Русских националистов сажают сотнями за нарушения уголовного кодекса или для отчетности. Один москвич, ему еще нет тридцати, лишился свободы надолго. Он осужден по обвинению в тяжком преступлении с мотивом межнациональной ненависти. Поступок не вызывает одобрения и, тем более, не взывает к повторению. Грубо говоря, бытовое последствие злоупотребления брутальным обликом скинхеда. Говорят, потерпевший, выходец из региона, где восходит солнце, просил суд не наказывать парня строго.

Бутырская тюрьма встретила националиста обилием мусульман, не выветрившимся ГУЛАГом и оперативной разработкой. Проводила этапом на зону, где сначала бьют, а потом дают отсидеть срок. До возвращения домой еще года лагерей, а за плечами незаконченное высшее образование и совершенное знание трех иностранных языков. Такая вот фабула интервью.

Мы, журналисты, не любим материалы, целиком основанные на анонимности источника. Но это интервью читатель прочтет, не узнав имя собеседника. Так вот получилось: человек, не имеющий общественного признания, и чей суд прошел тихо, не желает получить по шапке от ФСИН. Тем не менее, мы нашли текст заслуживающим обнародования. Бутырская тюрьма – часть городского ландшафта, а добыть информацию было непросто.

— В тюрьму ты попал, подозреваю, не случайно?

— Изначальная причина лежит в легкомысленном поступке. На улице произошел инцидент; итог: возбуждено уголовное дело по статье 111 УК РФ (нанесение тяжких телесных повреждений). Дело было никому не нужно, пылилось, пока некоторые органы случайно не узнали о моей причастности к нему. Для силовиков я уже был «интересным персонажем» проявлявшим активность по части поддержки «узников совести». Органы взяли меня на карандаш, я находился в зоне пристального внимания ФСБ и ЦПЭ. Преступление стало для них подарком.

Достаточно активно я сотрудничал с инициативами по поддержке «узников совести», помогал родственникам известных радикалов, неугодных властям, например Веронике Королевой. Тогда я уже знал, какие жесткие условия создаются для моих единомышленников в неволе: пресс-хаты, давление органов и концлагеря ФСИН. Никола Королев, осужденный на пожизненное лишение свободы, поведал, какого сидеть на зоне особого режима для смертников. Когда он был в карцере, там температура равнялась нулевой, а отношение сотрудников колонии такое, что приходилось прилагать нечеловеческие усилия для сохранения собственного достоинства.

После меры пресечения, в «Бутырке” я был отправлен в оперативную разработку: началось многомесячное давление. Цель – вымучить оговоры на себя и добиться сотрудничества с органами, для слива им информации о движение.

— И как пришло дело к приговору?

— Сломать меня не удалось, все мои друзья, кстати, занятые легальным национализмом, ходят на свободе. Изначально по делу я шел не один, но «подельника» уговорили свернуть на дружбу со следствием, и он исчез из разряда обвиняемых. Благодаря «другу», мне, скажем так, утяжелили фабулу обвинения. Следствие и суд шли с грубыми нарушениями, кстати, ими же размахиваемых, статей – УК и УПК. Разбор кассационной жалобы был формальностью; я готов к этапу на зону.

— «Бутырка” пользуется дурной славой. Здесь получали признательные показания у националистов, пытали нацболов, арестанты вскрывали вены, в том числе и девушки, как Василиса Ковалева….

— Сами сотрудники тюрьмы, как правило, не занимаются пытками, но любят периодически «отрываться». Меня один раз вывели из камеры два опера, один – чеченец, второй – дагестанец, и протянули в пустой камере резиновыми палками. А так, приходят опера с ЦПЭ или иной структуры, и заказывают «черные» пресс-хаты или вывозят человека к себе. Например, Евгения Краснова, которого осудили по сфабрикованному делу о драке с антифа у клуба Tabula Rasa (http://rusplt.ru/society/society_4438.html), забирали на «Петровку-38”. Там дико прессовали, били десять дней. Рецидивы «недопустимых методов следствия» – постоянно. Часто националистов сажают в камеры к не русским, где им достается за свои взгляды, если они слабее и не умеют сохранить чувство собственного достоинства.

— Националистов прилично сидит?

— Далеко не мало, но по соотношению с общим числом заключенных, конечно, нас немного. В том году заехали футбольные фанаты, несколько человек; бригада Яна Лютика ездила на суды; еще сидят: Никола Королев и Олег Костарев, Евгений Краснов со своими «подельниками». Думаю, несколько десятков человек. Так-то через Бутырку прошли сотни политзэков: националисты, нацболы, есть народ и по «Болотному делу”.

— Межнациональная напряженность на «Бутырке” присутствует?

— В тюрьме все поменялось с начала двухтысячных. Порядка половины заключенных на «Бутырке” – «цветные», кавказцы у руля, и националистам сложно находиться в таких условиях. Слабые духом ломаются, начинают пресмыкаться, чтобы выжить. При взаимной поддержке политических можно сидеть вполне достойно. Жить можно при любых условиях – даже этих. Кстати, официально рукоприкладство в тюрьме под запретом; когда происходит насилие, всегда допустимо подключить «вора», правда, все зависит от способностей вести жесткий диалог. Не отказываться от своих убеждений, что расценивается как слабость, а жалости уголовный мир не знает.

Впрочем, негативное отношение уже не только к нашим узникам, а к любому, кто, заехав в тюрьму, имеет «черного» потерпевшего, без разницы по какому уголовному делу. Таких русских подтягивают на разговор, который часто может закончиться неблагородной ролью в иерархии камеры.

— Как «правые» ломаются в тюрьме, как все происходит?

— В движении есть определенные приспособленцы или слабые духом люди, которые, заехав волей случая, меняют шкуру. Их прессанут в камере, они отказываются от взглядов, включают заднюю. Например, есть тут такой, молодой. На него конкретно надавили в одной хате, он начал намаз читать. Когда его перебросили в другую камеру, я его нашел и отписал – ты, правда, исламом страдаешь? Он в ответ, что просто прикалывался. Зеленый флаг ему в руки. Не думаю, что мыши на свободе сердцем поддерживали идеи, нет – отдавали дань моде. Тюрьмы и лагеря проводят чистку наших рядов.

— Порядочно «не русских» садятся за изнасилования. Правда, что к ним весьма терпимое отношение?

— И да, и нет. С одной стороны – практически не «обижают» насильников и педофилов, исключения крайне редки. Есть воровской запрет на «петушение». Но в общих камерах их с ходу принижают до шнырей и травят. Могут сломить с хаты, а такой в любой камере попадает в шерсть. Но администрация чаще закрывает насильников в спецблок, где они прохлаждаются вместе в трехместных хатах. Большинство сексуальных преступников чувствуют себя комфортно, а потом уезжают на «красные» лагеря, где их никто не трогает. Даже больше: маньяки идут в зоновский актив, такие на хорошем счету у ФСИН и пьют кровь с обычных зеков.

Естественно, «гастролерам» не нравится, что их землякам приходится сидеть приниженно, но из-за отголосков тюремного уклада, выработанного еще русскими людьми, они вынуждены соблюдать правила.

— Многие утверждают, что среднеазиатский криминал теснит кавказский.

— Из-за воровской иерархии таджики и узбеки не имеют пока возможностей применить численное превосходство, как на воле, где они вытесняют в криминале кавказцев. Но влияние их невероятно растет, посмотрим на ситуацию через год-два.

— Почему националисты занимают непонятную ступень в тюрьме? Если в США националисты способны навязывать традиции окружающим, то в России – выживать.

— Элементарно: изначально заключенным навязаны воровские законы, регламентирующие верховенство криминала. Плюс большинство профессиональных уголовников, кто заправляет взаперти, кавказцы и азиаты. Нацменьшинства крайне враждебно настроены к нам. Разумеется, от полного беспредела нас ограждают незначительные остатки «понятий», созданных русскими в далекие годы. Есть отдельный момент, как еще не разрушенное арестантское единство. Мы находимся в тюрьме и должны сосуществовать вместе. Тут жизнь отличается от вольной, как и отношения между людьми.

Так-то, к сожалению, стойких националистов мало, чтобы переломить ситуацию и устроить верховенства белых братств. Приезжие с каждым годом все больше подавляют тюрьму своей массой. Безусловно, при достойном поведении, взаимной дипломатии, есть шансы продвигать свою идеологию.

— Что за «Ассоциация белых военнопленных и политзаключенных” у вас там возникла?

— Взаперти идейные националисты становятся еще более крепкими, поддерживают связь и солидарность друг с другом. Радикалы далеки от карикатурного образа нацистов, что показывают на телевидении. Мы те, кто с европейским самосознанием в лучшем понимании этого слова. Под этим я понимаю верность традиции и культуре, национальным корням, что показывает наше поведение взаперти. Тюремные сложности преодолимы, если в тебе есть изначальная гордость, а не поза.

«Ассоциация белых военнопленных и политзаключенных” создана Н. Королевым в 2012 г., это первая глобальная попытка консолидировать наших политзэков. Деятельность Ассоциации курируется людьми, которые сидят в «Коридоре смертников”, иначе – «ПЖ продоле”. Координация крайне сложна, проблематично оперативно действовать, нет «дороги» к обычным камерам, телефонов. Например, информация о начале голодовки в том году (http://nazaccent.ru/content/5620-v-butyrke-russkie-nacionalisty-posle-izbienij.html), против избиений ОМОНом, дошла до меня с большой задержкой. Ассоциацию я считаю величайшей инициативой – помощь узников другим узникам. Альтернатива всем тем организациям для помощи заключенным, которые создаются на воле свободными людьми. Ведь, к сожалению, некоторые начинают спекулировать по помощи узникам, поднимая этим свой авторитет в глазах движения.

— В СИЗО хоть что-то меняется на волне разговоров ФСИН о гуманизации?

— Что-то делают, но только внешне, не затрагивая сути. Например, убрали проблему переполнения с камер, когда люди спали в две-три смены. Кое-где даже спилили вторые ярусы у коек. Обещанных «евро» метров, правда, нет, например, я нахожусь в хате размером 9 на 3 метра, в ней 14 шконарей, частью пустующих. Не думаю, что у фсиновцев что-то изменилось в сознании. Отношение к заключенным осталось таким же, как и раньше. Неугодных системе подвергают давлению, особенно, неизвестных в обществе. Например, к националистам постоянно превышают допустимые полномочия.

— Что слышно про проверки Общественной наблюдательной комиссии?

— Про заходы правозащитников из ОНК я слышал, лично не видел, сидел, помню, тогда в карцере. Правозащитники действительно влияют на тюремную атмосферу и действия администрации, ведут работу по улучшению быта. Руководство СИЗО их побаивается. Но проблема в том, что наблюдатели из ОНК не могут обойти все камеры. Если есть спецзаказ из органов, администрация плюнет на любых правозащитников, и тебя будут прессовать. Для меня правозащитники такие полумифические персонажи, которые кому-то что-то делают.

— Что хуже «Бутырки”?

— Тюрьма далеко не худшее изоляционное место в России, особенно столичная, далее приходят годы зоны. Что происходит в «красных» лагерях, а таких большинство, – ад, люди ходят как зомби по струнке. Нечеловеческие условия в колониях особого режима, где сидят осужденные на пожизненное: их пытают и нет связи с вольным миром, кроме двух свиданий в год. Администрация творит, что хочет.

Националистов из Москвы стараются упекать в дальние регионы с «красными» зонами. По сути, возрождена практика совковой 58-й статьи, и мы для системы не просто нарушающие закон, а враги государства. Нас этапируют в жесткие командировки: Карелия, Киров, Курск, Смоленск, Саратов, иногда в Челябинск, страшное место. В Карелию уехал Дима Чечкин с «НСО-Север”, имея 20 лет строгого режима на плечах. Карельские зоны – омерзительные, жестко бьют, ломают в карантине, и спокойно загоняют в «обиженку». «Красный» ГУЛАГ, где ходят строем. Дай бог нашим парням на красных зонах сил и терпения дождаться свободной России.

Полегче сидеть в Рязани, Тамбове, Коломне, Липецке и Туле. Правда, всегда есть проблема: можно попасть в черную зону, и вскоре туда пришлют новое начальство с ГУФСИН, для ломки. Изменить зону легко: вывозят всех сопротивляющихся режиму, замораживается колония, вводится ОМОН и начинаются избиения карантина.

— Пункт назначения этапируемому зеку администрация «Бутырки” сообщает?

— Место назначения, как правило, узнается на сборке, когда уже сидишь на вещах, или еще хуже, на этапе, когда людей высаживают из «Столыпина” по пути следования состава. Сборка – место такой редкой возможности пересечься с большим количеством людей, узнать новости или увидеть людей близких по убеждению. Одновременно, где устаешь до крайности. На сборке сидят 4-7 часов, тьма людей спрессованных как кильки в банке. Ни повернуться, ни встать. Сборка встречает и провожает арестантов.

Делается для того, что избежать волнений. Раньше, если осужденные узнавали, «куда» их будут гнать, то вскрывали вены и животы в СИЗО. Если человек прознает, что ему подготовили, например, Карелию, он все сделает, чтобы избежать этапа. Ведь условия пребывания в Карелии очень сложные, а учитывая запредельные сроки, которые теперь лепят.… Проще в тюрьме истечь кровью, чем страдать годами.

— Каков твой национализм, так и не спросил в начале беседы?

— У меня есть определенные политические взгляды, понимание, что в стране надо менять все – прогнившее и деградированное. Мы живем во времени, когда надо что-то делать, с каждым годом мы теряем страну. Путинская РФ не имеет будущего: все будет кончено в течение ближайших десяти лет. Мы должны жить ради продолжения нашего рода, а не удовлетворения общества потребителей. Наши люди на воле обязаны найти общий консенсус, а не губить движение, которое и так задавлено до крайности.

— Как видится «движение» из неволи?

— В целом, по движению творится непонятно что. Ситуация печальная, как и многое другое. Распространены бессмысленные конфликты между тусовками и идеологическими направлениями. Каждый человек имеет право на определенное мировоззрение, что не должно быть камнем преткновения внутри движения. Вольный движ испытывает огромные организационные проблемы. Дохрена народа сидит, другие стучат, куча маргиналов. Работа с общественностью не отлажена. Либералы сплоченнее и набирают обороты. Но почему-то взгляды и предпочтения остаются у националистов проблемой, когда наша страна рушится. Учитывая сложившуюся реальность, грызня и одновременная толерантность к стукачам добивает.

Действительно ли в учреждениях системы ФСИН дела обстоят так, как описала Надежда Толоконникова? Могут ли представители Церкви, общественные организации или кто бы то ни было повлиять на ситуацию? Отвечают тюремные священники.

И осужденным, и сотрудникам мы должны помочь прийти ко Христу

Протоиерей Иоанн Каледа, настоятель храма Живоначальной Троицы на Грязех, старший священник СИЗО-3 (Краснопресненской пересыльной тюрьмы) в Москве:

Протоиерей Иоанн Каледа

— Если бы священники ставили задачу поменять систему ФСИН, нас бы давно попросили из этих учреждений. Мы ходим туда, чтобы окормлять тех, кто там отбывает наказание, и сотрудников — они тоже находятся за решеткой, годы работы в колонии накладывают на человека отпечаток. И осужденным, и сотрудникам мы должны помочь прийти ко Христу.

Конечно, поскольку мы имеем личные контакты с руководством, можем подводить людей к тому, чтобы нравы в учреждении как-то смягчались, к осужденным относились человечней, но диктовать свои условия мы не вправе. А если кто-то из священников попробует диктовать, то, скорее всего, лишится возможности заниматься тем, ради чего он и поставлен на тюремное служение, служение трудное и ответственное, необходимое, повторяю, и осужденным, и сотрудникам.

Что касается нарушений, то расправы с одними заключенными руками других я не исключаю. Всегда в тюрьмах были люди, которые близки к администрации, и те, кто для облегчения своего положения готов пойти на что угодно, особенно если ему намекнут, что на это не только закроют глаза, но ему еще и поблажка будет.

А вот в том, что осужденные работают по 16 часов, сомневаюсь. Нужно поспрашивать. Я более 5 лет посещаю ИК-14 в Мордовии, но никогда конкретно не расспрашивал о режиме, питании, бытовых условиях, об отношениях с начальством. Опять же потому, что это не функция священника.

Чем ревностней относится священник к своему служению, тем выше его авторитет в учреждении, и благодаря этому авторитету он может способствовать оздоровлению обстановки. А публично говорить о тех или иных недостатках, с которыми он сталкивается, приходя в эти учреждения, священник, на мой взгляд, не должен — ведь это может поставить под угрозу его главное служение.

Не навредить

Протоиерей Михаил Резин, клирик Знаменского собора города Ардатова Нижегородской области, помощник благочинного Ардатовского округа Выксунско-Павловской епархии, руководитель сектора по взаимодействию с пенитенциарными учреждениями Выксунско-Павловской епархии, духовный руководитель Центра реабилитации «Вера. Надежда. Любовь», руководитель организации «Витязи»:

— Священники, окормляющие пенитенциарные учреждения, могут помочь конкретным лицам, которые отбывают там наказание, походатайствовать за них. Но изменить систему мы не можем. Руководство колоний и тюрем воспринимает священника как гостя, которому позволено туда приходить, но не более того.

Соблюдаются ли права заключенных, во многом зависит от конкретных личностей на местах, потому что система закрытая, и отследить, что там происходит, очень сложно. Правда, постоянно бывают прокурорские проверки, и мне непонятно, почему, если в Мордовской колонии есть нарушения, об этом не было сказано прокурору, а заявлено только сейчас. То, что нарушения есть, я вполне допускаю. Но рассказ про 16-часовой рабочий день мне кажется фантастическим. Ни разу не слышал я о таком.

Закрывать глаза на нарушения, если о них точно известно, нельзя. Но надо понимать, что если говорить об этом напрямую, называть конкретные имена, мы рискуем навредить и тем, кто там сидит, и тем, кто туда приходит. Человеку не из системы очень легко закрыть доступ в эти учреждения. При желании для этого найдется тысяча способов, в том числе и для того, чтобы священник не мог приходить к осужденным. Поэтому надо действовать осторожно, чтобы никому не навредить.

Священники не могут ничего изменить в пенитенциарной системе

Протоиерей Александр Степанов, председатель отдела по благотворительности Санкт-Петербургской епархии, духовник Центра социальной адаптации имени святителя Василия Великого:

Протоиерей Александр Степанов

— Ни священники, ни общественные организации не могут ничего изменить в пенитенциарной системе. Это очень жесткая и закрытая система, сформировавшаяся в советские годы, и она работает по своим правилам, которые ей выгодны. Конечно, если говорить с официальным представителем системы, он скажет, что существующие порядки правильны и законны, и формально вы ни к чему не сможете придраться. Но жизнь в этих учреждениях далека от того, что декларируется.

Священник может смягчить нравы в учреждении, которое окормляет, вдохновить людей на терпение, наконец, помочь им найти духовный смысл в своих страданиях. Многие заключенные, которые приходят в церковь, говорят: «Слава Богу за то, что меня посадили, иначе я совершил бы еще более ужасные преступления». Но такая оценка заключенным своего положения не отменяет того факта, что система эта бесчеловечна, а с точки зрения воспитания и перевоспитания неэффективна. Единственное, что она делает — запугивает: хочешь еще к нам попасть — продолжай в том же духе.

На этом запугивании все и держится, хотя люди, которые имеют не одну ходку, часто чувствуют себя там как дома. Многократные рецидивисты или люди с деньгами имеют возможность получить там исключительные условия. Несвобода в любом случае тяжела, но они живут в этой несвободе лучше большинства заключенных, которые не могут «купить» себе привилегии.

Мы не замахивались на всю систему, но пытались что-то изменить в малой ее части, которая касается несовершеннолетних. Многолетние неутешительные наблюдения за жизнью в Колпинской воспитательной колонии, которую я окормляю, привели к мысли попытаться внедрить в воспитательный процесс и сами правила жизни осужденных принципы, которые давали хорошие результаты в работе с условно осужденными подростками в нашем центре святителя Василия Великого. Попытка эта закончилась полным неуспехом — нам даже не дали всерьез начать.

В обсуждаемом второй день письме говорится, что в мордовской колонии заключенных заставляют работать по 16–17 часов. Я в своей практике никогда с таким не сталкивался. Более того, когда я служил во взрослых колониях, а служил я там более десяти лет до 2000 года, была проблема с работой для заключенных. Они изнывали от безделья, слонялись из угла в угол, как звери в клетке, и выясняли отношения друг с другом. Не исключаю, что есть колонии, где делают упор на трудотерапию и заставляют заключенных работать вдвое больше положенного, но, повторяю, мне такие примеры неизвестны.

Что касается расправы с одними заключенными руками других, то в наших тюрьмах это норма жизни. Один из главных пороков системы — передача административных полномочий самим заключенным. Раньше это было фактически легализовано. Заключенные, которые претендуют на УДО или улучшенные условия содержания, должны были проявлять общественную активность, вступать в так называемые секции. Так вот, существовала секция дисциплины и порядка. Начальство говорило, что надо поработать с таким-то заключенным, и «спортсмены» из этой секции «учили» жизни непонятливых известным способом. Не просто с одобрения начальства, но по его прямому указанию.

Уже достаточно давно эти секции отменили, но остается множество командных должностей для заключенных — бригадиры, отрядники и т. п., то есть актив, прикормленный начальством, который с успехом продолжает заниматься «воспитательной» работой. Об этом я слышал всюду, где приходилось служить.

Думаю, что если священник начнет активно протестовать против нарушений, невольным свидетелем которых становится, его, скорее всего, лишат возможности приходить в такие учреждения. Просто просигналят в епархию, что батюшка ведет себя странно, дайте нам другого.

Не думаю, что архиерей станет портить отношения с властями ради того, чтобы тюрьму окормлял именно этот священник. В лучшем случае его вызовут и объяснят, что это не наше дело, а наше дело — Богу молиться. Действительно, священник может облегчить положение людей, утешить их, вразумить, помолиться. И это там, несомненно, нужно. Наверное, разумнее для священника проинформировать правозащитные организации о том, что в такой-то колонии имеют место серьезные нарушения, но вряд ли он должен брать непосредственно на себя правозащитные функции. Если действовать в этом русле, то очень быстро можно лишиться возможности бывать в колонии. И люди останутся даже без пастырского утешения.

Подготовил Леонид Виноградов

Радио Свобода писало о пытках и сексуальных унижениях в пермской ИК-9. Герой статьи освободился и рассказал нам свою историю.

Дмитрию Сергееву 31 год, 14,5 из них он провёл за решёткой. Родом Дмитрий из посёлка Куеда, что между Пермью и Уфой, его родителей лишили родительских прав, его отправили в Куединский детдом, оттуда он в 14 лет первый раз попал в тюрьму: «Первый срок – угонами занимался. Машины разбирали, продавали в автосервисы на запчасти», – рассказывает Дмитрий. В 18 лет Сергеев освободился, поехал обратно в детдом, но он оказался закрыт. По закону сиротам полагается жильё, но в очередь Дмитрия не поставили, он написал заявление в Департаменте соцзащиты, но квартиру получить не успел: «Месяц, второй без жилья жил. У друзей. Где-то приходилось снимать. На работу меня никуда не брали, я снова начал заниматься угонами, кражами. Меня опять посадили». Через три года он снова вышел, снова пошёл в соцзащиту, но его заявления на квартиру не нашли, велели писать по новой. Он написал, а через пару месяцев снова сел – за грабёж. Освободился, когда ему было 28, снова пошёл в соцзащиту, заявления опять не нашли, написал ещё раз и снова сел – за кражу. В октябре Сергеев освободился в четвёртый раз, но на этот раз уехал в Москву – при помощи ассоциации независимых правозащитников Gulagu.net, которая и опубликовала видео, на котором завхоз первого отряда в ИК-9 Алексей Лопаткин бьёт Сергеева по губам членом – переводит в касту «обиженных». Сейчас он ищет работу и жильё, в тюрьму больше не хочет.

По жизни в ШИЗО

Дмитрий Сергеев в ИК-10, декабрь 2016 г.

«Малолетка» – колония для несовершеннолетних обычно становится криминальной школой, здесь «воровские» порядки чтут особенно скрупулёзно. «Я никогда не работал с администрацией, я шёл по жизни (то есть был «мужиком», уважал «воровские» законы. – Прим.), определённые у меня рамки были, я с ними разговаривал не как сейчас на «будьте любезны», а я с ними в принципе-то и не разговаривал», – вспоминает Дмитрий. Администрации ИК-10, где он отбывал предыдущий срок, такое поведение не понравилось. «Мне дали сначала ШИЗО 15 суток, потом ещё 15 суток и ещё. Отказывался выполнять какие-либо мне неприемлемые работы: убирать территорию, ходить с метёлкой, это не приветствовалось , потому что это административное, кто идёт по жизни, для того не должно быть приемлемым идти работать, стучать на кого-то. И мне дали переводом в СУС (строгие условия содержания. – Прим.). Я в СУСе пробыл месяцев шесть, и мне дали ПКТ (помещение камерного типа. – Прим.) на три месяца, потом ЕПКТ – год одиночки. Я приехал на «Красный лебедь» (знаменитая «красная» ИК-11. – Прим.), 8 месяцев я просидел в одиночке, потом меня привезли на ИК-13, там посмотрели моё личное дело: не, такой им человек не нужен, они меня отправили на ИК-37. Там от меня тоже отказываются, меня вывозят на ИК-40, там меня принимают и дают ПКТ опять». Затем Сергеева отправили в ИК-9, где заместитель начальника колонии по безопасности и оперативной работе («зам по БОРам») предложил ему подписать договор с администрацией и стать сексотом. «Он меня вызывает из СУСа, говорит: «Сергеев, пойдёшь ко мне работать завхозом? Прямо сейчас тебя выпущу из СУСа». Я говорю: «Нет, мне не по жизни идти работать завхозом». Зам по БОРам пообещал устроить ему «прожарку», и в июне 2014 года Сергеев оказался в ЛИУ-2 Омской области – лечебном исправительном учреждении для мужчин, зависимых от алкоголя или наркотиков. По словам Дмитрия, ни алкоголя, ни наркотиков он не употреблял, заявление на лечение его заставили написать задним числом. «Меня по алкоголю туда привезли лечиться. Там я понял, что я совершил глубокую ошибку. Там люди здоровье оставляют, – рассказывает Дмитрий. – Как мы приехали в колонию, нас выгрузили, и сотрудники с нами говорили дружелюбиво. А потом, когда проводят шмонать, они заводят в ПКТ, там продол (коридор) – что мне кинулось в глаза, там было идеально чисто, всё беленькое, в Перми у нас не так. Я понимаю, что хорошего здесь не жди. Я не знал даже, что это лечебное учреждение. За нами двери закрываются, и из камер выбегают все в чёрном, маски-шоу, реально, как спецназ, и все с дубинами. Это всё зэки были. И нас просто начали забивать. Без причины. Нас было человек 15, этих больше было. Там сопротивляться бесполезно, там сотрудники стоят, смотрят. Зэки все в масках. Они так же потом с тобой в лагере находятся, так же этап приходит: допустим, мы чай пьём, и ты – раз, резко ушёл, я не знаю, куда ты ушёл. А ты этап встречаешь, а я даже об этом не знаю. Мы друг о друге не знаем, кто где работает, это только сотрудники знают».

Брали одеяло, мочили, расстилали на полу, за один конец провод привязывали и на массу кидали к батарее, другой провод в розетку втыкали. Осужденного связывали, кидали на это одеяло

«Потом раздели полностью, поставили на растяжку, часа два нас так держали. Голыми. Потом привели нас в карантин. Всё обращение было там… То есть ломали всех осужденных изнутри. Сначала надо было сломать их внутреннее я. Всё обращение было – «пидор», там, всяко унижали, оскорбляли. Кто слово говорил, их у тебя на глазах забивали прямо, в санчасть уносили».

«Там тебя или опустят, или электричество приматывали к интимным местам, или брали одеяло, мочили, расстилали , за один конец провод привязывали и на массу кидали к батарее, другой провод в розетку втыкали. Осужденного связывали, кидали на это одеяло. Ожогов никаких не остаётся, а он, как змея, ничего сделать не может. Или в ведре топят, люди сознание теряют, их откачивают и снова туда. Рвут связки на руках, люди кружку взять не могут. У меня человек был, он вот так вот кружку брал и пил через трубку».

«Унижали сексуально, это всё на глазах : кого-то в толчок головой засунут, кому-то членом по губам водят, по лицу. Это всё делают зэки. Сотрудники там на тебя даже голос не повышают, я вообще их редко видел».

Они там стоят и во всё горло кричат ПВР – правила внутреннего распорядка. Целый день

Лечения при этом, по словам Сергеева, никакого не было: «Чтобы кого-то там лечили, чтобы кому-то давали таблетки, я не видел. Я задавал вопрос, а они говорят: «Мы тут можем лечить и воздухом».

Дмитрий подписал договор о сотрудничестве, остаток срока проработал завхозом. «Когда я пришёл в СУС, они там стоят и во всё горло кричат ПВР – правила внутреннего распорядка. Целый день. Только промежуток у них на прогулку. Прогулка была простая: вышли, построились по три человека в ряд и маршируют. Я не могу дать тебе сигарету. Я должен был подойти к завхозу: разрешите обратиться; разрешите, я дам ему сигарету, или разрешите, я чаю с ним попью. Я когда туда пришёл, я всё это отменил. Они у меня читали ПВР только два часа в день, с 9 до 11. Раньше они смотрели один канал – новости. Я начал им DVD включать, они начали фильмы у меня смотреть, чифир пить, курить, давать друг другу сигареты. Главное, чтобы была чистота и порядок. Я им говорил: «Визуально всё создаём «.

Тюрьма не по карману

Когда Сергеев получил свой последний срок, он сначала попал в пермскую ИК-40, работал там завхозом столовой, но потом из-за конфликта с «блатными», которым он отказывал в продуктах сверх нормы, его перевели в злополучную ИК-9. Тут он сразу стал завхозом первого отряда, впрочем, с этой должности его сместили, когда в колонию попал тот самый Алексей Лопаткин. «Сидит он по 162-й , он и раньше работал погонялой: ломал осуждённых, избивал, опускал. Он приехал с ИК-10, его вывезли по безопасному месту. У него там конфликтная ситуация возникла, он там тоже опускать начал людей, и до блатных дошло, его пришлось вывезти, а то бы бунт начался».

Дмитрий Сергеев после освобождения

Вся жизнь в ИК-9, по словам Сергеева, построена на поборах. Хочешь спать на нижней шконке – заплати 1500 рублей в месяц, 500 рублей в месяц – за пользование мобильником. Телефоны время от времени изымают при обысках и продают через завхозов отрядов, сам Дмитрий дважды покупал телефоны у завхоза Лопаткина. Если кого-то наказывают за найденный телефон, в протоколе пишут другие причины: нарушение формы одежды или курение в недозволенном месте – чтобы избежать расследования того, как этот телефон попал в колонию. 6 октября осуждённый Мамаев залез на обзорную вышку, откуда угрожал спрыгнуть, если в колонию не приедет прокурор. «Там башня высотой с девятиэтажку, – рассказывает Дмитрий, ставший свидетелем инцидента. – Он слезет на половину, кричит, потом обратно залезет. Он кричит про коррупцию: что я покупаю у завхоза сотовый телефон, мама отправляет последние деньги с пенсии, чтобы я был с родными на связи, тут же через два дня приходят сотрудники, у меня его забирают. Его должны уничтожить, а завхоз его просто продаёт другим. На этой почве он залез. И деньги у него вымогали. Прокурор приехал, они договорились, написали отписку, что он больной, его в психушку утащили».

Готовят грязно, постно. Кожура от лука, чешуя, картошка практически не чищенная

2000 рублей в месяц стоит дополнительное питание, впрочем, по словам Сергеева, «лишние» продукты – с кухни, те, что не доходят до тарелок заключённых. «Кормят плохо. Приходишь в столовую, там вонь стоит, невозможно есть. Готовят грязно, постно. Кожура от лука, чешуя, картошка практически не чищенная. Каша по утрам овсяная, тоже не чищенная, с камнями, хрустит на зубах. Привезли, допустим, мясо. Хорошее мясо вырезают, в сторону убирают. Кости в общий котёл кидают, а хорошее мясо на мясорубках проворачивают, котлеты делают, беляши делают, это всё продают осужденным», – рассказывает Дмитрий. Для оплаты используется Киви-кошелёк. По словам Дмитрия, завхоз столовой, его земляк, за время отсидки успел построить на родине двухэтажный дом. Сергеев уверяет, что жаловался на ситуацию с питанием начальнику ИК-9 Селиму Абдурахманову, но тот посоветовал ему не лезть не в своё дело.

Деньги собирают или «блатные», или завхозы. В частности, в отряде Дмитрия эта обязанность лежала на Лопаткине, с которым Дмитрий пользовался одним Киви-кошельком. По его словам, только в сентябре через этот счёт прошло около 97 тысяч рублей, Лопаткин выводил их на другие счета, но Дмитрий не сохранил номеров телефонов, чтобы можно было понять, есть ли среди получателей сотрудники колонии. Всю информацию о переводах Сергеев рассказал на допросах, в том числе сотруднику УСБ ФСИН подполковнику Швецову. Уголовного дела по данным фактом возбуждено не было, ГУФСИН пока ограничилась проверкой.

Завхоз погоняла

Они с утра ушли и работают до 12 часов ночи, до полпервого, и реально работают. Если откажутся, им будет очень плохо

Завхоз Лопаткин стал массово переводить заключённых в касту «обиженных», с которыми другие заключённые, «мужики» и «блатные», не могут вступать в физический контакт (хотя их дозволено бить и потенциально можно даже изнасиловать), живут они в том же бараке, но в отдельных секциях. «Для меня это ад. Они выполняют всю грязную работу: территории чистят, канализацию чистят, уборки на них. Запретные зоны чистят, они постоянно грязные, постоянно умотанные, они с утра ушли и работают до 12 часов ночи, до полпервого, и реально работают. Если откажутся, им будет очень плохо. Будут бить, создавать какие-то плохие условия. У них есть смотрящий за петухами, который это всё будет делать. Они работают за УДО, просто молча работают, это как рабсила». Обычно в эту категорию попадают те, «кто на воле баловался гомосятиной», впрочем, куннилингус на зоне считается таким же тяжким проступком. Можно скрывать свою ориентацию, но если информация просочится, тебя отправят в «петушатник», предварительно избив.

Алексей Лопаткин

Осуждённые за сексуальное насилие, по словам Сергеева, обычно оказываются между «обиженными» и «мужиками»: «Ему просто говорят: «Живи своей жизнью, не лезь к мужикам, не лезь к петухам, но приноси какую-нибудь пользу в общую массу». Это если они виновны: тюрьма отвечает российским реалиям и по всем «стрёмным» статьям «блатные» проводят своё следствие – смотрят приговор, экспертизы. «Экспертизы, допустим, есть, не было там, допустим, полового сношения, а его всё равно судят и дают ему 13 лет. На одних словах. Такие есть. Сразу видно, что липа какая-то. И таких много, я могу перечислить даже фамилии», – говорит Дмитрий. Алексей Лопаткин этими правилами пренебрёг и стал отправлять в «обиженные» всех осуждённых по 131-й и 132-й статьям УК, так что если в обычном отряде в 100 человек обычно есть человек 15 «обиженных», то в первом отряде Лопаткина на 190 заключённых «обиженных» было 46. Все свои действия, по словам Дмитрия, завхоз Лопаткин согласовывал с замом по БОРам Сергеем Пантелеевым, в том числе решение о «переводе в обиженные» самого Дмитрия – за то, что жаловался начальству на вымогательство.

Они сначала бьют, а потом спрашивают: «Ты Лопаткин?» – «Нет, не я», – «Что ты обманываешь?»

Основной сдерживающий фактор здесь не законодательство РФ, а воровские правила: главное, чтобы «блатные» не узнали, поэтому почти сразу после экзекуции Сергеева поместили в психиатрическое отделение, снова попросив его написать заявление с просьбой о лечении. Сергеев отказался, а видеозапись его унижений, сделанная для отчёта перед начальством, всё равно попала к «блатным». 22 сентября, на следующий день после издевательств над Сергеевым, они вломились в барак первого отряда и стали избивать всех подряд: «Они были в состоянии алкогольного опьянения. Они сначала бьют, а потом спрашивают: «Ты Лопаткин?» – «Нет, не я». – «Что ты обманываешь?» Они переломали там много народу, телевизор сломали о голову заключённого Волкова, его в реанимацию потом увезли. А Лопаткин закрылся в карантине. Когда они им сказали, что он в карантине, они пошли все в карантин. Там сидит всегда сотрудник администрации. Ему говорят: «Открывай», он говорит: «Не открою». Там железная дверь, можно только изнутри открыть. Они давай ломать дверь. Там находился зам по БОРам Пантелеев, это он всё видел. Пантелеев говорил: «Мужики, успокойтесь, пожалуйста, хватит, хватит». Они ему отвечали: «Ты до этого довёл, во всём виноват ты». Сергей Пантелеев, видя, что карантин не отстоять, попытался договориться с лидером группы «блатных», что дверь откроют, но зайдёт туда только один человек. Лидер пообещал, дверь открыли, но внутрь ворвалась вся толпа, Лопаткина сильно избили. После его этапировали в другую колонию. По словам Дмитрия, он теперь «сидит в петушатнике», а процедуру «опускания» самого Сергеева «блатные» признали юридически ничтожной.

Суицид свидетелей

После того, как видео обнародовала ассоциация Gulagu.net, сначала было возбуждено уголовное дело в отношении завхоза Лопаткина и его помощников, а потом и против «неустановленных должностных лиц» в ИК-9 – но только за халатность. Ситуация в самой ИК при этом, судя по всему, мало изменилась: 15 октября заключённый из касты «обиженных» Иван Жужгов повесился на швейном производстве в колонии. По сведениям источников интернет-издания 59.ru, в день суицида он должен был расплатиться с «блатными» по карточному долгу. Дмитрий рассказывает, что Жужгов всегда был спокойным и крайне вежливым человеком: «Они на швейке реально получали копейки. Он ко мне подходит, я знаю, что у него зарплата в этот день, а он подходит, просит чай. Отказа в насущном никогда не должно быть: в сигаретах, в чае – неважно, кто ты. Я никогда не отказывал. Если у меня есть, я давал. Я ему говорю: «У тебя ж сегодня зарплата?» Он говорит: «Мне даже на пачку сигарет не хватает, вот зарплата».

17 октября новое ЧП – заключённый Фистов вскрыл себе вены. «Это свидетель по моему делу, – говорит Дмитрий. – Его по всем вопросам допрашивали. Сам он тоже обиженный, он хотел давать показания против начальника, против них всех. Он реально не боялся, говорил: «Я скажу всё, меня только вызовут». Управление ФСИН по Пермскому краю обвинило Фистова в демонстративном шантаже, заявив, что жизни его опасность не угрожает.

Другие, менее смелые осуждённые, предвидят возможные последствия и показания против администрации давать опасаются: «Я перед освобождением подошёл, спросил: «Почему вы молчите?» Они мне: «Дим, ты понимаешь, мне ещё два года сидеть, мне ещё 9 лет сидеть. Если бы нас куда-то вывезли с данной колонии, мы бы дали все показания», – ответили ему. Вывозить и допрашивать свидетелей никто пока не собирается. Как и менять систему.

Советуют, как вести себя на зоне и перед судом лучше, чем адвокаты. И еще умеют бороться с гомосексуализмом. Почему служить в тюрьме тяжело, – «Городу 812» рассказал глава Отдела по тюремному служению Петербургской епархии протоиерей Олег СКОМОРОХ.
Поверь, побойся, попроси
– Сколько верующих и сколько храмов в петербургских тюрьмах?
– Всего храмов одиннадцать. Они есть во всех городских изоляторах и колониях. Постоянные общины при этих храмах состоят из 20–30 заключенных.

– Почему так мало верующих в тюрьмах? По статистике, в Петербурге, например, около 70% горожан – православные.
– По данным всероссийской переписи осужденных (она проходила в 2009–2010 годах), 67% заключенных назвали себя православными. Это сравнимо с количеством верующих на свободе. Но мы говорим о тех, кто ведет жизнь воцерковленных христиан: соблюдает посты, регулярно посещает церковь, исповедуется. Таких и в миру мало – порядка 5–7 процентов.

– Каков штат тюремных священников?
– Сейчас места лишения свободы в Петербурге окормляют около 20 священников, закрепленных за каждым СИЗО или колонией. Для них это – постоянное послушание, так как не любой священник может служить в тюрьме.

– Чем тюремное служение отличается от обычного? Вы не чувствуете опасности, находясь среди преступников?
– Нет, потому что нахожусь внутри храма, и сотрудники охраны сопровождают священника постоянно. И по моему мнению, есть что-то особенное в молитве, которая совершается именно в тюремном храме. Люди, пришедшие сюда, прилагают существенный труд, чтобы попасть на службу. Основные постулаты уголовного мира: не верь, не бойся, не проси. Те, кто ходят в церковь, по сути, бросают вызов этому миру. Они говорят, что веруют. Что обращаются к Богу с просьбами. И что у них есть страх Божий. Их в тюрьме – горстка по отношению к огромной массе остальных заключенных. Большинство из которых живут по принципу: человек человеку – волк.

– Воцерковленным на зоне сложнее живется?
– Не думаю, что к ним относятся с особым уважением или угнетают. Но человек, если уж объявил себя на зоне верующим, то должен вести себя соответствующе постоянно. А это непросто. Ему же иначе другие зэки скажут: «Что ж ты в карты сел играть? Чифир заварил? Как же так?»

– Посещение храма может ускорить освобождение или добавить «плюсик» к характеристике?
– Да. В соответствии с рекомендациями по работе комиссий по социальным лифтам, если осужденный состоит в религиозной организации, это может облегчить ему режим пребывания: чтобы его перевели в колонию более мягкого режима или условно-досрочно освободили.

– Зэки используют религию в корыстных целях, например, чтобы быстрее освободиться?
– Естественно, могут использовать, и я встречал таких. Но мы надеемся, что человек будет посещать храм сперва, возможно, с корыстной целью, а потом изменит мировоззрение. Когда я служил в следственном изоляторе, там был человек, которому за тяжкое преступление грозило лишение свободы более чем на 10 лет. Это был не первый его срок. Как человек сильный, волевой, он старался сразу стать авторитетом, чтобы занять достойное место в тюремной иерархии и обеспечить себе спокойную жизнь в последующие годы. В то же время он стал приходить в храм, приглашать священника в камеру. Следствие шло более трех лет. За это время камера, где он сидел, стала православной. Он, как человек с авторитетом, завел порядок, которому следовали все остальные ее обитатели, а камера была большая – на 15–20 человек. Там были иконы, ежедневные утренние и вечерние молитвы. Заключенные готовились к исповеди и причастию, соблюдали постные дни, не сквернословили, не смотрели телевизор, не били друг друга, не играли в азартные игры. Камеру даже администрация стала называть «православной».

– То есть, авторитет принуждал камеру к православию?
– Точно не было такого! Для меня это тоже был очень важный вопрос. Я и камеру несколько раз посещал. Ее же подследственные не могут выбирать по собственной воле. Туда мог попасть и мусульманин, и неверующий. Этот человек всем говорил: «Мы здесь матом не ругаемся, в азартные игры не играем». То есть своим авторитетом пресекал вещи, которые не полезны для верующих людей. А к молитве никто никого не принуждал. Это был для меня поразительный пример, как даже в условиях следственного изолятора человек, который хочет жить как православный, может это организовать.


Священник — о служении в тюрьме: принуждают ли там к православию, используют ли религию в корыстных целях…
Ограбил старушку – отработай
– Что самое сложное в тюремном служении?
– Двадцать лет назад самым сложным было пройти в тюрьму, обустроить храмовые помещения. Сегодня самое сложное – индивидуальная работа. Служить тяжело, и тяжесть эта – от самого места. С одной стороны, подследственные находятся в очень тяжелом состоянии – остро ощущают изменения в образе жизни, озлоблены. С другой стороны, многие сотрудники администрации смотрят на священников с чувством снисхождения, что ли, и непонимания. Как будто мы их только от работы отрываем! Нас воспринимают как некое развлечение для арестантов. Вся эта обстановка сама по себе тяжела. Но посещение священниками мест лишения свободы очень важно. Это благоприятно разряжает атмосферу.

– С чем к вам обращаются в тюрьмах?
– Просят исповеди, духовной беседы. Исповедуются в том числе и в преступлениях. Даже если человек признается в убийстве на исповеди, а на следствии не признается, никто не узнает. Тайна исповеди охраняется и Церковными канонами, и государством.

– Вы просто отпускаете грехи или как-то наказываете?
– Есть каноническое право, в котором говорится, что священник должен делать, если, допустим, человек сознается в убийстве. Церковная епитимья – наказание – отлучает от причастия на разный срок. Если это убийство по неосторожности – на три года, за более тяжкое – на пять лет, и так далее. Есть целая система церковных наказаний. Например, человек в течение определенного срока должен читать покаянные молитвы, совершать коленопреклонение, накладывать на себя пост. Но это не значит, что всегда за убийство будет одно установленное наказание. Нет такого «уголовного кодекса» в православии. Потому что каждая история уникальна. Приведу практический пример. Был случай, когда человек на исповеди признался в убийстве. Епитимья была такая: чтобы он в течение всего срока наказания ежедневно молился об убитом им человеке и о семье его и чтобы заработанные деньги отправлял родственникам убитого. Я знаю случай, когда священник обременил преступника, ограбившего пенсионерку, работой в доме престарелых.

– Заключенные делятся на блатных, мужиков, обиженных и т.д. Уголовно-исполнительная система учитывает эту иерархию в воспитательной работе. Учитываете ли вы это в своей работе?
– Нет. Мы стараемся не обращать внимания даже на то, по каким статьям осужден человек.

– Как быть с кастой неприкасаемых – на причастии, например? По тюремным законам к этим людям нельзя не только прикасаться, но даже трогать предметы, которых они сами касались.
– Это один из сложных вопросов. Он не решен окончательно, и я не знаю, можно ли это сделать, пока существует тюремная субкультура. Каждый раз он решается по-разному. Бывает, что, понимая свое положение, эти люди сами не приходят в церковь. Либо появляются, но на исповедь и причастие подходят последними. Как правило, священник не знает, кто из какой касты. В других странах эту проблему принципиально решили. Там режим содержания заключенных – не отрядный, а камерный. Для борьбы с тюремной субкультурой это очень эффективно. Потому что трудно выделить разные касты, если в камере живут всего двое. В Петербурге тоже скоро построят СИЗО европейского типа – в Колпине. Каждая камера там площадью 28 квадратных метров рассчитана на четыре человека. В ней два окна, изолированный санузел, проведенные заранее радио и ТВ. Запланировано строительство храма.

Священник — о служении в тюрьме: принуждают ли там к православию, используют ли религию в корыстных целях…
«Мы служим не за процент»
– Бывает ли, что заключенные переходят из одной веры в другую?
– Чаще всего переходят в православие из протестантства. Например, несколько лет назад по колониям часто ездили иностранные миссионеры. Собирали в клубы осужденных, раздавали Библию, гуманитарную помощь и крестили всех. Не хочу, чтобы это выглядело как укор евангельским христианам, но зачастую верующему человеку нужно, чтобы его вера была обличена в конкретную форму: чтобы были храм, иконы, чтобы он разговаривал со священником, который совершает таинства Церкви. Надо сказать, что сейчас у представителей всех традиционных вероисповеданий в заключении есть возможность на реализацию духовных нужд. В местах лишения свободы есть общины пятидесятников, баптистов. В некоторых открыты молитвенные комнаты для мусульман и иудеев.

– В тюрьмах распространен гомосексуализм. Что это – грех, болезнь, норма?
– Грех. Если мы будем относиться к этому как к болезни или к норме, получится, что мы это оправдываем. Если человек страдает такой страстью и она не излечивается, то он, по крайней мере, может остановить грехопадение. Для борьбы со своими страстями хорошо помогает воздержание. Когда человек чувствует, что у него что-то не так, и не может с этим справиться, некоторые уходят в монастырь.

– Монастырь-то – мужской…
– Понятно. Человек может иметь любую физиологию, но, как и представитель традиционной ориентации, в монастыре он себя воздерживает. К сожалению, сейчас все больше стран, где гомосексуализм считается нормой. И даже напоминание о том, что это грех, там приравнивается к преступлению! У меня есть знакомый православный священник (не из Русской Православной Церкви), который служил несколько лет в Канаде и потом уехал оттуда. Одной из причин было то, что ему запрещали говорить, что гомосексуализм – грех.

– Что бы вы сегодня изменили в отношениях тюрьма-Церковь?
– Я бы предложил изменить действующее законодательство, чтобы у священника было больше возможностей для встреч с подследственными и осужденными. В западноевропейских странах, например, священники входят в штат тюрем, получают зарплату от государства. Такая идея обсуждается и в России. В конце прошлого года вышло постановление правительства о том, что в территориальных органах ФСИН должны появиться специалисты, отвечающие за работу с верующими. Сейчас решается вопрос – кто будут эти специалисты. Несколько лет назад в регионах проводился эксперимент, когда священников на контрактной основе принимали в колонии и в изоляторы. В целом опыт положительный. Но после того как сменилось руководство российского ФСИН, эксперимент остановился.

– Платили много?
– Нет, на вольнонаемных должностях зарплаты небольшие. Но вопрос не только в деньгах, а в том, что это дает священнику возможность находиться в учреждениях на правах работника. У него «развязаны руки», у него больше времени. Деньги позволяют окупить транспортные расходы или что-то еще. Осужденные же обязательно просят Библию, свечи, иконку, нательный крестик, молитвослов. Все, что священник приносит в тюрьму, он раздает бесплатно. Невозможно же там за деньги продавать свечи.

Иногда нам говорят: «Вот вы всё ходите-ходите, а как мало зэков потом исправляется». Но мы не должны гнаться за статистикой. По Евангелию, пастырь, имеющий сто овец, оставит 99 благополучных, чтобы найти одну заблудившуюся. И когда он ее находит, то радуется за нее одну больше, чем за те 99. Где здесь процент? Если хотите – это и будет наш процент. Но мы говорим не об этом. А о том, что у людей есть возможность использовать то время, пока они находятся в тюрьме, для изменения своей жизни.

Священник — о служении в тюрьме: принуждают ли там к православию, используют ли религию в корыстных целях…
Как правильно молиться в тюрьме
Первый в России молитвенник, адаптированный для тех, кто за решеткой, сделали в Петербургской епархии. В книжке 30 молитв. Среди них – «Перед отправкой по этапу», «При заселении в камеру», «Когда угрожает опасность», «После завтрака, обеда и ужина», «Перед тем как выпить святую воду» и другие.

По словам составителя молитвослова чтеца Петра Белова, эта книжечка – самый главный проект тюремного отдела Петербургской епархии на сегодняшний день. Две тысячи пилотных экземпляров уже раздали заключенным. Им понравилось.
В епархии проанализировали жизнь и режим арестантов, а также вопросы, которые их часто беспокоят. Оказалось, многие из сидельцев не то что молиться – читать не умеют. Поэтому молитвослов написан простым понятным русским языком. Молитвы адаптированы под нужды контингента.
По словам Белова, самые востребованные у арестантов молитвы – «Перед поездкой на суд», «О душах умерших некрещеных людей», «О самоубийцах». Есть раздел, где написано, как правильно молиться от алкоголизма, наркомании, игромании и плотского веселья.
Тюремный молитвослов одобрил владыка Иринарх (глава Синодального отдела РПЦ по тюремному служению). Теперь в Петербургской епархии готовятся к изданию основного тиража и распространению спецмоливенника на всю Россию.
Молитва при заселении в камеру
Священник — о служении в тюрьме: принуждают ли там к православию, используют ли религию в корыстных целях…
Благослови, Господи, этот дом (или это помещение, или эту камеру), и наполни его земными Твоими дарами, и меня (имя), помещенного жить в нем, невредимым от всех злых напастей сохрани, и даруй мне всякое изобилие Твоих небесных и земных благословений, и помилуй меня, по великой Своей милости.[ad01]

Рубрики: Разное

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *