальная школа. — 2007. — № 6. — С. 47-52.
  13. Душечкина, 1995, Судьба святочного рассказа в XX веке. Итоги и перспективы, с. 251.
  14. Душечкина, 1995, Судьба святочного рассказа в XX веке. Итоги и перспективы, с. 251-253.
  15. Козина Т. Н. Метаморфозы рождественского архетипа в современном рассказе // Известия высших учебных заведений. Поволжский регион. Гуманитарные науки. — 2012. — № 2 (22). — С. 84-90.
  16. Даниленко Ю. Ю. Трансформация жанра рождественского рассказа в современной литературе (Д. Быков, Л. Петрушевская) // Проблемы исторической поэтики. — 2014. — № 12. — С. 587-597.
  17. Петрушевская Л. С. Мальчик Новый год // Коммерсантъ. — 2007. — 20 декабря.
  18. Козина Т. Н. Тема Рождества в современной прозе // Известия Пензенского государственного педагогического университета им. В.Г. Белинского. — 2012. — № 27. — С. 292-295.
  19. Душечкина, 1995, Гл. 3. Святочная словесность первой трети XIX века. 1. Баллада В. А. Жуковского «Светлана» в общественном и литературном обиходе, с. 84-98.

Александр Куприн — Святочные истории

12 3 4 5 6 7 …57

СВЯТОЧНЫЕ ИСТОРИИ

В. И. Панаев

ПРИКЛЮЧЕНИЕ В МАСКАРАДЕ

(Истинное происшествие)

По мертвом как ни плачь, а он уже не встанет,

И всякая вдова

Поплачет месяц, много два,

А там и плакать перестанет.

Так сказано на счет женщин в одной из лучших басен г. Измайлова; но эту иронию, кажется, справедливее было бы отнести к нашему полу. Есть много женщин (и очень мало мужчин), для которых потеря любезного человека бывает незабвенною во все продолжение жизни, делает их несчастными в высочайшей степени и нередко доводит до гроба. Мужчина уже по самому образу жизни, по его гражданским обязанностям, разнообразию занятий, склонности к предприятиям всякого рода имеет тысячу средств к рассеянию, между тем как женщина, ограниченная в деятельности и цели своей жизни — более домашней, нежели публичной, — одаренная от природы сильною чувствительностию, живым и пылким воображением, выпивает до дна горькую чашу постигающих ее злоключений. Если ж иногда случается противное, если женщина, например, равнодушно переносит вечную разлуку с человеком, который, по-видимому, был для нее драгоценен, то одно приличие, сей неусыпный блюститель правил общежития и нередко надежный сподвижник самой нравственности, заставляет ее, по крайней мере, казатьсяогорченною, и сия необходимость (от которой мужчины вовсе почти освобождаются) бывает столь велика, что никакая вдова, легко забывающая потерю мужа, явно предающаяся шумным удовольствиям света, не избегнет строгого осуждения. Об ней не много скажут хорошего даже и те, для которых ее общество, ее любезность доставляют столько приятных минут; а избави Бог, если она молода и прекрасна, — тогда завистливые соперницы не пощадят ее нисколько.

Так точно случилось с Евгениею. Она имела достойного супруга, любила его, как говорили все, до безумия, была неутешною, когда жестокая чахотка похитила его из ее объятий; но по прошествии полугода,

Увидя в зеркале, что траур ей к лицу,

снова получила привязанность к жизни , которую начинала ненавидеть. «Я еще молода, — говорила она, помышляя о будущем, — не дурна собою; довольно богата; имею одного только сына — к чему же безвременно губить себя печалию о потере невозвратимой, добровольно отказываться от благополучия, на которое имею столько права? И оскорбится ли память моего супруга тем, что я хочу быть счастливою? Не сам ли он, умирая, просил меня поберечь себя для ребенка?»

Такие рассуждения вскоре подкреплены были советами некоторых приятельниц. Евгения иногда возражала, но всегда слушала их с тайным внутренним удовольствием: ей приятно было находить людей, которые в этом случае думали с нею одинаково.

По окончании траура — это было весною, притом в Петербурге — она переехала на дачу и радовалась, что удаление из города, освобождая ее на некоторое время от визитов, приятным образом продолжит искус ее, поможет ей в полной мере сохранить законы приличия. Но живописное местоположение дачи, близость оной к публичному гульбищу, прекрасная погода во все продолжение лета привлекали к Евгении, нарочно и мимоездом, множество знакомых. Сначала старались развлечь Евгению разными невинными забавами: играли в кружок, в веревочку; потом, в день ее именин, вздумали потанцевать. Сначала прогуливались только в роще, окружавшей мызу; потом уговорили Евгению ехать на Крестовский; спустя месяц — на известный великолепный праздник в Петергоф, а, наконец, по возвращении в город, стали приглашать ее в театр, на балы, на ужины, — словом, молодая вдова предалась совершенному рассеянию. Я не похвалю Евгении, но, впрочем, могла ли она не заметить, что красота ее — первый источник суетности женщин — обращала на нее общее внимание? Торжество женщин иногда стоит им очень дорого. Между тем как Евгения, пленяя всех мужчин любезностию своею и красотою, оживляя присутствием своим вечерние собрания, не видала, в чаду удовольствий, ничего предосудительного в своем поведении, коварная зависть следила ее на каждом шаге. Евгению скоро начали называть расточительною, ветреною, кокеткою, и — долго ли очернить имя молодой, прекрасной вдовы? — говорили даже, что она имеет подозрительные связи. Первое заключение было действительно справедливо: успехи ласкательства вскружили ей голову, — она жила совершенно для света, вовсе не думала о хозяйстве, редко заглядывала в колыбель сына и оправдывала себя тем, что он был еще слишком мал для ее попечений.

Муж Евгении имел друга, человека строгих, но честных правил. Ему в особенности не нравился новый образ ее жизни; а дурные на счет оного толки, оскорбляя честь покойного, огорчали его чрезвычайно. Он намекнул о невыгодах такого рассеяния, она отвечала холодною улыбкою; он советовал перемениться, она покраснела и с досадою перервала разговор; он повторил то же в другой, в третий, в четвертый раз — она рассердилась и просила избавить ее от скучных поучений. Нечего делать, доброжелательный друг увидел себя принужденным оставить дом, который привык столько почитать. Дела скоро вызвали его из Петербурга, и Евгения, узнав, что он поехал надолго, очень обрадовалась сей вести: его присутствие как будто связывало ей руки; теперь она могла свободно предаться склонности своей к рассеянию.

Прошел, может быть, год после отъезда Вельского. Евгения, продолжая веселиться и, от часу более, терять доброе свое имя, собралась однажды, на Святках, в публичный маскарад , где, при помощи великолепного наряда в восточном вкусе, надеялась пожать новые лавры на счет своих соперниц. В самом деле, костюм турчанки был ей чрезвычайно к лицу. Самые женщины не могли не признаться, что Евгения прелестна в этом наряде, а мужчины почти вслух ахали от восхищения. Торжествующая красавица была в самом лучшем, в самом веселом расположении духа, танцевала, говорила много остроумного, заводила речь с каждою интересноюмаскою. Но более всех привлек на себя ее внимание осанистый турка в богатом уборе. Его поклон и сходство в костюме подали Евгении повод думать, что это кто-нибудь из ее знакомых. Желая удостовериться, она преступила к нему с вопросами. Турка отвечал хотя отрывисто и холодно, но так умно, так выразительно, что Евгения занялась им совершенно. Нечувствительно вышли они из залы и очутились в отдаленной комнате дома, куда едва доходил отголосок музыки и где не было никого, кроме двух немцев, дремавших за стаканами пунша.

— Так вы находите, что я сего дня некстати весела, некстати одета с таким великолепием? — говорила Евгения, остановясь у зеркала и с улыбкою посматривая на маску.

Маска (маскарадным голосом). Думаю, что некстати. Вспомните, какой ныне день.

Евгения. Пятница. А, понимаю: постный день! не правда ли? Ха-ха-ха!

Маска. Некогда это был день рождения вашего супруга.

Евгения (смутившись).Ах! точно так… я совсем забыла… Но почему вы это знаете? Для чего вздумали огорчать меня таким напоминанием?

Маска. За несколько лет назад мне случилось проводить у вас этот день с большим удовольствием. Тогда вы, конечно, могли наряжаться и веселиться, а теперь этот день, кажется, приличнее было бы посвятить горестному воспоминанию о вашем супруге.

Евгения (покраснев).Вы говорите правду; но тон ваш становится слишком дерзким, и я не усомнилась бы назвать вас Вельским, если бы он был теперь в Петербурге. Скажите мне, кто вы?

Маска. Не любопытствуйте: вы будете раскаиваться. Лучше старайтесь более дорожить добрыми советами друзей и памятью вашего супруга.

Евгения. Но вы, сударь, не перестаете докучать мне. Что за наставления и по какому праву? (Язвительно.)Уж не посланник ли вы с того света?

Маска (переменив голос).Может быть, и так. Ваш образ жизни, дурные толки, которым себя подвергаете, тревожат прах вашего супруга. Станется, что дух его, незримо носящийся над вами, уже готовится к отмщению. Этому примеры бывали не в одних сказках. Понимаете ли меня?

Евгения. Боже мой! Звуки вашего голоса становятся мне знакомыми, похожими на… Вы меня ужасаете! Кто вы?

Маска. Наконец ты узнаешь меня, несчастная! Я вызван тобою из гроба, я пришел наказать тебя! Взгляни!

Незнакомец приподнял маску, и Евгения без чувств упала на пол.

Полусонные немцы, встревоженные ее падением, вскочили с кресел, закричали и едва приметили, как турка мелькнул в двери.

На шум и крик их вбежали многие из соседней комнаты; вскоре собрались туда знакомые Евгении; между ними, по счастию, случился доктор, с ланцетом в кармане. Евгении пустили кровь. Она мало-помалу пришла в себя и в несвязных словах объяснила приключение. Сказала, что в образе турки являлся к ней муж ее, что она слышала его голос, видела под маскою мертвую голову. Все поражены были ужасом, молча посматривали друг на друга, оглядывались на двери. Некоторые даже уверяли, что турка, попавшийся им в зале, вдруг исчез, отбежав несколько шагов; но швейцар и целая прихожая утвердили, что он сошел по лестнице, а полицейский чиновник видел, что он сел у подъезда в парную карету.

В дни Рождества весь мир, по-детски замирая в ожидании чуда, с надеждой и трепетом смотрит в зимнее небо: когда же появится та самая Звезда? Для самых близких и любимых, друзей и знакомых мы готовим рождественские подарки. «Никея» тоже приготовила своим друзьям замечательный подарок — серию рождественских книг.

С момента выхода первой книги серии прошло уже несколько лет, но с каждым годом ее популярность только растет. Кто не знает эти милые книжечки с рождественским узором, которые стали атрибутом каждого Рождества? Это всегда актуальная классика.

Топелиус, Куприн, Андерсен 405 ₽ 562 УЖЕ ПОКУПАЛИ Одоевский, Загоскин, Шаховской 438 ₽ 608 УЖЕ ПОКУПАЛИ Лесков, Куприн, Чехов 405 ₽ 562 УЖЕ ПОКУПАЛИ 405 ₽ 562 УЖЕ ПОКУПАЛИ

Казалось бы, что может быть интересного? Все произведения объединяет одна тема, но стоит только начать читать, как сразу понимаешь, что каждый новый рассказ — новая история, не похожая на все остальные. Волнующее торжество праздника, множество судеб и переживаний, порой тяжкие жизненные испытания и неизменная вера в добро и справедливость — вот основа произведений рождественских сборников.

Можно смело сказать, что эта серия задала новое направление в книгоиздании, заново открыла почти забытый литературный жанр.

Татьяна Стрыгина, составитель рождественских сборников Идея принадлежит Николаю Брееву, генеральному директору издательства „Никея“ — Он вдохновитель прекрасной акции „Пасхальная весть“: накануне Пасхи происходит раздача книг… А в 2013 году захотелось сделать особенный подарок для читателей — сборники из классики для духовного чтения, для души. И тогда вышли „Пасхальные рассказы русских писателей“ и „Пасхальные стихи русских поэтов“. Они сразу так понравились читателям, что было решено выпустить и рождественские сборники».

Тогда родились первые рождественские сборники — рождественские рассказы русских и зарубежных писателей и рождественские стихи. Так получилась серия «Рождественский подарок», такая знакомая и любимая. Из года в год книги переиздавали, радуя тех, кто не успел прочитать все на прошлое Рождество или захотел купить в подарок. А потом «Никея» приготовила читателям еще один сюрприз — рождественские сборники для детей.

Мы начали получать письма от читателей с просьбой выпустить еще книги на эту тему, магазины и храмы ждали от нас новинок, людям хотелось нового. Мы просто не могли разочаровать своего читателя, тем более что оставалось еще много неопубликованных рассказов. Так родилась сначала детская серия, а затем и святочные рассказы», — вспоминает Татьяна Стрыгина.

Старинные журналы, библиотеки, фонды, картотеки — весь год редакция «Никеи» трудится, чтобы на Рождество преподнести своим читателям подарок — новый сборник рождественской серии. Все авторы — классики, их имена на слуху, но встречаются и не столь известные авторы, которые жили в эпоху признанных гениев и печатались с ними в одних и тех же журналах. Это то, что проверено временем и имеет свою «гарантию качества».

Чтение, поиски, чтение и еще раз чтение, — смеется Татьяна. — Когда в романе читаешь историю о том, как празднуется Новый год и Рождество, часто по сюжету это не кажется главным моментом, поэтому не фокусируешь на этом внимание, а когда погружаешься в тему и начинаешь целенаправленно искать, эти описания, можно сказать, сами идут в руки. Ну и в нашем православном сердце история про Рождество сразу отзывается, сразу запечатлевается в памяти».

Еще один особый, почти забытый жанр в русской литературе — святочные рассказы. Они печатались в журналах, издатели специально заказывали истории знаменитым авторам. Святками называют период между Рождеством и Крещением. В святочных рассказах традиционно присутствует чудо, а герои с радостью делают трудную и прекрасную работу любви, преодолевая препятствия, а часто и козни «нечистой силы».

По словам Татьяны Стрыгиной, в рождественской литературе попадаются и рассказы про гадания, и о призраках, и невероятные загробные истории…

Эти рассказы очень интересные, но казалось, что к праздничной, духовной теме Рождества они не подходят, не сочетаются с другими рассказами, поэтому приходилось просто откладывать их в сторонку. А потом мы все-таки решили издать такой необычный сборник — «Страшные святочные истории».

В этот сборник вошли святочные «страшилки» русских писателей, в том числе и малоизвестных. Истории объединены темой Святок — загадочных зимних дней, когда чудеса кажутся возможными, и герои, натерпевшись страху и взывая ко всему святому, рассеивают наваждение и становятся чуть лучше, добрее и смелее.

Тема страшного рассказа очень важна с психологической точки зрения. Дети рассказывают друг другу страшилки, иногда и взрослые любят посмотреть фильм ужасов. Каждый человек испытывает страх, и лучше пережить его вместе с литературным героем, чем самому попасть в подобную ситуацию. Считается, что страшные рассказы компенсируют естественное чувство страха, помогают преодолеть тревогу и чувствовать себя более уверенно и спокойно», — подчеркивает Татьяна.

Хочется заметить, что исключительно русская тема — суровая зима, долгий путь на санях, который часто становится смертельно опасным, заметенные дороги, метели, бураны, крещенские морозы. Испытания суровой северной зимы дарили яркие сюжеты русской литературе.

Идея сборника „Новогодние и другие зимние рассказы“ родилась из пушкинской „Метели“, — отмечает Татьяна. — Это такая пронзительная история, которую может прочувствовать только русский человек. Вообще пушкинская „Метель“ оставила огромный след в нашей литературе. Соллогуб написал свою „Метель“ именно с аллюзией к пушкинской; Льву Толстому не давала покоя эта повесть, и он тоже написал свою „Метель“. С этих трех „Метелей“ начался сборник, потому что это интересная тема в истории литературы… Но в окончательном составе остался только рассказ Владимира Соллогуба. Долгая русская зима с крещенскими морозами, буранами и метелями, и праздники — Новый год, Рождество, Святки, которые приходятся на эту пору, вдохновляли писателей. И эту особенность именно русской литературы нам очень хотелось показать».

9 святочных рассказов для семейного чтения

Быстро-быстро, в весёлой суматохе, а порой и в утомительной суете, пролетели предновогодние дни. Отгремели последние детские утренники, школьники вышли на каникулы, куранты уже отсчитали 12 ударов, и вступил в силу Новый год. Конечно, забав и развлечений в эти дни предостаточно, но есть одно занятие, сегодня, к сожалению, за грохотом телевизора подзабытое. Это семейное чтение.

Не все произведения интересны одинаково каждому члену семьи. Но есть и такие. Обычно у них есть два свойства: большой талант, с которым они созданы, и событие, которому они посвящены. Рождество Христово ‒ это то, что определяет нашу грядущую, за рамки этой жизни выходящую судьбу. И святочные рассказы напоминают нам об этом.

Сельма Лагерлёф. «Святая ночь»

Знаменитая создательница «Чудесного путешествия Нильса с дикими гусями» называла своё детство очень счастливым. А всё из-за бабушки. Писательница вспоминает с большой любовью и её саму, и её чудесные сказки, истории и песни. «Святая ночь» ‒ небольшое произведение, где Лагерлёф пересказывает то, что звучало из уст бабушки.

Эту историю можно отчасти назвать апокрифом с явными фольклорными корнями, однако сути и смыслу События это ничуть не вредит. В ней рассказывается о человеке, который пришёл к пастуху, чтобы попросить немного углей ‒ ему нужно было согреть Жену и новорождённое Дитя. Мир жесток, как известно, но все преграды, встающие перед человеком, рассыпались в прах: не причинили ему вреда ни злые псы, ни брошенная палка, а овцы продолжали мирно спать, когда тот прошёл к костру по их спинам. Да и сами горячие угли он унёс прямо в своём плаще.

Недоумевающий пастух спрашивает его, как такое могло произойти. «Я не могу тебе этого объяснить, если ты сам не видишь», ‒ говорит человек.

И это главное в коротком, неспешном рассказе писательницы. Она словами своей бабушки напоминает нам, что рождественское чудо совершается каждый год, и загорается звезда, и ангелы славят Бога. И очень, очень важно, чтобы наши глаза (а я думаю, речь идёт о духовном зрении) увидели, а сердца восприняли это чудо.

Иван Шмелёв. «Рождество»

Это, пожалуй, самые известные воспоминания о празднике. И хороши они тем, что их можно читать буквально с младенчества, лет с пяти, и с удовольствием возвращаться к ним в любом возрасте. Удивительный, ни на что не похожий язык писателя, который мыслит и живописует по-детски образно, находит отклик в каждой душе. И пусть мы далеки от атмосферы богатого патриархального купеческого дома, где рос Ванечка, сложно не полюбить тот волшебный и вместе с тем такой настоящий мир его детства.

Обычно дети, особенно те, которым регулярно читают книги, чутко улавливают эту атмосферу, их не смущает обилие устаревших понятий и явлений в тексте, тем более что это может быть поводом к обстоятельному разговору с родителями.

Если ребёнок готов к такому разговору, можно пояснить ему, что писатель обращается к своему сыну, что живут они во Франции, и Шмелёв очень скучает по оставленной Родине и хочет, чтобы мальчик понял, как хороша была та, потерянная для него навсегда, Россия.

Александр Куприн. «Чудесный доктор»

Этот, что называется, хрестоматийный святочный рассказ раскрывает праздник ещё с одной стороны: он говорит о милосердии. О том, как человек, у которого множество дел, и семья, и гостинцы в руках для детишек, вдруг проникается бедой совершенно неизвестного и совсем несимпатичного человека. И важен здесь не только факт помощи бедствующей семье, но и то, что благодеяние это сделано, можно сказать, инкогнито. Ведь только на следующий день, получая лекарство от аптекаря, Мерцалов узнаёт, что его благодетель ‒ знаменитый военный хирург Николай Иванович Пирогов.

Этот рассказ ‒ хорошая основа для разговора о милосердии, о безвозмездной помощи, о том, почему, по слову Господа, «пусть левая рука твоя не знает, что делает правая» (Мф. 6, 3–4).

Николай Лесков. «Христос в гостях у мужика»

Это глубокий и красивый, но сложный рассказ: детям он будет понятен, наверное, лет с 12, да и то с соответствующими родительскими комментариями.

Христианство ставит перед нами задачу, до него неведомую: не просто простить, но и полюбить врага

Здесь тема милосердия углубляется и усложняется: герой должен не просто оказать милость, а оказать её своему кровному врагу. «Кому много дано, с того много и спросится» (Лк. 12, 48) ‒ Лесков подтверждает эту истину, рассказывая об очень благочестивом человеке, живущем по-Божески, любящем Бога, но не готовом к встрече с Ним. Потому что христианство ставит перед нами задачу, до него неведомую и неподъёмную для человека: не просто простить, но и полюбить своего врага.

«Христос в гостях у мужика» ‒ рассказ о чуде, которое, с одной стороны, можно житейски объяснить, а с другой ‒ остаётся только дивиться непостижимости Божьего Промысла, Его путей. Это настоящий святочный рассказ с очень счастливым и глубоким финалом: невольно задумываешься, а кто же получил милость ‒ тот, кто просил, или тот, кто оказал её?

Василий Никифоров-Волгин. «Серебряная метель»

Мальчик из рассказа Никифорова-Волгина необыкновенно тонко чувствует атмосферу праздника. Он живёт в простой, но очень верующей семье, у него мудрые, вдумчивые родители, и Рождество он воспринимает не как давно прошедшее событие, а как то, что совершается вот здесь, прямо сейчас:

«Я долго стоял под метелью и прислушивался, как по душе ходило весёлым ветром самое распрекрасное и душистое на свете слово ‒ ‟Рождество”. Оно пахло вьюгой и колючими хвойными лапками».

«Отец, окончив работу, стал читать вслух Евангелие. Я прислушивался к его протяжному чтению и думал о Христе, лежащем в яслях: ‟Наверное, шёл тогда снег, и маленькому Иисусу было дюже холодно!” И мне до того стало жалко Его, что я заплакал».

Это ещё один детский взгляд на Рождество ‒ в отличие от шмелёвского Ванечки из богатого московского дома, герой книжки ‒ сын сапожника. Но ощущение праздника у него такое же ‒ хрупкое, веками происходящее вечное Чудо.

Чарльз Диккенс. «Рождественская песнь в прозе»

Что сделали мы хорошего? Кого порадовали, кого обнадёжили, кого оттолкнули?

История преображения души старого скряги Скружда от английского классика известна многим. Однако, перечитывая её, мы снова и снова размышляем над плодами жизни ‒ и не только героя книги: над плодами жизни своей собственной. Что сделали мы хорошего? Кого порадовали, кого обнадёжили, кого оттолкнули? И есть ли что-то, чего уже не исправить?

Однако Диккенс утверждает, что исправить можно многое, даже то, что, кажется, предопределено. Об этом звонят весёлые колокола, и смех в гостиной, куда пришёл с поздравлением мистер Скрудж после своего ночного видения, ‒ тоже об этом.

«Рождественскую песнь» можно перечитывать каждый год ‒ она не надоедает. А можно делать это вместе с детьми, открывая им и сокровища английской литературы, и возможности изменения человеческой души.

Надежда Тэффи. «Сосед»

Святочные рассказы бывают разные. Не всегда в них можно найти описание праздничной службы, ёлки, подарков и колядок. Не всегда в них рассказывается о помощи бедным и обездоленным. Главное в произведениях о Рождестве Христовом ‒ это дух праздника: дух любви, объединяющий людей, пусть даже из разных стран.

Сосед ‒ это четырёхлетний французский мальчик, который ходит к соседям ‒ «лярюссам». Они любят гостей, всегда их угощают, поют удивительные песни и варят не менее удивительный суп ‒ борщ. Русский Пэр Ноэль, хоть и живёт далеко на Севере, приносит подарки всем детям, даже тем, кто плохо начистил свои башмаки.

Удивительно светлая, хоть и грустная, история о дружбе русской эмигрантки и маленького француза Поля, в которой каждый, кто внимательно её прочитает ‒ и ребёнок, и взрослый ‒ найдёт что-то своё.

Сергей Дурылин. «Четвёртый волхв»

Помните героя «Войны и мира» Платона Коротаева, который транслировал ту самую народную правду? Может быть, с точки зрения науки она не имеет оснований, зато в ней есть важный, глубинный смысл. В рассказе Дурылина старушка-няня утверждает, что поклониться Христу шли четыре волхва. Последним был «русский человек, хрестьянин», который заблудился в лесу, «и дар, что Богу нёс, у него отняли злые люди».

» ‒ Няня, а что он принесёт, четвёртый, Младенцу-Христу, если дойдёт из леса?

‒ А хлебушка, милый, ‒ отвечала старушка. ‒ Что же у русского крестьянина есть, кроме хлебушка?»

Поразительный по своей глубине и поэтичности рассказ, с огромным уважением и любовью повествующий о благочестии старой няни, о любви к родившемуся Богомладенцу.

Джеймс Хэрриот. «Рождественский котёнок»

Небольшой рассказ знаменитого писателя-ветеринара о происшествии, случившемся в Рождество. Хэрриот был не только большим специалистом в своём деле, но и верующим человеком. Он, как никто, чувствовал Божию любовь не только к людям, но и к «братьям меньшим».

Это грустный и светлый рассказ о любви ‒ настоящей, деятельной, которую могут проявлять животные. Об удивительно умной и самоотверженной кошечке, успевшей перед тем, как её не стало, спасти и принести человеку своего малыша.

Хэрриот мастерски соединяет в своём рассказе атмосферу праздника, тонкие и ироничные наблюдения за животными и их хозяевами и глубокие размышления о жизни, о связи событий обыденных и духовных.

Рубрики: Разное

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *