Э. А. Гроссман

В определенном смысле страх всегда был в центре всякой подлинной философий, если согласиться с тем, что философия рождается из неуверенности человека относительно своего происхождения и своей судьбы. Таким образом, исследование философского смысла явления страха могло бы быть связанно со всей историей человечества. Но мы не можем помышлять о подобном исследовании… Мы хотели бы ограничиться рассмотрением смысла явления страха в философской традиции, наиболее яркой для своего времени, той, которая берет свое начало у молодого Гегеля и Киркегора и заканчивается экзистенциалистской философией. Однако, поступая так, мы никоим образом не ограничиваем себя, так как истинную философию страха следует искать именно у этих авторов. Дело в том, что между древними и современными текстами, посвященными явлению страха, есть одно общее существенное различие: Лукреций, стоики и Паскаль говорят нам о том, что внушает страх; философская же традиция, которую мы исследуем, пытается описать и понять само явление страха не давая ему исчезнуть в его «причинах» и «лекарствах» от него** .

Это различие связано, главным образом, с изменением самой онтологии чувства, являющегося одним из основных моментов современной философской мысли. Перестав рассматривать чувство как тип внутреннего толкования, не-рационального и более или менее адекватного внешним событиям, современная мысль пытается, особенно начиная с Хайдеггера, понять чувство как способ бытия человека. И, в частности, как такой способ бытия, благодаря которой человек поддерживает или восстанавливает свою связь с совокупностью всего, что есть, связь, без конца компрометируемую мыслью (по крайней мере, мыслью не философской) и действием, которые могут достичь своей общей цели лишь путем дробления и деления на части. Человек может думать лишь о том или о другом, он может делать только то или это. Думать обо всем или делать все сразу – это бессмыслица, однако философия как мысль о бытии в целом выделяется особо. Но в таком случае для философии возникает абсолютная угроза распыления, риск потери бытия во всепоглощающей связи с частным сущим.

* Главаизкн .: Waelhens de Alphonse. Existence et signification. Louvain — Paris . 1967.

** Это особенно отчетливо видно на примерах трго довода, который приводит Эпикур, стремившийся освободить нас от страха смерти: «Вот почему человек возмущается из-за того, что он создан смертным, не видя, что в истинной смерти не будет «другого его», который, оставшись в живых, мог бы оплакивать свою собственную потерю, и стоя, испускать стоны, при виде самого себя, распростертого на земле и отданного в добычу зверям и огню» («О природе вещей»).

Как бы то ни было, структура человеческого бытия такова, что в любой момент, неизбежно, оно есть Da — Sein . т.е. наличное бытие. помещение в тотальность того, что есть, и относительно этой тотальности. Этот способ бытия по отношению ко всему, говорящему мне (хотя и скрыто, а не познавательно), где я есть относительно тотальности бытия, есть чувство. Поразмыслим, например, над тем, что такое радость. «Сегодня утром я есть только рождение,– пишет Андре Мальро в конце своей книги «Ореховые деревья Альтенбурга».– Да, это рождение, с тайной, которая его окружает, отрешенностью от времени и остановкой всех повседневных дел… это рождение и возрождение к миру и жизни, к радости. Все – будущее, все – возможно и нет ничего невозможного; нет даже необходимости строить планы, потому что это означало бы в некотором роде падение порыва, несущего нас. Какая разница, что могло бы произойти, или что могло бы быть, раз ничто другое не идет в счет»*.

Как утверждать, не исказив абсолютно моих ощущений, что такая отрешенность от времени, такое слияние порыва, несущего меня, и порыва, увлекающего тотальность бытия, могут быть объяснены исчерпывающей «причиной»-событием, ставшим источником моей радости, даже если это событие – обещание увидеть выздоровевшим моего больного друга, как в примере, описанном Жанной Деломм? Как не видеть, что подобное «испытание» меня самого и реальности обнаруживает мое положение в тотальности бытия.

…Признав… что человек, в силу своей структуры, всегда находится во власти какого-либо чувства и что всякое чувство обнаруживает нас помещенным в тотальность всего, что есть, и относительно; этой тотальности, мы перейдем вплотную к нашей теме и попытаемся выяснить, что же означает собственно явление страха.

* * * *

Первые замечания, связанные с современной проблематикой страха, мы находим у Гегеля, этого несравненного гения, положившего начало всей подлинной современной философии. Речь идет о знаменитом месте из «Феноменологии духа», в котором Гегель показывает диалектику господина и раба. Господин победил раба и думает, что извлечет из победы абсолютной признание самого себя как господина, так как он одержал свою победу благодаря презрению к смерти, риску которой он подвергался до последней минуты. Господин утверждает, следовательно, что абсолютное признание сознания обязано этому сознанию уже по одному тому, что оно не испытывало «страха», тогда как, напротив, сознание, отступившее перед риском, не может больше иметь другой реальности, кроме признания другого как себя, как ipse . Однако, размышляет Гегель, предельная истина отношений господина и раба не такова.

* DelommeJeanne. La pensee interrogative. P . 115.

Будущее принадлежит рабу, а господство – это исторический тупик. Почему? Что заставляет нас утверждать, что раб есть предельная истина господина? То, что раб в противоположность господину познал страх*. Господин не имел творческого опыта негативности. который пережил раб. Сознание раба испытало страх не по поводу той или иной вещи, в течение того или иного времени, оно испытывало страх по поводу всей его сущности в целом, потому что оно пережило страх смерти, который является абсолютным господином. Таким образом, ни отвага, ни риск не раскрывают человека и его осознание самого себя. Это делает угроза небытия. Попытаемся правильно понять Гегеля. Величие раба не в том, что он отступил. За это он наказан своим рабством. Его величие в том, что он увидел тотальность своего бытия, сосредоточенную в обещании своей смерти, и увидел эту тотальность как возможность не быть. Господин испытывал, возможно страх за те или иные из своих богатств, боялся получить раны в битве; он не познал (потому что он господин) страха смерти, и он, следовательно, не знает ни себя как тотальность, ни эту тотальность как негативность. Выясним различие между страхом и смертью. Смерть – это раскрытие всего во мне самом, но раскрытие, уничтожающее самое себя. Только страх смерти делает из этого раскрытия знание, такое, которое позволит привести сознание к его расцвету.

Мы должны извлечь из этого первый урок. Страх неизбежно становится фундаментальным чувством, раскрывающим человеку, что он есть в целостности, если то, что есть человек в целостности, определяется как негативность. Мы должны задать себе вопрос, призвав на помощь Гегеля, почему современная мысль захотела сделать из негативности бытие человека. По нашему мнению, Гегель отвечает еще на этот вопрос: если человек, как он думает, является не естественной реальностью, а, как выразился М. Кожев, разоблачающей речью, он должен быть одновременно негативностью. Ибо разоблачение – в речи – имеется лишь постольку, поскольку разоблачаемый и разоблачающий совпадают не немедленно, a кто мыслит, конце. В самом деле, если мысль смешивается с тем, кто мыслит, то она умирает, не успев возникнуть (знаменитая ночь, когда все кошки серы, в известном месте в «Феноменологии духа»). Но, с другой стороны, развитие разоблачения реально лишь в том случае, если мысль и мыслящий, не переставая отличаться друг от друга, отсылают без конца друг к другу.

* И знает в своем рабстве служение и труд.

Таким образом, каждый есть отрицание самого себя в «имении в виду» другого, отрицание другого в утверждении самого себя. То, что я думаю, проявляется втом, что не есть он (но что есть моя мысль); моя мысль проявляется в том, что не она есть, а «имение в виду» того, что я думаю.

Пример изреченной мысли – в крайнем случае это даже не пример, а просто то, что мы хотим сказать, так как всякая мысль является изреченной,– еще более ясен. Когда я говорю «хорошая погода» или «я люблю Монику», слова, которые я употребляю, имеют реальность и наличие, понятные без понятий или мыслей; которые принимаются, в расчет не иначе, как если они направлены (и следовательно, стираются, отрицаются и делаются отсутствующими) на мир, на голубое небо и на мою любовь к Монике.

Сделаем вывод: если человек есть речь, то он неизбежно есть негативность. Если человек есть негативность, то он полностью раскрывается самому себе только в чувстве негативности, которым является страх. Гегельянец сказал бы, однако, что имеется другое раскрытие, еще более важное, а именно то, что будет следовать из завершения речи. Но в таком случае человек исчезнет в раскрытии всего, что есть, и опять-таки будет негативностью.

Как бы то ни было, сегодня речь не завершена и не будет завершена никогда.

2. БОЯЗНЬ И СТРАХ

Сегодня, следовательно, речь не может мне сказать «все» и «все» не может быть еще сказанным. Значит, надо, чтобы чувство, как видение тотальности, заменило себя (гегельянец скажет «временно») речью для раскрытия этой тотальности. И так как эта тотальность является негативностью, чувство, которое ее раскроет, будет чувством негативности, т.е. страхом. Что очень просто приводит к утверждению, что человек это существо, полное страха. так как он существо, которое говорит.

* * *

Возражения Киркегора Гегелю известны. Парадоксально то, что именно прибегая к идее страха, датский мыслитель надеется справиться с Системой. Система, считает он, нисколько не удовлетворяет индивида. Индивид, благодаря опыту свободы, его определяющему, отрицает Систему, отказывается быть к ней сведенным. Но что такое для Киркегора опыт свободы? Это, говорит он, откровение, способное возникнуть в каждое мгновение и состоящее в том, что все возможно и что все возможно благодаря мне. Такое откровение неотделимо для Киркегора от идеи и соблазна греха. Ибо раскрывая себя самому себе в бесконечной возможности.

<<<   БИБЛИОТЕКА   >>>

Сокровищница духовной мудрости

Смерть

Страх смерти

Бояться смерти может только тот, кто не хочет идти ко Христу, а не хотеть идти ко Христу свойственно только тому, кто не верит, что он начнет царствовать со Христом (сщмч. Киприан Карфагенский, 64, 251).

***

…<Боязнь смерти> происходит… от недостатка веры, — от того, что никто не верит в истину обещанного Богом… (сщмч. Киприан Карфагенский, 64, 253).

***

Смерти должен бояться только тот, кто, не будучи возрожден водою и духом, готовит себя в жертву пламени геенскому… (сщмч. Киприан Карфагенский, 64, 259).

***

Смерти должен бояться тот, кто, по исходе из сего мира, будет вечно мучиться и для кого продолжение пребывания здесь служит только временною отсрочкою страдания и стенаний (сщмч. Киприан Карфагенский, 64, 259).

***

Смерть для людей, кои понимают ее, есть бессмертие, а для простецов, не понимающих ее, есть смерть. И этой смерти не следует бояться, а (бояться надобно) погибели душевной, которая есть неведение Бога. Вот что ужасно для души! (прп. Антоний Великий, 89, 71).

***

Увы, увы, как страшен час смертный, когда душа разлучается с телом! Тогда будут сопутствовать не отец сыну, не матерь дочери, не жена мужу, не брат брату, но только дела каждого и что он сделал доброго или худого. Поэтому пошлем перед собою дела добрые, чтобы, когда сами пойдем, они приняли нас во град святых (прп. Ефрем Сирин, 31, 259).

***

Приидет день, братия, непременно приидет, и не минует нас день, в который человек оставит все и всех, и пойдет один, всеми оставленный, униженный, пристыженный, обнаженный, беспомощный, не имея ни заступника, ни сопутника, неготовый, безответный, если только день сей застигнет его в нерадении, — в день, в оньже не весть, и в час, в оньже не чает (ср.: Мф. 24, 50), тогда как он веселится, собирает сокровища, роскошествует, предается нерадению. Ибо внезапно приидет один час, и всему конец; небольшая горячка, и все обратится в тщету и суету; одна глубокая, мрачная и болезненная ночь, и человек пойдет, как подсудимый, куда поведут поемлющие его. Много тогда тебе, человек, нужно будет путеуказателей, много помощников, много молитв, много содейственников в этот час разлучения души. Велик тогда страх, велик трепет, великое таинство, велик переворот для тела при переходе в тамошний мир. Ибо если и на земле, переходя из одной страны в другую, имеем нужду в каких-нибудь путеуказателях и руководителях, то кольми паче будут они нужны, когда переходим в беспредельность века, откуда никто не возвращался? Еще повторяю: много нужно тебе помощников в оный час. Наш этот час, а не иной какой; наш путь, наш час, и час страшный; наш это мост, и нет по оному проходу; это общий для всех конец, общий и для всех страшный; трудная стезя, но по которой должны проходить все; путь узкий и тесный, но все на оный вступим, это горькая и страшная чаша, но все испием ее, а не иную; велико и сокровенно таинство смерти, и никто не может объяснить оного. Страшно и ужасно, что тогда испытывает на себе душа; но никто из нас не знает сего, кроме тех одних, которые предварили нас там, кроме тех одних, которые изведали сие на опыте (прп. Ефрем Сирин, 32, 237—238).

***

Господь вселенной страшно угрожал всем именем смерти, и ужас ее для того простер на смертных, чтобы больше они не грешили (прп. Ефрем Сирин, 33, 396).

***

Страх смертный вложил Творец в грешников, чтобы, ради смерти, возненавидели люди грех (прп. Ефрем Сирин, 33, 396).

***

Если кто истинно достоин слез, то это те, которые еще боятся и трепещут смерти, которые не веруют воскресению (свт. Иоанн Златоуст, 44, 47).

***

…Если боишься смерти, бойся и сна; если сокрушаешься об умерших, то сокрушайся об ядущих и пиющих: как это дело естественное, так и то… (свт. Иоанн Златоуст, 45, 75).

***

<Христианин>, ты воин, и непрестанно стоишь в строю; а воин, который боится смерти, никогда не сделает ничего доблестного (свт. Иоанн Златоуст, 45, 77).

***

…Станем трепетать не перед смертью, а перед грехом. Не смерть родила грех, но грех произвел нам смерть, смерть же стала врачевством греха (свт. Иоанн Златоуст, 45, 739).

***

Если… смерть представляется страшною, то причиною этого слабость людей (свт. Иоанн Златоуст, 48, 342).

***

Почему ты боишься смерти за Бога, если, как признано, умереть необходимо? Если это так, то лучше умереть за Бога (свт.

ПРОБЛЕМА СТРАХА В ФИЛОСОФИИ С.КЬЕРКЕГОРА

Иоанн Златоуст, 49, 257).

***

…Узник тогда особенно скорбит, когда выводят его на суд; тогда особенно трепещет, когда приближается к судилищу, когда должен дать отчет. Вот почему много ходит и рассказов об ужасах при последнем конце и страшных явлениях, которых самый вид нестерпим для умирающих, так что лежащие на одре с великою силою потрясают его и страшно взирают на предстоящих, тогда как душа силится удержаться в теле и не хочет разлучиться с ним,  ужасаясь видения приближающихся ангелов. Если мы, смотря на страшных людей, трепещем, то каково будет наше мучение, когда увидим приближающихся грозных ангелов и неумолимые силы, когда они душу нашу повлекут и будут отторгать от тела, когда много будет она рыдать, но вотще и без пользы? (свт. Иоанн Златоуст, 50, 552).

***

Если следует бояться смерти, то, конечно, такой, которая постигает нас по заслугам, потому что принявший несправедливую смерть через это самое вступает в общение со всеми святыми (свт. Иоанн Златоуст, 55, 771).

***

…Страх смертный печалит мужа, осуждаемого своею совестью (прп. Исаак Сирин, 58, 15).

***

Человек, пока в нерадении, боится часа смертного; а когда приблизится к Богу, боится сретения суда; когда же всецело поступит в предняя, тогда любовию поглощается тот и другой страх. Почему же это? Потому что, когда остается кто в ведении и житии телесном, ужасается он смерти; когда же бывает в ведении духовном и в житии добром, <тогда> ум его всякий час бывает занят памятованием будущего суда, так как право стоит он по самому естеству, движется в духовном чине, занимается своим ведением и житием, и хорошо устроен для того, чтобы приблизиться к Богу (прп. Исаак Сирин, 58, 164—165).

***

Не скорби о телесных повреждениях, потому что совершенно возьмет их у тебя смерть. Не бойся смерти, потому что Бог все уготовал, чтобы соделаться тебе выше ее (прп. Исаак Сирин, 58, 404).

***

Боязнь смерти есть свойство человеческого естества, происшедшее от преслушания; а трепет от памяти смертной есть признак нераскаянных согрешений. Боится Христос смерти, но не трепещет, чтобы ясно показать свойства двух естеств (прп. Иоанн Лествичник, 57, 71).

***

Как олово отличается от серебра, хотя и подобно ему по виду, так и различие между естественным и противоестественным страхом смерти для рассудительных ясно и очевидно (прп. Иоанн Лествичник, 57, 72).

***

Слезы об исходе из сей жизни рождают страх; а когда страх породит безбоязненность (т.е. упование), тогда воссияет радость; когда же достигнет конца радость нескончаемая, прозябает цвет святой любви (прп. Иоанн Лествичник, 57, 85).

***

…Для грешника весть о переселении отселе в другую жизнь обыкновенно бывает страшна и трепетна (прп. Феодор Студит, 92, 314).

***

Страх смерти — спасительный страх; но <бывает>, спасительность сия уничтожается отсутствием упования спасения (свт. Феофан, Затв. Вышенский, 81, 29).

 Заметили ошибку в тексте? Выделите её мышкой и нажмите Ctrl+Enter

<<<   СОДЕРЖАНИЕ   >>>

Заметки о понятии страха в современной философии (стр. 1 из 3)

Рубрики: Разное

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *