Скажи мне, ветка Палестины:
Где ты росла, где ты цвела,
Каких холмов, какой долины
Ты украшением была?

У вод ли чистых Иордана
Востока луч тебя ласкал,
Ночной ли ветр в горах Ливана
Тебя сердито колыхал?

Молитву ль тихую читали,
Иль пели песни старины,
Когда листы твои сплетали
Солима бедные сыны?

И пальма та жива ль поныне?
Все так же ль манит в летний зной
Она прохожего в пустыне
Широколиственной главой?

Или в разлуке безотрадной
Она увяла, как и ты,
И дольний прах ложится жадно
На пожелтевшие листы?..

Поведай: набожной рукою
Кто в этот край тебя занес?
Грустил он часто над тобою?
Хранишь ты след горючих слез?

Иль, божьей рати лучший воин,
Он был с безоблачным челом,
Как ты, всегда небес достоин
Перед людьми и божеством?..

Заботой тайною хранима
Перед иконой золотой,
Стоишь ты, ветвь Ерусалима,
Святыни верный часовой!

Прозрачный сумрак, луч лампады,
Кивот и крест, символ святой…
Все полно мира и отрады
Вокруг тебя и над тобой.

Анализ стихотворения «Ветка Палестины» Лермонтова

Впервые напечатанное в журнале «Отечественные записки» в 1839 г., стихотворение М. Лермонтова «Ветка Палестины» до сих пор остается загадкой для исследователей с точки зрения истинной даты создания. Одни утверждают, что оно было написано в 1836 году, другие, что в 1837 г. М. Лермонтов использует в стихотворении вдохновляющий образ пальмовой ветви, которую ему подарил А.Н. Муравьев. Сначала автор посвятил свое стихотворение А.Н. Муравьеву, другу по писательским кругам, который помогал опальному поэту избежать наказания. В дальнейшем посвящение было убрано.

Ветвь – это символ веры. Идея для стихотворения была почерпнута из христианской мифологии. Об этом свидетельствуют образы, которые автор использует в больших количествах: «Воды чистые Иордана», «Молитву ль тихую читали», «Все полно мира и отрады».

Произведение пропитано темой спасения и прощения, близкими самому поэту. Но трагичность мысли Лермонтова заключается в том, что счастливый финал маловероятен.

Первые строки стихотворения задают настроение всему произведению, которое построено на приемах риторических вопрошаний и повелительных наклонений: «И пальма та жива ль поныне?», «Кто в этот край тебя занес?», «Поведай: набожной рукою». Такая специфика стихосложения отсылает к медитативной мелодике стихов Жуковского и Пушкина, с двумя стихотворениями которого сильно перекликается «Ветка Палестины». Это «Цветок» и «Бахчисарайский фонтан».

С первым его связывает дух исканий. И там, и там герои обращаются к засохшим цветам, которые несут в себе отпечаток личностей самих авторов. Ветвь и пальма символизируют любящих людей, тоскующих в разлуке, а так же разобщенные части одной души, некую оторванность от родного дома (от самого себя). Такие чувства приходится переживать неугодному властям автору. И одновременно с этим поэт перенимает несгибаемость христианского духа: «Заботой тайною хранима», «Все полно мира и отрады вокруг тебя и над тобой».

С «Бахчисарайским фонтаном» перекликается целая строфа, где перед читателем предстает твердая в вере и чистая душой девушка:

«Лампады свет уединенный,
Кивот, печально озаренный,
Пречистой девы кроткий лик
И крест, любви символ священный…» А.С. Пушкин

Мифологизм стихотворения сочетается с романтизмом и идеализацией, что делает его отражением глубоко личного переживания автора, складываясь в исповедь.

342. ВЕТКА ПАЛЕСТИНЫ

Скажи мне, ветка Палестины:
Где ты росла, где ты цвела?
Каких холмов, какой долины
Ты украшением была?
У вод ли чистых Иордана
Востока луч тебя ласкал,
Ночной ли ветр в горах Ливана
Тебя сердито колыхал?
Молитву ль тихую читали
Иль пели песни старины,
Когда листы твои сплетали
Солима бедные сыны?
И пальма та жива ль поныне?
Всё так же ль манит в летний зной
Она прохожего в пустыне
Широколиственной главой?
Или в разлуке безотрадной
Она увяла, как и ты,
И дольний прах ложится жадно
На пожелтевшие листы?..
Поведай: набожной рукою
Кто в этот край тебя занес?
Грустил он часто над тобою?
Хранишь ты след горючих слез?
Иль, божьей рати лучший воин,
Он был с безоблачным челом,
Как ты, всегда небес достоин
Перед людьми и божеством?..
Заботой тайною хранима,
Перед иконой золотой
Стоишь ты, ветвь Ерусалима,
Святыни верный часовой!
Прозрачный сумрак, луч лампады,
Кивот и крест, симво́л святой…
Всё полно мира и отрады
Вокруг тебя и над тобой.
20 февраля 1837

Примечания

  1. Впервые — в журнале «Отечественные записки», 1839, том III, № 5, отд. III, с. 275—276.

342. ОЗ. 1839, № 5. — — Стих. 1840, где ошибочно датировано 1836 г. Копия — ПД, тетр. 15; под загл. зачеркнуто: «Посвящается А. М — ву», т. е. писателю Муравьеву Андрею Николаевичу (1806— 1874), который в своих воспоминаниях сообщает, что «Ветка Палестины» была написана у него на квартире 20 февр. 1837 г. перед арестом Лермонтова, когда тот приезжал к нему в связи с начавшимся следствием по делу о ст-нии «Смерть поэта»: «Долго ожидая меня, написал он… чудные свои стихи «Ветка Палестины», которые по внезапному вдохновению у него исторглись в моей образной при виде палестинских пальм, принесенных мною с Востока» (Муравьев А. Н. Знакомство с русскими поэтами. Киев, 1971. С. 24). В книге «Описание предметов древностей и святыни, собранных путешественником по святым местам» (Киев, 1872. С. 8) Муравьев, очевидно, ошибочно отнес ст-ние к 1836 г. А. П. Шан-Гирей в своих воспоминаниях пишет о том, что ст-ние связано с А. Н. Муравьевым, и сообщает, что пальмовую ветку Муравьев подарил Лермонтову («Русское обозрение». 1890, № 8. С. 747). «Ветка Палестины» напоминает ст-ние Пушкина «Цветок» (напечатано в 1829 г.) и состоит из ряда вопросов (как и у Пушкина), обращенных к пальме.

Солим — Иерусалим.

Божьей рати лучший воин — один из паломников к святым местам в Иерусалиме, приезжающий оттуда на родину с пальмовой ветвью. Таким паломником был А. Н. Муравьев, написавший книгу «Путешествие ко святым местам в 1830 г.» (Спб., 1832), ознаменовавшую начало его деятельности в качестве религиозного писателя и проповедника.

Кивот — киот.



Анализ стихотворения Лермонтова «Ветка Палестины»

Анализ стихотворения Лермонтова «Ветка Палестины»

Точный год создания «Ветки Палестины» неизвестен. По свидетельству писателя Андрея Николаевича Муравьева, Лермонтов сочинил стихотворение у него в квартире в феврале 1837 года. Михаил Юрьевич приезжал к нему перед арестом, когда расследование по делу о «Смерти поэта» только началось. Лермонтову пришлось долго ждать Муравьева. В образной он увидел пальмовые ветви, привезенные Андреем Николаевичем из путешествий по Востоку.

Молодого поэта охватило вдохновение, в короткое время было написано стихотворение «Ветка Палестины». Впервые его напечатал журнал «Отечественные записки» в 1839-ом. В книге «Описание предметов древностей и святыни, собранных путешественником по святым местам» Муравьев датировал «Ветку Палестины» 1836 годом. Скорей всего, ошибочно. В воспоминаниях Акима Павловича Шан-Гирея говорится, что стихотворение имеет непосредственное отношение к Андрею Николаевичу и что он подарил пальмовую ветку Лермонтову. Михаил Юрьевич очень ей дорожил и хранил в «ящике под стеклом».

Образная система «Ветки Палестины» соотносится с христианской новозаветной мифологией. Христа, въезжающего в Иерусалим, люди встречали восклицанием «осанна!» и пальмовыми ветвями. В «чистых водах Иордана» Спаситель проходил священный обряд крещения. С «миром и отрадой» связаны евангельские представления о спасении и прощении. Не случайно возникает и «божей рати лучший воин». Он характеризуется твердостью в вере, духовной непреклонностью, способностью стойко переносить страдания.

«Ветка Палестины» явно соотносится с пушкинским стихотворением «Цветок «, датированным 1828 годом. Оба произведения строятся на том, что лирические герои видят засохшее растение. В одном случае вопросы задаются пальмовой ветви, в другом — цветку, обнаруженному между страниц книги. Стихотворение Лермонтова также связано с некоторыми строками из «Бахчисарайского фонтана» (1821-23). Обратите внимание на образ Марии, созданный Пушкиным:

Лампады свет уединенный,

Кивот, печально озаренный,

Пречистой девы кроткий лик И крест, любви символ священный…

Перед читателем предстает твердая в вере, чистая душой девушка. Теперь сравним со строками из «Ветки Палестины»:

Призрачный сумрак, луч лампады,

Кивот и крест, символ святой…

Традиционно в русской поэзии обращение к восточным темам связано с декларацией стойкости и мужественности персонажей. Если Пушкин превозносит Марию, то Лермонтов идеал героя воплощает в образе пальмовой ветви.

Сочинения по темам:

  1. Анализ стихотворения Лермонтова «Чаша жизни» Стихотворение «Чаша жизни», датированное 1831 годом, относится к ранней философской лирике Лермонтова. Впервые оно было опубликовано в журнале «Отечественные записки».
  2. Анализ стихотворения Лермонтова «Русская мелодия» Стихотворение «Русская мелодия» было впервые опубликовано в журнале «Отечественные записки» уже после смерти Лермонтова – в 1859-ом. Согласно нахождению в.
  3. Анализ стихотворения Лермонтова «Они любили друг друга» Стихотворение «Они любили друг друга так долго и нежно» — прекрасный образец позднего творчества Лермонтова. Работу над ним поэт вел.
  4. Анализ стихотворения Лермонтова «Крест на скале» М. Ю. Лермонтов использует образ креста. Может быть, он имеет в виду Крестовую гору (вспомним эпизод из «Героя нашего времени»).
  5. Анализ стихотворения Лермонтова «Оправдание» Современники вспоминают, что Михаил Лермонтов обладал удивительной интуицией, а его стихи указывают на то, что он мог предвидеть будущее. Во.
  6. Анализ стихотворения Лермонтова «Солнце» На страницах юношеских тетрадей Лермонтова можно нередко встретить инициалы «Н. Ф. И.», разгадать тайну которых исследователи творчества Михаила Юрьевича сумели.
  7. Анализ стихотворения Лермонтова «Ночь (Один я в тишине ночной)» В 1830 году шестнадцатилетний Михаил Юрьевич Лермонтов познакомился в гостях у Верещагиных с восемнадцатилетней Екатериной Александровной Сушковой. От красавицы с.

Вы сейчас читаете сочинение Анализ стихотворения Лермонтова «Ветка Палестины»

LiveInternet LiveInternet

М.Ю. Лермонтов. «Ветка Палестины».

      Лермонтов М. Ю. — «Ветка Палестины»

    Скажи мне, ветка Палестины,
    Где ты росла, где ты цвела,
    Каких холмов, какой долины
    Ты украшением была?

    У вод ли чистых Иордана
    Востока луч тебя ласкал,
    Ночной ли ветр в горах Ливана
    Тебя сердито колыхал?

    Молитву ль тихую читали
    Иль пели песни старины,
    Когда листы твои сплетали
    Солима бедные сыны?

    И пальма та жива ль поныне?
    Все так же ль манит в летний зной
    Она прохожего в пустыне
    Широколиственной главой?

    Или в разлуке безотрадной
    Она увяла, как и ты,
    И дольний прах ложится жадно
    На пожелтевшие листы.

    Поведай: набожной рукою
    Кто в этот край тебя занес?
    Грустил он часто над тобою?
    Хранишь ты след горючих слез?

    Иль божьей рати лучший воин
    Он был, с безоблачным челом,
    Как ты, всегда небес достоин
    Перед людьми и божеством?

    Заботой тайною хранима
    Перед иконой золотой
    Стоишь ты, ветвь Ерусалима,
    Святыни верный часовой.

    Прозрачный сумрак, луч лампады,
    Кивот и крест, символ святой.
    Все полно мира и отрады
    Вокруг тебя и над тобой.

    Дата написания: 1837 год

    Данное стихотворение было посвященно А. Н. Муравьеву, который, по воспоминаниям Э. А. Шан-Гирея, подарил Лермонтову пальмовуя веть, которую поэт хранил в «ящике под стеклом».
    В последствии, А. Н. Муравьев вспоминал: «Когда я возвратился домой, то нашел у себя его (Лермонтова) записку, в которой он опять просил моего заступления, потому что ему грозит опасность. Долго ожидая меня, написал он, на том же листке, чудные свои стихи «Ветка Палестины», которые по внезапному вдохновению исторглись в моей образной, при виде палестинских пальм, принесенных мною с Востока. «
    Андрей Николаевич Муравьев

    Стихотворение М. Ю. Лермонтова «Ветка Палестины»

    В основу стихотворения положен реальный факт. Как свидетельствует приятель Лермонтова А. Н. Муравьев, незадолго до того совершивший путешествие по святым местам, поэт увидел в его доме ветку, привезенную из Палестины. Первоначально Лермонтов даже собирался посвятить ему стихотворение, но уже в наборе вычеркнул посвящение – возможно, потому, что не хотел связывать важные для него мысли и образы, которые в стихах выражены, с конкретным биографическим фактом.

    Мы уже раньше отмечали, как важно для понимания смысла того или иного художественного произведения знать время его написания, обстоятельства, тому способствовавшие, биографические подробности из жизни автора. В данном случае это поможет глубже понять стихотворение. Дата написания стихотворения остается открытой, но литературоведы предполагают, что, скорее всего, это февраль 1837 года. Уже не стало Пушкина, уже написано сразу ставшее известным горькое и протестное «Смерть Поэта». Лермонтову грозила опала, он искал помощи у Муравьева, имевшего связи в Третьем отделении. Необходимо подчеркнуть: ветку пальмы поэт увидел в образной – комнате с иконами, там же написал стихи. Отсюда – устойчивые символы Священного Писания.

    При входе Иисуса в Иерусалим, сообщается в Евангелии, народ славил Его и постилал свои одежды на Его пути, «а другие резали ветви с дерев и постилали по дороге»

    (Мф. 21:8 ). Эти деревья – пальмы; люди, встречающие Иисуса, постилали пальмовые ветви. На Востоке молящиеся стоят на Всенощной праздника Входа Господня в Иерусалим с ветвями пальм, а у нас – по нашему климату – с ветками вербы.

    Может быть, для лучшего восприятия этого стихотворения читателю поможет такая подробность: Муравьев подарил Лермонтову пальмовую ветку, и она хранилась у него в ящике под стеклом.

    Скажи мне, ветка Палестины:

    Где ты росла, где ты цвела?

    Каких холмов, какой долины

    Все полно мира и отрады

    Вокруг тебя и над тобой.

    Вы, конечно, почувствовали напряженную, страстную вопросительную интонацию, которая делает стихотворение похожим на музыкальное произведение. Эта интонация развивается от строфы к строфе, ее создает стих – четырехстопный ямб в сочетании с синтаксическим построением, для которого характерны риторические обращения, повелительные глаголы, начинающие циклы вопросов, – скажи, поведай, вопросительные местоимения где, каких, какой, кто, разнообразные повторы, в том числе повторяющиеся синтаксические конструкции с частицей ли (ль ) и союзом или (иль ).

    Стихотворение напоминает музыкальное произведение еще и удивительной стройностью, симметрией трехчастного построения: вопросы, обращенные к ветке (1-я строфа), – ответ тоже в форме вопросов (2-я и 3-я строфы), снова вопросы, уже о пальме (первая строка 4-й строфы), – новый ответ, опять в форме вопроса, не окончательный (4-я и 5-я строфы), еще вопросы о паломнике (две строки 6-й строфы) – и ответ, сначала в вопросительной форме (конец 6-й – 7-я строфа), а затем – итог размышлений (8-я и 9-я строфы). Эта стройность создает у читателя эстетическое чувство, ощущение красоты, совершенства художественного слова.

    У читателя тоже могут появиться вопросы. Например, почему вдруг ветка пальмы, увиденная поэтом, вызвала у него такое острое переживание, вылившееся в художественной форме? Потому, ответит сам себе компетентный читатель, что речь здесь идет не только о ветке, а о чем-то более важном.

    Стихотворение начинается с вопроса: «Скажи мне, ветка Палестины: / Где ты росла, где ты цвела?» На первый взгляд он может показаться странным. Неужели ветка

    была украшением холмов или долины? И как это ее листы сплетали. Однако перед нами художественный образ, а здесь иные законы, чем у логики. Образ многозначен: речь идет одновременно о ветке и о пальме, и возникает пока еще неявная мысль о том, что они насильственно разлучены. И конечно, в художественном произведении в словах возникает иной, философский смысл – это уже не только ветка и пальма, это символически обозначенные судьбы людей, любящих, страдающих и гибнущих в разлуке.

    Вы читаете 2-ю и 3-ю строфы, и в вашем воображении создается прекрасный образ экзотического мира, роскошные картины знойного Востока. «Восточный стиль» в русской поэзии традиционно связан с демонстрацией мужественности, стойкости характера. Имена собственные, олицетворения и метонимии (например: востока луч вместо «солнечные лучи в жарких восточных землях») помогают создать этот образ.

    Затем опять следуют вопросы. Сначала речь идет о возможной счастливой судьбе: «И пальма та жива ль поныне? / Все так же ль манит в летний зной / Она прохожего в пустыне / Широколиственной главой?» Яркая картина могла бы быть воспринята с положительной эмоциональной окраской, если бы предложение не было вопросительным. Для трагического самосознания Лермонтова счастливая судьба кажется невозможной, и возникает второе предположение о горьком конце. И теперь скрытое вначале оказывается явным: с первых строк поэт развивал свою основную тему – одиночества. Ветка, как знакомый вам дубовый листок, оторвана от родного дерева, страдает от одиночества. Но здесь страдает не только ветка, страдает и гибнет в разлуке и пальма тоже. За «судьбами» ветки и пальмы мы видим трагическую судьбу поэта: его вопросы на самом деле обращены к самому себе. Избрав форму обращения «к ветке», Лермонтов, возможно, пытается скрыть внутреннее беспокойство и душевное смятение, не покидающее его чувство опасности.

    Пятая строфа – эмоциональная кульминация этой темы. Обратите внимание на словесный ряд с высокой и трагической эмоциональной окраской: в разлуке безотрадной, увяла, дольний прах, жадно, пожелтевшие листы …

    Все слова говорят о трагедии, о смерти. Уже слово разлука несет отрицательную эмоцию, а она еще усилена эпитетом безотрадной. Слово прах – славянизм, и потому оно создает высокую окраску и в прямом (устаревшем) значении – «земная пыль», и в другом, тоже высоком значении: «останки умершего».

    А ветка тоже увяла? В стихотворении как будто об этом сказано: увяла, как и ты. Но дальнейший текст этому противоречит. Мысль обращается к тому, кто принес ветку в наш край. Его образ тоже окрашен высокой эмоцией. О нем говорит эпитет набожной рукою. И эти слова заставляют по-новому взглянуть на трагедию. Пока поэт видел только «горизонталь» – взаимоотношения любящих, разлуку, несущую гибель, – ситуация была безнадежной. Но есть еще «вертикаль», взгляд на событие в ином свете, встает вопрос о том, почему и зачем страдают разлученные. И тогда судьба ветки предстанет иначе. Ветка – символ веры…

    Переходом к новой мысли явился образ паломника. Он также раздваивается: то ли это одинокий страдалец (грустил, след горючих слез ), то ли человек, преисполненный глубокой веры, Божьей рати лучший воин, с безоблачным челом, небес достоин. Но явно ответ содержится во втором портрете, не только потому, что он более развернут, но потому, что и ветка тоже оказывается достойной небес (как и ты ). И теперь образ поднимается до символа: ветка Палестины – Святыни верный часовой.

    Перечитайте две последние строфы – какой замечательной, яркой картиной, полной умиротворения и любви, заканчивается стихотворение! Мы видим золотую икону в киоте за стеклом, горящую перед ней лампаду, крест и осеняющую святыню пальмовую ветвь, охраняющую ее, как верный часовой. Так вот для чего ветка была разлучена с пальмой! Горечь и боль одиночества побеждены верой в Бога, надеждой на спасение, в сердце воцаряется любовь: «Все полно мира и отрады».

    Вспоминается стихотворение Лермонтова «Молитва» 1839 года, где поэт говорит о преодолении тяжелого состояния души в молитве: «И верится, и плачется, / И так легко, легко…» Это же ощущение передано в словах: «И счастье я могу постигнуть на земле, / И в небесах я вижу Бога» (стихотворение «Когда волнуется желтеющая нива…»). И мы вместе с поэтом проникаемся надеждой, ибо мир и отрада поселяются в душе того, кто преодолел страх одиночества, с честью выдержал удары судьбы.

    «На светские цепи…»

    Произведение опубликовано после смерти Лермонтова. Известно, что оно написано в 1840 году и связано с именем Марии Алексеевне Щербатовой. Поэт открывает свои чувства и мысли, вызванные впечатлением от встречи с этой женщиной. Ей также посвящены стихи «Отчего» и «Молитва» («В минуту жизни трудную…»).

    На светские цепи,

    Зато не разлюбит уж даром.

    Что нам известно о М. А. Щербатовой? Вот сухая справка комментатора: «Мария Алексеевна Щербатова, урожд. Штерич (ум. 1879), княгиня. Лермонтов был увлечен ею в 1839–1840 гг.» («М. Ю. Лермонтов в воспоминаниях современников» ).

    Вот что рассказали о ней современники.

    М. А. Корф (учился вместе с Пушкиным в Лицее, автор воспоминаний):

    «Несколько лет тому назад молоденькая и хорошенькая Штеричева, жившая круглою сиротою у своей бабки, вышла замуж за молодого офицера кн. Щербатова, но он, спустя менее года, умер, и молодая вдова осталась одна с сыном, родившимся уже через несколько дней после смерти отца. По прошествии траурного срока она натурально стала являться в свете, и столько же натурально, что нашлись тотчас и претенденты на ее руку и просто молодые люди, за ней ухаживавшие. В числе первых был гусарский офицер Лермонтов, едва ли не лучший из теперешних наших поэтов; в числе последних – сын французского посла Баранта, недавно сюда приехавший для определения в секретари здешней миссии».

    А. П. Шан-Гирей (родственник Лермонтова, один из близких ему людей):

    «Зимой 1839 года Лермонтов был сильно заинтересован кн. Щербатовой… Мне ни разу не случалось ее видеть, знаю только, что она была молодая вдова, а от него слышал, что такая, что ни в сказке сказать, ни пером написать. То же самое… думал про нее и г. де Барант, сын тогдашнего французского посланника в Петербурге. Немножко слишком явное предпочтение, оказанное на бале счастливому сопернику, взорвало Баранта…»

    В свете говорили, что Щербатова была причиной дуэли поэта с де Барантом.

    «Верно, Лермонтов дрался с Бар(антом) за кн. …?» – спрашивает А. И. Тургенев П. А. Вяземского в письме. А в мае 1840 года записывает в дневнике: «Был у кн. Щерб(атовой). Сквозь слезы смеется. Любит Лермонт(ова)».

    Спустя более чем сто лет, в 1952 году, К. Г. Паустовский написал поэтичный рассказ «Разливы рек» – о встрече Лермонтова с княгиней Щербатовой по пути на юг. Изображенные в нем события вымышленные, но чувства героев показаны ярко.

    Эти сведения вы можете сопоставить со стихами и представить себе портрет княгини Щербатовой, понять, каковы были взаимоотношения ее с Лермонтовым. Вы даже заметите реальные подробности биографии героини – например, в стихах прямо сказано о том, что Щербатова выросла на Украине: «На светские цепи… / Цветущие степи / Украйны она променяла», и ее портрет дан в сравнениях с украинской природой. Но при этом стихотворение окажется всего лишь иллюстрацией к биографии поэта. Нам же важно не то, какой была на самом деле Щербатова, а то, какой ее увидел и изобразил Лермонтов. Важно то, что перед нами произведение искусства, что поэт создал художественный образ героини, а рядом с ним – образ Украины, и использовал это как повод, чтобы поделиться своими размышлениями. Дабы их понять, надо вникнуть в текст.

    Художественная идея стихотворения основана на параллелизме: черты, присущие личности княгини Щербатовой, поэт соотносит с характером и судьбой ее родного края, родного народа. Восхищаясь внутренней и внешней красотой героини, Лермонтов любовно лепит образ женщины, способной испытывать сильные чувства, наделенной «детской верой», а потому ей трудно противостоять «беспощадному свету». Здесь мы видим привычную для Лермонтова (да и для Пушкина!) антитезу – человек и «свет». И конечно, на стороне человека все силы Природы, ее питающие соки, ее вдохновенная вольность.

    Читая стихотворение, прежде всего вы почувствуете удивительную мелодичность стиха – сочетание двустопного и трехстопного амфибрахия, медленного размера,

    придающего речи плавность движения, упорядоченность, то есть красоту. Стих в сочетании с гармонией звуков, поэтичной лексикой, инверсиями в построении предложений создает высокую эмоцию, согласуется с гармоничным и прекрасным обликом героини.

    Вдумайтесь, как удивительно сравнение речи героини с мерцанием звезд: «Как ночи Украйны, / В мерцании звезд незакатных, / Исполнены тайны / Слова ее уст ароматных…» Вместо привычного сравнения глаз со звездами здесь предмет сравнения – звучащие слова. Лермонтов вообще чуток к интонации речи, вспомните его замечание в повести «Княжна Мери» о разговоре любящих, в котором «значение звуков заменяет и дополняет значение слов, как в итальянской опере»; вспомните стихотворение «Есть речи – значенье…»: «Из пламя и света рожденное слово», как внезапный луч, освещает жизнь и придает ей смысл, открывает путь к взаимопониманию, к избавлению от мук одиночества. Такое слово порой значительнее молитвы и борьбы: «Не кончив молитвы, / На звук тот отвечу, / И брошусь из битвы / Ему я навстречу». Таковы и слова героини, исполненные тайны, смысл ее речей так же бесконечно глубок, как ночное небо со звездами.

    Вникая в смысл произведения, вы поймете, какой увидел поэт свою героиню. Она свободна (в гордом покое насмешку и зло переносит ), а свобода, чувство гордости, человеческого достоинства, вера в людей и сознание своего высокого предназначения присуще всем любимым героям Лермонтова. Героиня полна жизни, у нее пламенная живая душа, она полюбит не скоро, зато не разлюбит уж даром. в ее облике есть глубина и тайна, есть нечто детское, и эти черты тоже всегда предпочтительны для Лермонтова. И наконец, она – воплощение гармонии с природой, с миром, с Богом. В этом образе поэт представил нам свой идеал – и это не фантазия, а реальная женщина.

    Образ героини противопоставлен окружающему ее миру. В этом враждебном ей мире проступают знакомые вам по другим произведениям черты: неволя (светские цепи ), мертвенность (блеск утомительный, ледяного ), дисгармоничность (среди беспощадного света ). Но в отличие от других произведений, где герой – страждущий одиночка,

    здесь у героини есть опора. Это родина, народ и Бог. Теперь понятно, почему поэт так настойчиво сравнивает детали портрета героини с картинами украинской природы: она выросла в гармонии с природой и сама является частичкой природы. Понятно, что придает ей уверенность в своих силах, способность переносить насмешку и зло: она, следуя строго печальной отчизны примеру, вобрала в себя образ мыслей и чувств своего народа. И наконец, как и ее народ, в надежду на Бога хранит она детскую веру. И это придает светлую окраску ее образу и всему произведению.

    Анализ стихотворения М. Ю. Лермонтова «Ветка Палестины»

    babyk Ученик (105), закрыт 3 месяца назад

    Анджела Высший разум (1241974) 3 месяца назад

    Анализ стихотворения Лермонтова «Ветка Палестины»
    Точный год создания «Ветки Палестины» неизвестен. По свидетельству писателя Андрея Николаевича Муравьева, Лермонтов сочинил стихотворение у него в квартире в феврале 1837 года. Михаил Юрьевич приезжал к нему перед арестом, когда расследование по делу о «Смерти поэта» только началось. Лермонтову пришлось долго ждать Муравьева. В образной он увидел пальмовые ветви, привезенные Андреем Николаевичем из путешествий по Востоку. Молодого поэта охватило вдохновение, в короткое время было написано стихотворение «Ветка Палестины».

    Образная система «Ветки Палестины» соотносится с христианской новозаветной мифологией. Христа, въезжающего в Иерусалим, люди встречали восклицанием «осанна!» и пальмовыми ветвями. В «чистых водах Иордана» Спаситель проходил священный обряд крещения. С «миром и отрадой» связаны евангельские представления о спасении и прощении. Не случайно возникает и «божей рати лучший воин». Он характеризуется твердостью в вере, духовной непреклонностью, способностью стойко переносить страдания.

    Сам великий русский поэт Лермонтов в Святой Земле не был. Поэтический образ этого стихотворения был навеян пальмовой ветвью, привезенной А. Н. Муравьевым из паломничества по Святой Земле. С пальмовыми ветвями и восклицанием «осанна! » («спасение!» ) встречали Христа при въезде в Иерусалим, и позднее пальмовые ветви увозили с собой на память паломники. Этот образ имел глубокие параллели с внутренними ощущениями поэта.
    Впервые — «Отеч. записки». 1839, т. III, № 5, стр. 275—276.

    В копии под заглавием вычеркнуто: «Посвящается А. М-ву». Это Андрей Николаевич Муравьев (1806—1874), писатель, автор книги «Знакомство с русскими поэтами» (Киев, 1871). В этой книге Муравьев рассказывает, как Лермонтов 21 февраля 1837 г. написал у него в комнате «Ветку Палестины»
    С Муравьевым Лермонтов вообще был довольно близок.

    Есть неоспоримая связь «Ветки Палестины» Лермонтова с «Цветком» Пушкина. Впоследствии этого вопроса касались многие исследователи, в особенности Устимович и Н. Ф. Сумцов. Их наблюдения суммировал Б. В. Нейман в своей работе «Влияние Пушкина в творчестве Лермонтова». где сделаны следующие сопоставления:

    Скажи мне, ветка Палестины:
    Где ты росла, где ты цвела?
    И пальма та жива ль поныне?
    Или в разлуке безотрадной
    Она увяла, как и ты?

    Где цвел? когда? какой весною?
    И долго ль цвел?
    И жив ли тот и та жива ли?
    Или уже они увяли?

    Ст. 17 («Или в разлуке безотрадной» ) можно сопоставить с ст. 10 Пушкина («Или в разлуке роковой»).

    Поведай: набожной рукою
    Кто в этот край тебя занес?

    тоже близки к тексту Пушкина:

    и сорван кем,
    Чужой, знакомой ли рукою?

    Вся эта часть Лермонтовского стихотворения представляет собой (как и у Пушкина) ряд вопросов, обращенных к пальме (у Пушкина — к цветку, найденному в книге) ; далее тон стихотворения меняется, но Пушкинское влияние не исчезает, только «Цветок» сменяется «Бахчисарайским фонтаном».

    Прозрачный сумрак, луч лампады,
    Кивот и крест, символ святой.
    Все полно мира и отрады
    Вокруг тебя в над тобой —

    восходят к Пушкинским:

    Лампады свет уединенный,
    Кивот, печально озаренный,
    Пречистой девы кроткий лик
    И крест, любви символ священный.

    Наконец, стих «Широколиственной главой» заимствован Лермонтовым из поэмы Баратынского «Переселение душ». в которой встречаем следующее четверостишие:

    И вот приметен кров жилой,
    Над коим пальма вековая
    Стоит, роскошно помавая
    Широколиственной главой.

    Помимо этих отдельных сопоставлений следует указать на связь «Ветки Палестины» с традицией, идущей из школы Жуковского, в которую, в свою очередь, входит и «Цветок» Пушкина. «Ветка Палестины» — меланхолическая медитация в стиле таких стихотворений Жуковского, как «К мимопролетевшему знакомому гению» или «Таинственный посетитель».

    Скажи, кто ты, пленитель безымянный,
    С каких небес примчался ты ко мне?
    Зачем опять влечешь к обетованной,
    Давно, давно покинутой стране?

    («К мимопролетевшему знакомому гению». )

    Лермонтов вносит в традиционную медитацию характерный для него декоративно-балладный элемент с экзотическим колоритом («Палестина». «Ливан». «Солима бедные сыны». «пальма» и т. д. ) и с намеком на сюжет («Божьей рати лучший воин» и т. д.).

    «Ветка Палестины» (как и многие стихотворения Лермонтова) неоднократно служила материалом для пародий и злободневных политических стихотворений.

    Слушать стихотворение Лермонтова Ветка палестины

    Темы соседних сочинений

    Лермонтов

    Точный год создания «Ветки Палестины» неизвестен. По свидетельству писателя Андрея Николаевича Муравьева, Лермонтов сочинил стихотворение у него в квартире в феврале 1837 года. Михаил Юрьевич приезжал к нему перед арестом, когда расследование по делу о «Смерти поэта» только началось. Лермонтову пришлось долго ждать Муравьева. В образной он увидел пальмовые ветви, привезенные Андреем Николаевичем из путешествий по Востоку. Молодого поэта охватило вдохновение, в короткое время было написано стихотворение «Ветка Палестины». Впервые его напечатал журнал «Отечественные записки» в 1839-ом. В книге «Описание предметов древностей и святыни, собранных путешественником по святым местам» Муравьев датировал «Ветку Палестины» 1836 годом. Скорей всего, ошибочно. В воспоминаниях Акима Павловича Шан-Гирея говорится, что стихотворение имеет непосредственное отношение к Андрею Николаевичу и что он подарил пальмовую ветку Лермонтову. Михаил Юрьевич очень ей дорожил и хранил в «ящике под стеклом».

    Образная система «Ветки Палестины» соотносится с христианской новозаветной мифологией. Христа, въезжающего в Иерусалим, люди встречали восклицанием «осанна!» и пальмовыми ветвями. В «чистых водах Иордана» Спаситель проходил священный обряд крещения. С «миром и отрадой» связаны евангельские представления о спасении и прощении. Не случайно возникает и «божей рати лучший воин». Он характеризуется твердостью в вере, духовной непреклонностью, способностью стойко переносить страдания.

    «Ветка Палестины» явно соотносится с пушкинским стихотворением «Цветок», датированным 1828 годом. Оба произведения строятся на том, что лирические герои видят засохшее растение. В одном случае вопросы задаются пальмовой ветви, в другом – цветку, обнаруженному между страниц книги. Стихотворение Лермонтова также связано с некоторыми строками из «Бахчисарайского фонтана» (1821-23). Обратите внимание на образ Марии, созданный Пушкиным:
    Лампады свет уединенный,
    Кивот, печально озаренный,
    Пречистой девы кроткий лик
    И крест, любви символ священный…

    Перед читателем предстает твердая в вере, чистая душой девушка. Теперь сравним со строками из «Ветки Палестины»:
    Призрачный сумрак, луч лампады,
    Кивот и крест, символ святой…

    Традиционно в русской поэзии обращение к восточным темам связано с декларацией стойкости и мужественности персонажей. Если Пушкин превозносит Марию, то Лермонтов идеал героя воплощает в образе пальмовой ветви.

    ЛЕХАИМ АПРЕЛЬ 2008 НИСАН 5768 – 4(192)

    СионистскаЯ пальма Абрама Идельсона

    Нелли Портнова

    В 1903 году в первом номере петербургского литературно-художественного журнала «Еврейская семейная библиотека», среди произведений известных авторов – С.М. Абрамовича (Менделе Мойхер-Сфорима), М. Рывкина, С. Ярошевского, М. Бердичевского и других – было напечатано стихотворение, подписанное именем «А. Давидсон».

    Пальма

    Грозой оторванный листок,

    Я вырос в сумрачных стенах…

    Лермонтов

    Справа волнуется море безбрежное,

    Слева – седая скала…

    Тихо, пустынно… И здесь-то высокая

    Пальма когда-то росла.

    В осень холодную, в полночь глубокую

    Мир был объят еще тьмой, –

    Пальмы единственной семя могучее

    Брошено Б-жьей рукой.

    Утром над ней уже пламень

    Б-жественный

    Первым лучом заиграл, –

    Первые отзвуки пенья небесного

    Здесь человек услыхал.

    Пальма росла, упоенная первою

    Чистой небесной росой, –

    И далеко-далеко пораскинулась

    Темно-махровой главой.

    Старые ветви сменялися новыми;

    Весело годы текли.

    Листья и ветки, зелены и молоды, –

    Вечной красою цвели.

    * * *

    Вдруг небеса почернели, нахмурились,

    Тучи повисли кругом.

    Молния вспыхнула красною линией,

    Грянул раскатистый гром.

    Море вскипело – и черными гребнями

    Стало зловеще ходить…

    Буря примчалась – и пальму вершиною

    Начала в землю клонить…

    Вот ураган поднимается с запада…

    С шумом он листья сорвал –

    И далеко на различные стороны

    Их по земле разметал…

    * * *

    Медленно, медленно голову старую

    Подняла пальма опять.

    Стала вокруг озираться, – но прошлого

    Было бы тщетно искать…

    Пусто кругом, ни листочка единого

    В черных косматых ветвях…

    Сучья обломаны, ветки обглоданы…

    Соки засохли в корнях…

    Нет уже тени густой и таинственной,

    Черной, как темный шатер, –

    Пташки веселые с криком умчалися, –

    Смолк их Б-жественный хор…

    Там, на горах, за морями далекими,

    Желтые листья гниют, –

    Давят и топчут их звери голодные,

    Птицы лесные клюют…

    Ветер их гонит в далекие стороны

    Стелет их в разных местах:

    Гибнут и вянут в болотах безжизненных,

    В северных хладных снегах…

    Тщетно их манит вершиной поблекшею

    Пальма из чуждой земли:

    Дальше все гонит их ветер

    порывистый,

    Больше их гибнет вдали!..

    * * *

    Северный ветер холодный усилился, –

    Листья опять понесло…

    С злобою старою, с силою новою

    Давит и топчет их зло…

    Но не туда уже гонит их ветрами,

    Бурею черной и злой:

    С хладного севера, с дальнего запада

    Носятся листья домой.

    Морем прибило их к берегу милому,

    Снова к забытым корням,

    Весело машет вершиною поднятой

    Пальма родимым сынам…

    Первые листья сгнивают – и сочные

    Корни питают собой, –

    А на вершине приветливо, радостно

    Вышел побег молодой!…

    Это стихотворение трудно отнести к художественным достижениям – ни по меркам русской, ни в масштабе еврейской литературы. Однако хорошо известно, что поэты и писатели второго и третьего рядов более репрезентативны для понимания литературного процесса, чем гении. В нашем случае автор вообще не был профессиональным поэтом. Под именем А. Давидсона скрывался сионистский лидер, теоретик и публицист Абрам Давидович Идельсон (1865–1921). Насколько нам известно, «Пальма» – это единственное опубликованное его стихотворение, поэтому особенно интересно проследить обстоятельства его создания и публикации.

    Жизненный путь Абрама Идельсона – это история цельного и сильного человека. Талантливый мальчик, еще до наступления бар мицвы оставивший дом ради паломничества к «местам Торы» и переходивший, как это было принято, из одной ешивы в другую, по мнению окружающих, был предназначен к раввинскому служению. Но на его родине, в «жмудском крае», в знаменитых Жагорах, не существовало глухой стены между иудаизмом и широким миром. Сам Идельсон впоследствии вспоминал: «…большой ломки в старом укладе не было. Старое смешалось с новым; поколения отходящее и растущее заключили между собой мир; старики уступили немного из своего, а молодые не доходили до крайностей. Так начинался постепенный прогресс, продолжающийся доныне». В последнем «месте Торы», Либаве, юноша начал готовиться к поступлению в гимназию, на что ушло три года, а сам гимназический курс он освоил за полгода (не оставляя занятий Талмудом). Сдав экзамены, в 1885 году Идельсон приезжает в Москву, где в палестинофильских кругах уже разнесся слух о необыкновенном вундеркинде. Учась на юридическом факультете университета, он участвовал в палестинофильском кружке «Бней-Цион», преподавал иврит и еврейскую литературу. В 1897 году Идельсон основывает в Москве молодежные сионистские кружки «Кадима» и «Цеирей-Цион». В процессе живого общения возникли идеи его первых теоретических работ, статей «Рассол» и «О драме Макса Нордау «Доктор Кон”». В 1901 году Идельсон стал одним из основателей «Демократической фракции» в сионизме и впоследствии, уже оставив Москву, участвовал в составлении Гельсингфорской программы российских сионистов. Во время первой русской революции Идельсон стал одним из организаторов еврейской самообороны, в 1905 году он переехал в Петербург, где вплоть до 1919 года редактировал основные сионистские издания: «Еврейскую жизнь», «Хронику еврейской жизни» и «Рассвет», а в 1919 году, после запрещения советской властью сионистской деятельности, уехал за границу. В Лондоне, в качестве члена ЦК Российской Сионистской организации, он становится во главе официального органа Всемирной Сионистской организации «А-Олам», а затем, в Берлине, незадолго до кончины, учреждает еженедельник «Рассвет», подхваченный после него В. Жаботинским. Однако, как мы видели, в самом начале своей общественной деятельности, еще находясь в Москве, Идельсон обращается к весьма необычной для сионистского активиста форме выражения национальной идеи.

    Опубликованное в журнале «Еврейская семейная библиотека» романтическое стихотворение Идельсона принадлежит к вполне определенной литературной традиции, характерной для еврейских поэтов эпохи национального возрождения: подражание Лермонтову или переводы его стихотворений. Именно Лермонтову принадлежало самое высокое место в пантеоне литературных кумиров образованных русских евреев, более высокое, чем Пушкину. На его поэзии вырастали дети в ассимилированных семьях, где говорили по-русски. Аарон Штейнберг, еврейский философ и общественный деятель, знаток русской литературы, записал в своем дневнике в начале первой мировой войны : «Сегодня столетие со дня рождения Лермонтова. Юбиляр – лучший друг моего детства. Много всколыхнулось. Как-то вдруг я снова уловил выскользнувшую было нить. Я снова юн, как в первые годы гордого детства, и снова полон светлой веры». К тем, кто получал общее образование после традиционного, Лермонтов приходил позже, но приходил непременно. Новоеврейская поэзия питалась его сюжетами, начиная с Йеуды-Лейба Гордона (1832–1892) и Мордехая-Цви Мане (1859–1886). Х. Бялик свое знакомство с русским романтизмом начал с вольного переложения «Ангела» (1891), затем обратился к «Парусу», «Поэту», «Ветке Палестины», «Листку».

    Объект подражания Идельсона – не одно стихотворение, а целый цикл аллегорических сочинений Лермонтова, написанных в разные годы: «Ветка Палестины», «Три пальмы», «Портреты», «Песня», «Листок», «На севере диком» (последнее – вольный перевод стихотворения Гейне, в котором некоторые исследователи усматривают проявление национальной раздвоенности поэта). Отталкиваясь от лермонтовских образов, Идельсон актуализирует их для своего еврейского читателя. Не случаен и заголовок стихотворения: пальма – ориенталистский романтический символ, и в то же время – «знаковый» для сионистской молодежи образ, олицетворяющий экзотику Палестины и антитезу галуту. Национальная история, прочитанная через романтическую аллегорию, потребовала изменения формы повествования: если стихотворения Лермонтова строились обычно в виде монолога лирического героя, который исповедуется о своей судьбе: «Я вырос в сумрачных стенах», «Скажи мне, ветка Палестины: / Где ты росла, где ты цвела?» или аллегорически: «Я бедный листочек дубовый, / До срока созрел я и вырос в отчизне суровой», то автор еврейской версии ту же историю рассказывает как историю эпическую – судьба индивидуальная его не интересует. Другое важное изменение касается композиции. Завязка содержит отсылку к Библии, к акту Творения: «Первые отзвуки пенья небесного / Здесь человек услыхал». Затем следует характерная для лермонтовского сюжета контаминация природно-наивной и исторической линий, в которой каждый легко прочитывает трагическую историю погромов и гонений. «Там, на горах, за морями далекими, / Желтые листья гниют, – / Давят и топчут их звери голодные, / Птицы лесные клюют…» Метафора «листка», заданная эпиграфом из «Мцыри» и хорошо известная Идельсону из немецкой романтической поэзии, разворачивается в несколько строф, детализируется, становясь аллегорией еврейства, угнанного вдаль и погибающего на чужбине.

    Стихотворения Лермонтова и романтиков вообще со сходным метафорическим строем двухчастны; райское блаженство и расцвет сменяются опустением, потерей дома, ощущением бесцельности существования. Идельсон сочиняет оптимистический финал: возвращение гонимых к родным корням, восстановление гармонии и надежды – в виде нового «побега». К романтическому дереву была органично привита идея национального возрождения, получающая необходимую для русско-еврейских интеллектуалов рубежа веков эмоциональное наполнение и культурную легитимацию в лермонтовском наследии. При этом естественно, что центральный образ прошел определенную семантическую трансформацию. В некоторых лермонтовских балладах присутствовала христианская символика (не очень сильная, открыто звучащая только в «Ветке Палестины»: «Заботой тайною хранима / Перед иконой золотой / Стоишь ты, ветвь Ерусалима, / Святыни верный часовой!»); она, конечно, исчезает. Усекаются и такие планы смысла, которые делают шедевры Лермонтова философскими элегиями, касающимися судьбы отдельной личности.

    Сионистский плакат. Начало XX века.

    Надпись на плакате: «Ибо вот, зима прошла, дождь миновал, удалился. Цветы показались на земле; время пения настало, и голос горлицы слышен в стране нашей» (Шир а-ширим, 2:11–12).

    В контексте еврейских подражаний Лермонтову на русском языке и на иврите «Пальма» Идельсона не является исключением – ни по обстоятельствам своего появления, ни по типу обращения с источником. Так, палестинофильское движение вызвало настоящий поток «колыбельных», вариаций «Казачьей колыбельной» Лермонтова, содержавшей близкие идеологии национального обновления мотивы пророчества и героизма. В «Колыбельной песни» Ш. Черниховского (1897) появляется совершенно новый для еврейской литературы облик еврейского воина:

    . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

    Ты – еврей! Печаль и горе,

    Жизнь и счастье в этом.

    Отпрыск древнего народа,

    Гордого пред светом.

    Ты – ребенок. Станешь старше –

    Ясно сердцу станет,

    Что творил он, что создаст он

    В час, как солнце встанет.

    Станешь мужем – жизнь придушит

    Злобною рукою,

    А пока – усни спокойно,

    Я всегда с тобою.

    День угас. Усни, мой птенчик,

    Ночь глядит в оконце.

    Не страшися теней мрака,

    Встанет наше солнце.

    . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

    По долине Иордана

    Бродят бедуины.

    Ты же будешь первым стражем

    Нашей Палестины.

    И когда взовьются стяги,

    Сын мой не обманет.

    Он пойдет с мечом меж храбрых,

    Наше солнце встанет.

    Перевод с иврита Аш-Ари

    По сюжетной канве лермонтовского стихотворения Черниховский моделирует универсальную и гармоничную личность «первопроходцев» в Сионе. Если политик Идельсон остановился на общей схеме национальной судьбы, то поэт Черниховский создал портрет молодого «стражника», конкретизируя и гуманизируя эту судьбу.

    Впрочем, эстетические и жанровые ориентиры Идельсона-стихотворца на первый взгляд совершенно не соответствуют его идеологическим установкам, отвергающим «романтизацию» политической деятельности. В своих публицистических работах Идельсон боролся с «духовным фетишизмом», с канонизацией стандартного набора общественных идеалов и призывал к прагматическому и трезвому подходу к еврейской жизни. Это значило, что для освобождения «пытливого разума народа» необходимо пересмотреть такие основополагающие понятия, как нация, культура, религия. Современный еврей, пишет Идельсон, несчастен, но виноват в этом и сам: «он не боролся, а съежился, сократился, сокращал свои потребности до minimum’а…» Пересмотр традиционных ценностей касался и отношения к иудаизму: в древности религия была «чистой верой», но постепенно она стала «религиозным фатализмом, который перенес центр тяжести человеческой жизни «по ту сторону”». Нынешний иудаизм «есть только рассол, который консервировал нас и спас от смерти, уничтожая в нас всякую жизнь». При этом Идельсон сохранял в душе ностальгические воспоминания о своем религиозном опыте. «Теперешнее поколение живет в силу того толчка, который оно получило от религиозного воспитания в детстве, – писал он в журнале «Рассвет” в 1909 году. – Пусть мы теперь неверующие, но поэзия теперь утраченной, но когда-то сильной религиозной жизни наложила на нас неизгладимый отпечаток». Современная жизнь требует более практических ориентиров. Сионизм именно тем и хорош, утверждал Идельсон, что он реалистичен и показывает пути к земному счастью. Романтическая маска сионизма (мифы национальной культуры, которые она использует) – приманка для людей «с чувствительной душой и пылким воображением», а этого недостаточно. Он не питал надежд в отношении героического идеализма евреев: ставить судьбу народа «на одну карту – на карту подвига» – невозможно, «национальная жизнь есть не что иное, как сумма множества конкретных дел…».

    Вместе с тем, конкретный, прагматический подход сочетался в мировоззрении Идельсона с необычайной широтой и неординарностью мышления. Жаботинский вспоминал, как во время работы над Гельсингфорской программой они, члены редакционной комиссии, «сидели тогда, как девица в терему, и думали, что весь сионизм прекрасно укладывается в пространство одной кубической сажени. А. Д. <Идельсон> пробуравил для нас со всех сторон пролеты во вселенную; показал, что ни одна стена не стена, ни одна аксиома не аксиома…». Деятельность по созданию еврейского национального центра в Эрец-Исраэль, доказывал Идельсон, можно совмещать с политической борьбой за права евреев в диаспоре.

    Когда ему приходилось выступать по вопросам культуры, он не только проявлял редкую эрудицию (В. Жаботинский считал А. Идельсона самым образованным, наряду с Б. Бороховым, человеком в своем окружении), но и демонстрировал особый, диалектический подход к проблемам культурного строительства. Так, в споре с идеологом национальной культурной автономии историком С. Дубновым он говорил, что «культурная жизнь в галуте вынуждена отступать перед натиском доминирующих культур других наций», и потому бесполезно надеяться на свободу культурного проявления в диаспоре, а дискутируя с видным русским либералом Петром Струве, защищал право евреев на развитие собственной, национальной культуры.

    В обращении Идельсона к кумирам российской словесности не было той «обиженной» интонации, которая ощущалась в словах некоторых еврейских литераторов. Так, в тоне национальной обиды писал о юбилее Пушкина С. Фруг («Чувства добрые»). Свой некролог Льву Толстому Идельсон тоже начинает с упрека: «великий человек, прозванный вполне законно «европейской совестью”, никогда не поднимал своего голоса в защиту того народа, который Европа обижает больше всех». Но не это было для него главным: сионистский лидер останавливается прежде всего на тех моментах, которые сближали великого русского писателя с еврейским народом. Как и Толстой, еврей «не имеет твердого представления о желательных формах ближайшего будущего», «он боролся за то, за что мы боролись и боремся, чувствует от этого гордость. Мы вместе с человечеством и отдельно от него». Так задается канва внутреннего диалога между «русским» и «еврейским» в сознании русско-еврейской интеллигенции, диалога, который основывался на понимании двойного родства обеим культурам. Эта необыкновенная способность совмещать несовместимое и находить единство во множественности проявилась и в стихотворении «Пальма», где сионистская идеологическая программа оказалась облечена в элегическую лермонтовскую форму.

    Друзья и ученики Идельсона подготовили в 1925 году сборник воспоминаний, чрезвычайно богатый материалами о всех гранях его деятельной жизни. Но оказалось, что и близкие друзья не всё понимали в этом человеке. «»А. Д.” как будто нарочито заметал всякий след, который мог бы говорить о нем лично, о его прошлом. Он не любил о себе рассказывать…» Я. Вейншаль писал в другом месте, что «А.Д. Идельсон растворил свои способности и дарования в текущей еврейской общественности. Сделал он это активно и сознательно, предпочитая всем прочим путь живой действительности…». Но как бы ни учил Идельсон сионистскую молодежь трезвости взамен мечтательности, неутомимая обращенность вдаль, наследие романтической культуры вошло в его сознание и жило бок о бок с реализмом. В записи, найденной в бумагах Идельсона и предпосланной сборнику в качестве эпиграфа, мы читаем: «Несколько раз разбивался корабль мой о волны; сколько скитался я пешком по знойным странам; столько раз изнывала душа моя от усталости, – но все же цели своей я не оставил. Есть на свете одна точка – заветное стремление мое. В ней целый мир для меня, и к ней направляю стопы свои, где бы я ни находился». Друзья и современники Идельсона свидетельствуют, что под внешним его скептицизмом всегда чувствовалась искренность и задушевность, он притягивал к себе идеалистов, романтиков и фантазеров. В манере поведения Идельсона на людях присутствовали спонтанность, неприятие всякой парадности и формальности. Он «резко выделялся среди всех других общественных деятелей серого, корректного, официального и холодного Петербурга».

    Одно опубликованное стихотворение, несомненно, не было заметным событием для Абрама Идельсона. Но для нас, отдаленных от начала сионистского движения более чем на сто лет и наследующих так или иначе весь его идейно-эмоциональный комплекс, оно может быть окном в тот давно ушедший мир идейных и духовных исканий.

[ad01]

Рубрики: Разное

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *