Рустем Вахитов, 23 июля 2019, 14:47 — REGNUM

Иван Шилов © ИА REGNUM

Ю. В. Пущаев. Философия советского времени. Мамардашвили и Ильенков (энергии отталкивания и притяжения). М., 2018

О советской философии написано много. Но большинство этих текстов следует отнести либо к жанру воспоминаний, либо учебников по истории философии, где излагаются концепции советских философов в хронологическом порядке, начиная с Деборина и Аксельрод, причем, с немалой долей идеологии, зеркально противоположной разбираемым взглядам. Монография Юрия Пущаева «Философия советского времени. Мамардашвили и Ильенков (энергии отталкивания и притяжения)» иного рода. Основная ее идея отражена еще в эпиграфе из М. К. Мамардашвили, где философ характеризует атмосферу на философском факультете МГУ в период его учебы. Мамардашвили в приводимой в эпиграфе цитате вспоминает об Эвальде Ильенкове, называя его интересным философом, которого тем не менее связывала с ним «энергия отталкивания». Сам грузинский мыслитель имел в виду противостояние его собственной феноменологической линии и «гегельянской» линии у Ильенкова, но, как показывает Ю. Пущаев, это противостояние двух фигур является символичным для всей истории послевоенной советской философии. Мамардашвили воплощает собой фигуру, уходящую от Маркса через раскрытие в его творчестве интуиций, раскрывшихся в других, более поздних направлениях западной философии (а у Маркса действительно можно найти и феноменологические, и позитивистские, и экзистенциалистские интуиции). Ильенков же воплощает собой фигуру возвращения к подлинному Марксу от канонизированного в СССР плехановско-деборинского метафизического прочтения марксизма. Между этими двумя границами и разворачивалась интеллектуальная история философии советского времени, которая до сих пор во многом остается непонятой и неисследованной.

Мераб Константинович Мамардашвили

Пущаев начинает свое исследование с, в общем-то, неоспоримого утверждения, что советское прошлое не совсем еще «устоялось», и трудно требовать от людей, пишущих сегодня о советской философии, многие из которых в свое время были ее же представителями, неангажированного подхода. В то же время автор прав в том, что отсутствие острого интереса к советской философии со стороны молодого поколения не может не тревожить: неотрефлексированность прошлого не позволяет полноценно жить в настоящем.

Книга Пущаева — попытка такой рефлексии. Несомненно, в ней присутствует дистанцирование от материала: автор сам признает, что отнюдь не является приверженцем советской философии, и что ему гораздо ближе некоторые линии в русской дореволюционной религиозно-консервативной философии. Но при этом книга не лишена симпатии к главным ее персонажам (Ильенкову и Мамардашвили) как к крупным мыслителям и фигурам в истории отечественной философии. У автора нет того априорного и безапелляционного осуждения «безбожных учений», которое, увы, присутствует порой в творениях наших религиозных исследователей.

Автор не скрывает, что считает советский марксизм заблуждением. Но заблуждением знаковым и глубоко символичным, нуждающимся во всестороннем анализе, поскольку крах советского проекта в целом и советской философии в частности, он рассматривает как закономерную неудачу очередной «платонически-утопической» попытки перестроить мир по лекалам ограниченного человеческого разума. Здесь можно вспомнить слова Макса Вебера, сказанные им о «Манифесте Коммунистической партии К. Маркса и Ф. Энгельса»: «Даже в тех положениях, которые для нас сегодня неприемлемы, он является глубокомысленным заблуждением…»

Единственная сохранившаяся страница рукописи первого черновика «Коммунистического манифеста»

В «благородном утопизме» советских мыслителей Пущаев видит и нечто родственное мечтам о переустройстве мира у русских дореволюционных религиозных философов (тут можно вспомнить теократический проект В. С. Соловьева и учение о воскрешении отцов Н. Ф. Федорова). Пущаев справедливо указывает, что здесь обнаруживается тесная связь между советским марксизмом и русской традицией, которую не хотят признавать ни сами марксисты, ни современные продолжатели русского религиозно-философского Ренессанса. Но она есть, иначе мы не могли бы говорить о русской культуре как целостной. Трудно не согласиться с тем, что «…ведь какие-то общие черты должны объединять и дореволюционную отечественную философию, и советскую философию, и нынешнюю околофилософскую ситуацию» (С. 11).

Можно признать правоту Ю. Пущаева в том, что у нас сегодня сложилось упрощенное и малоадекватное мнение о существовании в СССР оригинальных философов-одиночек вроде Ильенкова, Мамардашвили, Щедровицкого, Зиновьева, которые творили вопреки советскому философскому официозу, наряду с «диаматом» — неким набором догм, навязанных партийным руководством, не имеющим никакого отношения к живому философскому процессу. Это, конечно, не так: «Между оригинальной философией советского времени и философией официальной есть соответствия или некие переходные грани и участки, где они встречаются друг с другом» (С. 15). Не нужно судить о советской философии по учебникам (точно также, как не нужно судить по учебникам об истории физики, как показал нам еще Томас Кун). Учебники — самопрезентация советского марксизма-ленинизма, да и писались они не с научными, а с педагогическими целями. Приглаженные, скучные, лишенные остроты формулировки учебников скрывали за собой острейшие споры в среде советских философов (между «диалектиками» и «механистами», между «дубровцами» и «ильенковцами», между «онтологами» и «гносеологами»), реальную, живую историю советской философии. Возможно, советский марксизм-ленинизм не вполне соответствовал философии самого Маркса (что, впрочем, можно сказать и о других, послемарксовых течениях в марксизме), но и он до поры до времени (пока те, кто себя к нему причислял, верили в эти идеи) пытался по-своему давать ответы на проблемы философии ХХ века и некоторые из этих ответов и по сей день побуждают к дальнейшим рассуждениям… А, по большому счету, разве можно от философии как таковой требовать большего?

Александр Зиновьев

Конечно, при первом взгляде на книгу несколько озадачивает парадоксальное сближение Ильенкова и Мамардашвили. Ведь они столь не похожи, что сама постановка этой проблемы, казалось бы, попахивает интеллектуальной провокацией. Что же общего увидел у них Ю. Пущаев?

Во-первых, общую исходную точку их философствования. И Мамардашвили, и Ильенков начинали, как известно, с анализа Марксова «Капитала», хотя, конечно, привел этот анализ их в итоге к совершенно различным выводам. Оригинально утверждение автора о том, что марксистские штудии наложили неизгладимый отпечаток и на позднее творчество Мамардашвили, на его онтологию и гносеологию, когда он был уже убежденным антикоммунистом. Общее проблемное поле в начале путей этих двух мыслителей, общий стиль мышления, принадлежность к одной эпохе, по словам автора: «…объединяет этих мыслителей и создает между ними в том числе и энергии притяжения, держит их в поле своего действия» (С. 19).

Во-вторых, автор находит общее и в методах, которым были привержены эти философы, — феноменологии и диалектике и пишет о своеобразном «феноменологическом измерении диалектики». Он, помимо прочего, например, указывает, что сама возможность совместимости и даже совмещения феноменологии и диалектики доказывается творчеством Алексея Федоровича Лосева, сопрягшего две эти традиции (хотя в случае Ильенкова и Мамардашвили это не было сознательным сопряжением).

Более того, Пущаев вписывает Ильенкова и Мамардашвили в один общий контекст «остаточного Просвещения». Марксизм предстает как советское Просвещение, а феноменология вкупе с критическим рационализмом Поппера и неопозитивизмом — его западный вариант, по мысли Пущаева, более устойчивый и живучий вследствие демократической связи западных элит с массами.

Вместе с тем Ю. Пущаев указывает и на общий трагический исход философской деятельности того и другого мыслителя, имея в виду, что Ильенков и Мамардашвили олицетворяли собой два варианта путей реформирования Советского Союза («возврата к Ленину» в первом случае и «подражания Западу» во втором), причем оба оказались утопичными и тупиковыми.

Это — о сходствах, но, понятно, есть и различия и их много больше. Пущаев иллюстрирует различия позиций Ильенкова и Мамардашвили их отношением к проблемам этики и религии.

Автор отмечает амбивалентность советских философов вообще в отношении феномена морали, насколько они были советскими. С одной стороны, мораль для марксизма — не более чем идеология, нечто несамостоятельное, вторичное. Мораль носит относительный, классовый характер. С другой стороны, как показал еще Н. А. Бердяев, если не Э. Бернштейн, сама мораль отрицается в марксизме с моральных позиций, и экономика становится нравственным вопросом. В этом состояла привлекательность марксизма, сумевшего завладеть умами миллионов на разных континентах, и это, по мысли Пущаева, предопределило его крах, когда выяснилось, что политическая и экономическая революция не приносит искомых всеобщих счастья и справедливости.

В советской оригинальной этической мысли Пущаев выделяет две линии — «гегельянскую», представленную, в частности, Ильенковым, Лукачем, Лифшицем и «кантианскую», представленную поздним Мамардашвили и Дробницким. Для «гегельянской» линии в советской марксистской этике характерно различение морали и нравственности. Мораль — то самое надстроечное, идеологическое явление, связанное с классовыми интересами. Нравственность — часть реальной жизни, реальных взаимоотношений между людьми. Разрыв между моралью и нравственностью будет ликвидирован в коммунистическом обществе, где социальные условия не будут препятствовать нормальным, естественным отношениям сотрудничества, дружественности между людьми (или, как говорил Ильенков, при коммунизме вести себя нравственно будет так же естественно, как умываться по утрам). Не обошлось, конечно, и без сюжета о Лукаче, который в полной мере не был советским философом, но прожил в СССР 15 лет и оказал влияние на коллег. Вопрос морали у него центральный, и это ясно, если вспомнить обстоятельства обращения Лукача в марксизм.

Как известно, Лукач считал, что моральность коммуниста состоит в том, что он берет на себя грехи мира (начиная с жестокости в классовой войне, и кончая ложью и самооговором), но лишь для того, чтобы спасти мир, чтоб будущие поколения жили в таком мире, где не нужно грешить. Члены кружка Лукача даже говорили: «мы, коммунисты, распинаем Христа, чтоб могло свершиться Его предназначение на Земле». Пущаев называет такую позицию «религиозный атеизм», указывая тем самым на латентную религиозность марксистской этики. Я бы добавил, что это, несомненно, религиозность гностического типа. В первые века христианства именно для гностиков был характерен такой имморализм, вплоть до оправданий отречения от веры.

Дьёрдь Лукач Tormay, Cecile

Другая линия — уход от марксистского тезиса о классовом характере морали, утверждение так называемых «общечеловеческих» моральных ценностей. В этом смысле показательна позиция О. Дробницкого, который стремился выйти за пределы ортодоксально-марксистского прочтения морали, но ранняя смерть помешала ему пройти этот путь до конца. Однако в его главной работе уже присутствует тенденция поиска «нередуцируемой» нравственности, нравственности как таковой, не сводимой к классовым интересам, экономической или политической жизни. Любопытно, что Дробницкий ссылается в своей книге на работы Мамардашвили, и оба они больше симпатизируют Канту, чем Гегелю. Ведь именно у Канта, в его категорическом императиве, мы находим попытку дать формулу «вечной морали», тогда как у Гегеля дух диалектичен, подвижен и тут легко заметить исток марксистского тезиса об историчности морали. Оригинально замечание Пущаева о том, что такую «автономную мораль» именовали буржуазной не только «догматики-марксисты», но и православный философ-консерватор К. Н. Леонтьев, ведь здесь речь идет о «самозамкнутой», вообразившей себя центром мира человеческой личности, которая разрывает мораль и религию и ищет основы морального поведения лишь в самой себе.

Различные и позиции главных героев книги по отношению к религии. Подлинное отношение Ильенкова к религии невозможно понять без общей характеристики его мировоззрения. Пущаев называет его антропоцентризмом или человекобожием. Конечно, Ильенков нигде не говорил прямо, что считает человека божеством, но это вытекает из всей его философии. Первичным, наиболее фундаментальным началом для него является человеческая практика. Человек обволакивает своей практикой природу, превращает ее в свою «неорганическую часть», заставляет служить себе даже звездное небо, используя его как компас. Смысл истории — в развитии человека, раскрытии всех его способностей, превращение его в истинно творческое, истинно нравственное, истинно свободное существо (вслед за учеником Ильенкова А. В. Суворовым Пущаев повторяет, что ядро философии Ильенкова — не учение об идеальном, а учение о всесторонне развитой гармонической личности и ее реализации в истории). Коммунизм, в осуществимость которого Ильенков до конца всерьез верил, несет в себе черты превращенного, или, как говорит Пущаев, извращенного Царства Божьего. Философия Ильенкова или, вообще говоря, философия советского гуманистического творческого марксизма одновременно антирелигиозна и квазирелигиозна. Спор между гуманистическим марксизмом и христианством — это спор об осуществимости здесь, на земле, идеала человека, а поскольку рационально доказать это невозможно, то гуманистический марксизм просто верит в это. Перед нами борьба двух вер.

Пущаев подробно описывает ильенковскую критику религии — вполне типичную для марксизма, но в то же время указывает на разрывы внутри ее логики, откуда, на взгляд автора, и проглядывает его квазирелигиозность. Один из таких «разрывов» — занятия Ильенкова со слепоглухими детьми. Во все времена это было прерогативой церкви. Западные философы также интересовались проблемой слепоглухоты, но не «опускались» до практики. Ильенков был единственным философом, который сделал практику воспитания слепоглухих детей делом своей жизни. Был ли в этом элемент подвижничества, аналогичный религиозному? Полагаю, да.

Пущаев отмечает, что в марксизме есть «белое пятно» — проблема смертности индивида. Человек для марксизма — все-таки существо социальное, ценность индивида скукоживается до ценности его для общества, добровольная смерть является наиболее логичным выходом в случае, когда для общества сделать уже ничего нельзя (Пущаев приводит известный пример супругов Лафаргов). Даже такой одаренный философ-марксист, как Ильенков, ставит проблему жертвенного самоубийства человечества (в фантастической работе «Космология духа»), а там, где он говорит о самоубийстве отдельной личности (известное письмо Ильенкова к его слепоглухому ученику Александру Суворову), философ обращается не к Марксу, а к Библии, хотя, конечно, не как к Священному Писанию, а как к «поэтическому литературному памятнику». Выходит, замечает Ю. Пущаев, рамки марксизма оказались в этой ситуации тесными…

Георгий Щедровицкий

Итак, Пущаев склонен видеть в творческом марксизме своеобразную «философию жизни», но ставящую вопросы не жизни индивида, а жизни «коллективной личности» человечества. Марксизм, по его мысли, слеп и глух к метафизике индивидуальной смерти, к иным посюсторонним измерениям бытия, и с этим связана и драма философски глубоко одаренного Ильенкова.

В этом плане Пущаев противопоставляет Ильенкову Мамардашвили, который считал, что думание о смерти делает глубже саму жизнь личности. Но религиозные искания Мамардашвили и его друзей и единомышленников, прежде всего, Эриха Соловьева, были увязаны с их политическо-цивилизационной позицией, поиском рецепта построения «правильного» европейского общества, который, как предположил Вебер, хранит в себе протестантизм. Пущаев подробно разбирает историко-философскую публицистику Э. Соловьева (называемого им представителем либеральной, «кантианской» линии в советской философии) на примере его работ о Мартине Лютере.

Что же касается отношения к религии самого Мамардашвили, то философ в свой зрелый период, как отмечет Пущаев, был уже идеалистом, прямо называл себя метафизиком и сочувственно цитировал в своих устных выступлениях Евангелие. По меткому замечанию Пущаева, Мамардашвили в своих лекциях «…предлагал своим слушателям некое подобие метафизики сознания персоналистического, экзистенциального толка, которая в качестве «рабочего инструмента» активно использовала религиозные символы и понятия» (С. 247). Хотя начинал он в 1950-е, как и другие «диалектические станковисты», стремившиеся «кантиански прочитать» «Капитал» Маркса, с утонченного гносеологического атеизма, который, в отличие от вульгарного советского атеизма (Мамардашвили называл его «дешевым»), давал больший простор для понимания религии. В отличие от марксистов-гегельянцев, они утверждали разрыв между мышлением и бытием, отказ от абсолютизации интеллекта и отсюда их неприятие религии с ее концепцией всезнающего Божественного Ума и неприятие одного, единственно верного понимания, культурный плюрализм. Максимы его сохранились у Мамардашвили и после перехода к идеализму. Вопреки этноконфессиональной принадлежности, зрелый Мамардашвили скорее религиозен в протестантском, кантианском духе. Пущаев не заходит так далеко, чтоб именовать грузинского философа криптопротестантом, но заявляет, что «его размышления опирались на определенные линии новоевропейской культуры, которые проходили в том числе и через Лютера как религиозного мыслителя, и далее вели к Декарту, Канту и Прусту». Нельзя забывать и его резкую и во многом несправедливую критику православия и русской культуры. Ю. Пущаев видит подоплеку его позиции в попытке спасти, пусть и неклассическими методами, просвещенческую рациональность, что противоречит восточно-христианскому взгляду на разум как на несамодостаточное начало.

И, конечно, книга, которая хотя бы отчасти посвящена Э. В. Ильенкову, не могла обойтись без того, чтобы в ней не была затронута проблематика идеального и Загорский эксперимент. Спор между Лифшицем и Ильенковым о природе идеального Пущаев связывает с колебаниями внутри самого марксизма между тезисом о том, что материальное, которое первично, — это материальная практика (именно об этом говорится в «Тезисах о Фейербахе» Маркса) и тезисом о том, что материальное — это самодостаточная, вечная, всегда изменяющаяся материя, которая существовала до человека и существует вне его (как говорится у Энгельса в «Диалектике природы»). Это очень тонкое и глубокое замечание. Действительно, какая материя в марксизме «первична» — природа сама по себе или природа, как она предстает человеку, как познающему и трудящемуся существу? Первый ответ дает марксизм Энгельса-Плеханова-Деборина и Митина, восходящий к дегуманизированному материализму французского Просвещения. Второй ответ принадлежит марксизму Маркса — Лукача — Ильенкова, который привычно возводят к Гегелю, хоть там под спудом можно обнаружить и отголоски кантовской философии, пусть и в снятом гегелевской диалектикой виде. Их и нашел там Лифшиц, постфактум обвинив Ильенкова в уступках субъективному идеализму.

Эвальд Ильенков

Часть третья, «История и теория Загорского эксперимента», вероятно, вызовет больше всего споров (как их уже вызвали соответствующие статьи Пущаева в «Вопросах философии»), так как она не удовлетворит ни сторонников Ильенкова, предлагающих апологетическое видение этого эксперимента, ни его противников, подозревающих участников эксперимента в научной недобросовестности.

Пущаев подчеркивает, что Загорский эксперимент имел определенную идеологическую цель. Он призван был продемонстрировать победу советской дефектологии, основывающейся на «передовом», материалистическом, марксистском учении, над западной буржуазной дефектологией, основывающейся на идеалистических и даже религиозных теориях. Четырех советских подростков-инвалидов противопоставляли знаменитой американской слепоглухой писательнице и общественному деятелю Элен Келлер, которую научила говорить, читать и писать ее учительница Энн Салливан. Западные педагоги и философы склонялись к тому, что решающим для социализации маленькой Элен стало овладение языком (так объясняла свое личностное развитие и сама Келлер в своих книгах). Ильенков, не просто участвовавший в эксперименте, но и создавший его философский базис, утверждал, что это заблуждение. По его мнению, Элен научилась говорить, потому что еще до встречи с Учительницей (именно так, Учительницей (The Teacher) она называла Энн Салливан) маленькая служанка-негритянка Марта научила Элен работать по дому, самостоятельно одеваться и т. д. и т. п. Труд, а не речь делают человека разумным существом — заключал отсюда марксист Ильенков и даже полемизировал с Библией — мол, в начале было дело, а не Слово. И эксперимент якобы это показал, потому что в условиях слепоглухоты легко было проследить формирование человеческой психики без вмешательства «педагогической стихии», факторов влияния со стороны окружения, которые трудно учесть.

Сам Ильенков считал, и его ученики до сих пор считают, что эксперимент блестяще удался. 4 слепоглухих ребят закончили МГУ, один из них потом стал доктором психологических наук, а второй — кандидатом философских наук. Недоброжелатели Ильенкова из числа его оппонентов-криптопозитивистов, обвинили «экспериментаторов» в научной недобросовестности: в молчании о том, что все 4 участника не родились слепоглухими, а потеряли зрение и слух уже в том возрасте, когда человек овладевает речью, и что все они имели сохранившиеся воспоминания о мире цветов и звуков, а некоторые имели даже остаточные, хоть и слабые зрение и слух. Пущаев справедливо указывает, что вообще-то недоброжелатели не совсем правы. Ильенков и его коллеги порой упоминали об этом, хотя и вскользь. Они тем не менее исходили из того, что после потери зрения и слуха любой, даже уже двинувшийся по пути развития ребенок, неизбежно деградирует и приходит к тому же «нулевому состоянию психики», в котором находятся сперва слепоглухие от рождения. Пущаев же не согласен с тем, что можно приравнивать детей, утерявших зрение и слух, но уже многое понимающих и умеющих говорить, к слепоглухим от рождения. То есть Пущаев отрицает возвращение к «нулю психики» (даже если он и есть, что тоже сомнительно). Здесь, по мысли Ю. Пущаева, проявляется «корректирующее действие» философской позиции экспериментаторов: марксистам хочется так думать, потому что это подтверждает их трактовку мышления. Вместе с тем сама практика указывает на противоположное: другая четверка детей-инвалидов из Загорского интерната, действительно слепых и глухих от рождения, сколько над ними ни бились педагоги, так и не достигла «высот культуры»: трое из них были отправлены в специнтернаты как слабоумные, четвертая девочка не пошла дальше языка жестов.

Мысль Пущаева ясна: в главном права Библия, а не Ильенков. В начале было Слово, и все-таки слово делает человека человеком. Ребенок, никогда не слышавший человеческого языка, не становится высокоразвитой личностью, даже если он овладеет элементарными практическими навыками (троих детей, признанных слабоумными, удалось же научить ухаживать за собой). Пущаев указывает, что сейчас уже есть статистика по получению высшего образования слепоглухими в США, и там не зафиксировано ни одного случая, чтобы настолько эффективно обучаемым оказался человек, слепоглухой от рождения, все таковые — позднооглохшие и уже имевшие речь. Есть только одно исключение из этого правила, описанное в литературе — Мари Эртен из Франции, родившаяся в конце девятнадцатого века, но и там сведения о детстве небезупречны.

Неудачу Загорского эксперимента Юрий Пущаев трактует как драму атеистического гуманизма (ведь экспериментаторы полагали, что им удастся победить болезни, сделать инвалидов детства полноценными людьми). В этом смысле Загорский эксперимент, по Пущаеву, — зеркало советской цивилизации, желавшей сделать людей счастливыми без Бога.

В книге есть еще и многое другое — обсуждение малоизвестных работ Ильенкова, посвященных политэкономии социализма, приложение — интервью, взятое Ю. Пущаевым у А. М. Пятигорского в 2007 году, где последний делится своими воспоминаниями о советской философии. Это интервью как бы закольцовывает повествование, которое началось с эпиграфа из Мамардашвили об обстановке на философском факультете МГУ 1950-х.

Таково содержание книги Юрия Пущаева. Читается она легко благодаря явной литературной одаренности автора, но эта легкость — без ущерба для глубины содержания. Естественно, идеи, высказанные в книге, у многих вызовут несогласие. Трудно отрицать, что перед нами значимый текст о поздней советской философии, мимо которого невозможно будет пройти ее исследователям. Эвристически очень многообещающими являются некоторые идеи автора — о борьбе «гегельянского» и «кантианского» направлений в позднесоветском марксизме, о подспудной связи советского марксизма с интенциями русской философии всеединства и др.

Полностью рецензия будет опубликована в Ежегоднике «Исследования по истории русской мысли» за 2019 год.

Георгий Валентинович Плеханов

Основы философских, исторических и эстетических взглядов Плеханова

Основы философских, исторических и эстетических взглядов Плеханова. Философские труды Плеханова представляют собой глубокое научное изложение, конкретизацию, а также дальнейшую разработку ряда важнейших вопросов диалектического и исторического материализма. Это — оригинальные, самостоятельные исследования в области марксистской философии. Они носят творческий характер и составляют целый этап в развитии общественной мысли России. Плеханов первым в философской литературе определил создание Марксом и Энгельсом диалектического и исторического материализма как величайший революционный переворот в философии. Он доказал, что рождение и становление марксизма является неизбежным и закономерным результатом всей истории развития мировой общественной мысли, что марксизм воспринял и критически переработал все наиболее ценное из немецкой философии, английской политэкономии и французском утопическом социализма. Плеханов показал принципиальное отличие диалектического метода К. Маркса и Ф. Энгельса от диалектического метода Гегеля, марксистского филос. материализма от материализма Дидро, Гольбаха, Гельвеция, Фейербаха. Плеханов являлся историком философии и особенно философии материализма. В его сочинениях содержится марксистская оценка важнейших философских школ, начиная от Гераклита и Демокрита до Маркса, Энгельса и новейших философских течений.

Плеханов утверждал, что диалектический и исторический материализм является философско-теоретическим фундаментом научного социализма, философией рабочего класса, которая призывает к действию, борьбе, к преобразующей деятельности. «Диалектический материализм есть философия действия», — подчеркивал Плеханов (Соч., т. 7, 1925, с. 245), марксизм — величайшее оружие в руках пролетариата в его борьбе с эксплуататорами. Плеханов, называя марксизм, материалистическую диалектику алгеброй революции, подчеркивает огромную роль революционной теории, роль прогрессивных идей в преобразовании общества. «Ведь без революционной теории нет революционного движения, в истинном смысле этого слова…, — писал Плеханов — Революционная, по своему внутреннему содержанию, идея есть своего рода динамит, которого не заменят никакие взрывчатые вещества в мире» (там же, т. 2, 1925, с. 71). Плеханов выступил как воинствующий материалист против всех разновидностей идеализма, в том числе новейшего, — неокантианства, ницшеанства, интуитивизма, «бергсонианства», махизма и т. п. Плеханов обобщил огромный и разнообразный конкретный материал но истории философии, социологии, политических учений, истории атеизма и религии, истории искусства, этики и т. п.

Теоретически глубоко Плеханов разъяснял и обосновывал основной вопрос философии — об отношении мышления к бытию, вопросы материи и сознания, движения, пространства и времени, познаваемости мира, законы диалектики. Плеханов уделяет большое внимание конкретизации категорий диалектики (форма и содержание, свобода и необходимость, случайность и необходимость и т. п.). Особенно применительно к истории общества, истории человеческой мысли. Однако в вопросах теории познания у Плеханова были и отдельные неточные положения.

В сочинениях Плеханова нашли глубокое раскрытие и дальнейшее развитие важнейшие положения исторического материализма. Аргументированно Плеханов освещал основные положения марксизма о первенствующей роли условий материальной жизни общества в его поступательном историческом развитии, показал, что, в конечном счете, вся политическая и духовная жизнь общества (государственный строй, политические учреждения, право, наука, искусство и т. п.) складываются на основе и в зависимости от уровня развития производительных сил общества и характера производственных отношений, что анатомию гражданского общества нужно искать в его экономике. Вместе с тем Плеханов подчеркивал относительную самостоятельность развития идеологии и культуры, важную роль обратного воздействия надстройки на базис в человеческом обществе.

Обосновывая марксистскую теорию закономерности развития общества, Плеханов рассматривал историческую неизбежность перехода от капитализма к социализму как качественный скачок в развитии общества, осуществляемый посредством пролетарской революции. Плеханов дал систематическое изложение важнейших положений учения классиков марксизма о законах общественного развития, о движущих силах исторического процесса.

Применяя принципы исторического материализма к анализу русского исторического прошлого и современной ему русской действительности, Плеханов подверг аргументированной критике дворянско-буржуазную идеалистическую теорию «самобытности» русского исторического процесса, господствовавшую в тот период в русской общественной мысли. Анализируя экономику пореформенной России, Плеханов доказал, что Россия в своем историческом развитии шла и идет по тому же пути, по которому шли и другие европейские страны, т. е. от феодализма к капитализму, а что «…теория русской самобытности становится синонимом застоя и реакции…» (там же, с. 27). Таким образом, он отверг ошибочное противопоставление истории России истории Запада. Плеханов признавал в историческом процессе России только специфику развития. Отрицая абсолютное своеобразие русского исторического процесса и непосредственное влияние на него географической среды, Плеханов считал, что географическая среда оказывает воздействие на общество не непосредственно, а опосредованно. «Я держусь того убеждения, — писал Плеханов, — что географическая обстановка влияет на характер данного народа лишь через посредство общественных отношений, принимающих тот или иной вид, в зависимости от того, замедляет или ускоряет она рост производительных сил, находящихся в распоряжении данного народа» (там же, т. 20, 1925, с. 3). Плеханов придавал большое значение роли географической среды.

Плеханов отрицал положение буржуазно-дворянских историков об охотничье-торговом характере Киевской Руси и делал вывод о том, что общинное землевладение преобладало там над частным. Плеханов отводил значительную роль в историческом развитии России колонизации, совершавшейся в условиях натурального хозяйства, влиянию вторжения кочевников и борьбы с ними на историческое развитие России, в смысле его замедления. Он признавал экономическую обусловленность государственного закрепощения крестьянства на Руси, которое, по мнению Плеханова, стало также одной из причин, замедлявшей экономическое развитие России.

Характеризуя феодализм, крепостнический строй России, Плеханов хотя и с оговорками, но принял дворянско-буржуазную теорию закрепощения государством всех сословий, всех слоев русского населения. Заметив проявление новых процессов в развитии страны в 17 веке, Плеханов, однако, в отличие от Ленина, не дал определения внутренних социально-экономических причин появления их, переоценив в этом случае влияние Запада. Плеханов высоко оценивал реформы Петра I и его самого как личность. Плеханов видел историческую и экономическую обусловленность реформ Петра I. Он подчеркивал дворянско-крепостнический характер этих реформ, отмечая, что реформы Петра I не могли и не имели в виду европеизировать крестьянство, что положение крестьянства ухудшилось, что закрепощение крестьян в России дошло вследствие реформ Петра I до апогея, в то время как на Западе крепостничество в этот период исчезает. Плеханов считал, что Петр I, основывая фабрики и заводы и приписывая к ним крестьян, создавал новый вид крепостного состояния, что также замедляло, по его мнению, дальнейшее экономическое развитие России. Характеризуя азиатско-деспотический строй России 16-18 веков, Плеханов сравнивал его с деспотиями древнего Востока.

Плеханов доказал полную несостоятельность ходившей в то время теории о бесклассовости русского общества. Характеризуя своеобразие русского исторического процесса, Плеханов на первый план выдвигает развитие классов и борьбу между ними. «Стало быть, ходом развития и взаимными отношениями классов, составляющих русское общество, и должно быть объяснено неоспоримое относительное своеобразие русского исторического процесса», — писал Плеханов (там же, с. 13). Вместе с тем Плеханов не находил смысла в городских и крестьянских восстаниях, отмечая их бесплодность и малую революционность. Даже для 20 века Плеханов не видел предпосылок революционного движения крестьянства.

Плеханов показывал экономическую реакционность дворянского землевладения 18-19 веках. Он подчеркивал кризис крепостнической системы, который обусловил отмену крепостного права; критически оценивал крестьянскую реформу 1861 года, обнажая ее грабительский и полицейский характер.

Заслугой Плеханова является выяснение движущих сил революционного движения в России конца 19 века. В противоположность народникам, утверждавшим, что главной революционной силой является крестьянство, Плеханов первый указал на историческую роль российского промышленного пролетариата в освободительном движении. Впервые в России Плеханов выдвинул задачу создания рабочей партии и идею диктатуры пролетариата («Социализм и политическая борьба»), которую он отстаивал и позднее в борьбе с ревизионизмом Э. Бернштейна и от которой он отказался в меньшевистский период. Народовольческому тезису о захвате власти заговорщиками Плеханов противопоставил марксистские положения о завоевании политической власти рабочим классом как о высшей форме классовой борьбы. По-новому в это время ставил Плеханов и вопрос о предстоящей революции в России. В противоположность революционным народникам, считавшим, что Россия находится накануне социалистической крестьянской революции, Плеханов из анализа общественных отношений сделал вывод о том, что Россия стоит накануне не социалистической, а буржуазно-демократической революции. Рассматривая вопрос о движущих силах революции, Плеханов не отрицал в то время возможности поддержки крестьянством социалистического движения. Вместе с тем, выступая против народнической идеализации крестьянства, Плеханов был склонен преувеличивать политическую отсталость крестьянских масс, недооценивал влияния остатков крепостничества в стране, ведущих к обострению классовых антагонизмов между крестьянством и помещиками. Плеханов отвергал надежды народников на содействие либералов в социалистических преобразованиях, но в другое время (конец 19 — начало 20 веков) считал возможным превращение либеральной буржуазии в революционную силу при буржуазно-демократическом перевороте, что и привело Плеханова в годы 1905-1907 и 1917 годы к крайне ошибочной оценке политической позиции русской буржуазии, как якобы движущей силы революции, тогда как она была контрреволюционной.

Плеханов внес ценный вклад в марксистскую науку в вопросах о роли народных масс и личности в истории, о соотношении экономики и идеологии, о взаимоотношении различных форм общественного сознания. В работе «К вопросу о роли личности в истории» Плеханов обогащает марксистскую аргументацию, делает шаг вперед в разработке одной из центральных проблем исторического материализма — о роли производителей материальных благ, народных масс и личности в истории, особенно рабочего класса в классовой борьбе. Плеханов выступал против волюнтаризма и фатализма в истории, вскрыл антинаучный характер народнической субъективно-идеалистической социологии. Плеханов показал роль субъективного фактора в истории, т. е. сознательной деятельности народных масс, классов, политических партий, выдающихся личностей. Плеханов был первым марксистским историком русского освободительного и революционного движения. Плеханов правильно указал на дворянский и разночинский периоды в русском освободительном движении; новый, третий период характеризовался, по его мнению, «взаимными классовыми отношениями пролетариата с буржуазией». Плеханов был первым марксистом, который взялся за научную разработку истории русской общественной мысли, собрав и систематизировав по этому вопросу огромный материал. Его трехтомная работа «История русской общественной мысли» явилась первым сводным обобщающим трудом, он охватывает историю общественной мысли с древнейших времен до конца 18 века и написан в целом с марксистских позиций (1-й том вышел в 1914 году). Им был дан глубокий анализ социально-экономических, философских и эстетических взглядов Белинского, Герцена, Чернышевского и Добролюбова. Плеханов показал, что вся история русской революционной мысли — это попытки найти такую программу действия, которая обеспечила бы революционерам сочувствие и поддержку со стороны народных масс. Плеханов устанавливал связь между русским марксизмом, российской социал-демократией и ее предшественниками — революционерами 60-70-х годах Плеханов сделал первую попытку систематизированного изложения истории революционного народничества 70-х годов и начала поворота русского революционного движения к марксизму, а также начала русской социал-демократии 80-90-х годов («Предисловие к русскому изданию книги А. Туна «История революционных движений в России»»; написано Плехановым в 1903 году). Работы Плеханова по истории общественной мысли и культуры имели важное значение для защиты революционных традиций русского освободительного движения от нападок и фальсификаций русских официальных дворянско-буржуазных и мелкобуржуазных идеологов (А. Волынский, В. Соловьев, М. Гершензон, Э. Радлов, Г. Шпет, а также Н. Бердяев, С. Булгаков, П. Струве и др.). Плеханов выступил как боец в борьбе с этими идеологами за подлинно народную демократическую культуру, представленную Белинским, Герценом, Добролюбовым, Чернышевским. Плеханов внес вклад в разработку русской и мировой истории культуры.

Плеханов положил начало изучению истории русского рабочего движения, он был первым историком рабочего движения 70-90-х годов («Русский рабочий в революционном движении»). Плеханов отмечал, что «к началу 1879 года рабочее движение переросло народническое учение на целую голову» (там же, т. 3, 1928, с. 184), что в «…семидесятых годах требование политической свободы явилось в рабочей программе раньше, чем в программах революционной интеллигенции» (там же, с. 188). Плеханов глубоко верил в торжество российского революционного движения.

Историческая концепция Плеханова противоречива: с одной стороны, он еще в 80-х годах писал об авангардной роли пролетариата в предстоящей революции в России, а с другой — преувеличивая экономическая отсталость России, в начале 20 века пришел к обоснованию меньшевистского тезиса о незрелости России для социалистической революции, о незрелости пролетариата для строительства социализма, об отсутствии у него союзника среди крестьянства, о необходимости соглашения с либеральной буржуазией. Повторяя догму 2-го Интернационала, Плеханов считал, будто рабочий класс не может и не должен брать власть, поскольку он не является сам большинством в стране.

Плеханов не занимался изучением и анализом новых процессов в экономике России и Запада в 20 веке, поэтому он оказался беспомощным в оценке империализма, который он сводил к простой воинственности промышленно развитых стран. Плеханов не понял новой обстановки в России, где буржуазно-демократическая революция протекала при более прогрессивных условиях и с более развитым пролетариатом, чем в Европе 19 века, и имела условия для перерастания в социалистическую революцию. Плеханов же ориентировался на буржуазное развитие в России в ближайший период.

В трудах Плеханова значительное место уделено истории всех общественно-экономических формаций. Ему принадлежит важная роль в постановке и изучении проблем новой истории Западной Европы. Еще в народнический период в своих статьях Плеханова обращался к вопросам социально-экономического и политического развития стран Запада, а в дальнейшем посвятил немало работ всеобщей истории. Вскрывая ошибочность противопоставления хода развития экономики России Западу, Плеханов рассматривает вопросы истории возникновения и развития капиталистического способа производства в странах Западной Европы. Отмечая различия в генезисе капитализма в отдельных странах, Плеханов подмечает общие закономерности его становления.

Плеханов подверг марксистской критике исторические взгляды французских материалистов (Гольбаха, Дидро, Гельвеция), французских историков времен Реставрации (О. Тьерри, Ф. Гизо, Ф. Минье), общественные теории и исторические взгляды социалистов-утопистов (А. Сен-Симона, Ш. Фурье, Р. Оуэна). Плеханов показал историческую и классовую ограниченность французских материалистов. В конечном итоге они стояли на идеалистической точке зрения, утверждая, что мир управляется мнениями. Плеханов подчеркивает огромную заслугу историков времен Реставрации (1815-1830), которые в борьбе классов увидели главную пружину политических преобразований. Плеханов отмечал, что социалисты-утописты подвергли резкой критике буржуазный строй, мечтали о новом обществе, проповедовали идеи социализма, но не сумели связать эти идеи с интересами пролетариата. Плеханов подчеркивал большую историческую заслугу социалистов-утопистов, называя их «смелыми и гениальными новаторами».

Плеханов сделал вывод, что французские материалисты 18 века, историки времен Реставрации и социалисты-утописты 1-й половине 19 века выдвинули ряд гениальных положений и догадок, чем способствовали движению вперед человеческой мысли. Плеханов явился одним из первых марксистских историков социалистических учений до середины 19 века и историком периода возникновения научного социализма.

Критическому разбору подверг Плеханов также исторические взгляды Канта и Гегеля. Плеханов сформулировал правильный вывод, что только Маркс и Энгельс создали подлинную науку об обществе и только с них начинается новая эпоха в развитии общественных наук. Значительное место в работах Плеханова занимают проблемы истории буржуазно-демократических революций 17-19 веков, особенно истории Великой французской революции конца 18 века («Столетие великой революции», 1890), а также истории Парижской Коммуны 1871 года, истории западноевропейского рабочего движения (работа о Ф. Лассале «На пороге XX века» и др.), истории 1-го Интернационала и роли в нем Маркса и Энгельса, борьбе 1-го Интернационала с анархизмом, истории 2-го Интернационала. Таким образом, многие произведения Плеханова являются важнейшими источниками по истории социализма и рабочего движения 2-й половины 19 века. До В. И. Ленина Плеханов был самым выдающимся пропагандистом и теоретиком марксизма не только в России, но и во всей международной литературе марксизма.

Плеханов внес большой вклад в разработку марксистского литературоведения, искусствоведения, эстетики. Продолжая традиции Белинского, Добролюбова и Чернышевского, Плеханов был крупным знатоком русской литературы и искусства, западноевропейской литературы (французской, итальянской, английской, немецкой, польской и т. д.). Плеханов развивал эстетическое наследие Маркса и Энгельса (хотя большинство высказываний Маркса и Энгельса по вопросам эстетики тогда еще не были известны). Он применил принципы марксистской философии к изучению литературы и искусства. Плеханов выступал против упадочнического буржуазного искусства, пропагандировал реализм в искусстве, отстаивал идейность, общественную значимость искусства, считая, что последнее есть острое оружие классовой борьбы. Плеханов подчеркивал идейность, классовый характер литературы, ее связь с общественно-политической борьбой. Работы Плеханова в области эстетики (несмотря на отдельные ошибочные положения) продолжают сохранять свое значение в современной борьбе за реализм, идейность, народность и высокую художественность литературы и искусства.

Вокруг марксистских работ Плеханова с самого начала разгорелась ожесточенная борьба. Против них выступили идейные противники Плеханова — народники, «легальные марксисты», бернштейнианцы, «экономисты», неокантианцы, махисты, «ликвидаторы» и т. п. Против Плеханова выступали представители зарубежной социал-демократии, а также буржуазные идеологи.

М. И. Кузнецов. Москва.

Советская историческая энциклопедия. В 16 томах. — М.: Советская энциклопедия. 1973—1982. Том 11. ПЕРГАМ — РЕНУВЕН. 1968.

Вернуться на главную страницу Г.Плеханова

Развитие философской мысли в России после 1917 года претерпело кардинальные изменения. Многие представители религиозно-философских течений, господствовавших в конце XIX — начале XX веков, были высланы или эмигрировали из страны. Разработку идей всеединства, персонализма, интуитивизма, экзистенциальной философии они продолжали в зарубежных странах. Марксистская же традиция получила благоприятные возможности для своего развития. Ее сторонники развернули фронтальное наступление на различные идеалистические школы, объявив их буржуазными. Сложившиеся еще в дооктябрьский период философские течения (неокантианство, неогегельянство, гуссерлианство, позитивизм и др.) продолжали развиваться не только в русской эмигрантской среде на Западе, но и в первые годы существования советской России — до конца 20-х годов. Однако неуклонно нарастало вытеснение идеалистических течений из философской жизни общества. В 1922 году были высланы из страны многие представители старой философской профессуры, названные «особо активными контрреволюционными элементами» (Бердяев, Булгаков, Вышеславцев, Зеньковский, И. А. Ильин, Н. О. Лосский, Сорокин и др.).

Впервые за всю свою историю марксистское мировоззрение получило широкую государственную поддержку. Был создан ряд институтов пропаганды марксизма, подготовки научных и преподавательских кадров: Социалистическая (затем — Коммунистическая) академия, Ин-т красной профессуры, сеть коммунистических университетов. Были учреждены центры по собиранию и изучению трудов основоположников марксизма — Институт Маркса и Энгельса (1921) и Институт Ленина (1923), впоследствии объединенные в ИМЭЛ при ЦК партии. В 1929 году организационно оформился Институт философии, который в 1936 году был включен в состав АН СССР, Важной предпосылкой становления советской философии явилось издание и переиздание основных философских произведений К. Маркса, Ф. Энгельса, К. Каутского, Ф. Меринга, П. Лафарга, А. Бебеля, а также Плеханова и Ленина. Опубликованная в журнале «Под знаменем марксизма» работа Ленина «О значении воинствующего материализма» впоследствии была объявлена его философским завещанием. В первые послеоктябрьские годы марксистские философские исследования в стране проводились чаще всего под общим названием «исторический материализм». Между тем росла потребность не только в пропаганде марксизма, взятого в его целостности, но и в вычленении и систематизации его философских основ. С 20-х годов началось формирование диалектико-материалистической проблематики в качестве философской дисциплины, самостоятельного предмета изучения и преподавания. В результате сложилась советская версия философии диалектического и исторического материализма, называемая также марксистско-ленинской философией. В соответствии с этой версией предмет, структура, задачи и функции философии трактовались весьма расширительно. В нее включались также общественно-политические, экономические и иные воззрения.

Философия призвана была мировоззренчески обосновывать политическую линию партии, развитие всех сфер культуры, наук и т. д. Критическая функция философии трансформировалась в апологетическую. Был установлен жесткий партийный контроль за философскими исследованиями. Усиливались догматизм и вульгарный социологизм. Введенные в 20-х годах понятия «марксизм-ленинизм» и «ленинский этап» в развитии марксистской философии призваны были обозначить новый этап в развитии марксизма, связанный с деятельностью Ленина, хотя сам он не претендовал на создание особой теоретической системы. Первые широкие философские дискуссии в стране начались с обсуждения кн. Бухарина «Теория исторического материализма. Популярный учебник марксистской социологии» (1921), выдержавшей 8 изданий. В других дискуссиях положительное значение имело развенчание нигилистических попыток ликвидации философии как якобы разновидности буржуазной идеологии, преодоление позитивистских стремлений растворить философию в конкретных науках.

В 20-х годы развернулась дискуссия по вопросам соотношения философского мировоззрения и естествознания, всеобщего философского метода и частных методов познания. Лидерами спорящих сторон были И. И. Степанов (Скворцов) и Деборин. Сторонников первого стали называть «механистами», а второго — «диалектиками». И хотя в ходе дискуссии происходило постепенное сближение дискутирующих сторон, все же победили «диалектики». Одна из причин этого заключалась в том, что «диалектики» фактически ориентировали философию на «управление» науками. Эта ориентация шла в русле сложившегося во 2-й половине 20-х годов понимания особой роли философии, согласно которой на нее стали возлагать задачу по теоретическому обоснованию практически-политической линии партии, по руководству всеми сферами науки и культуры. Однако со временем оказалось, что и «деборинны» перестали устраивать сталинское политическое руководство. В 30-х годах спорящим сторонам стали навешивать политические ярлыки: «механистам» — «правый политический уклон» «диалектикам» — «меньшевиствующие идеалисты» (см «Диалектики» и «механисты»). Продолжалось идеологическое наступление партии на немарксистские философские течения, борьба за монополию марксизма. Был введен контроль над преподаванием и программами курсов философии, что привело к отстранению от работы мн. немарксистских философов. В то же время за рамками доминировавшей официальной философии пробивались и другие тенденции, порожденные противоречивой социально- культурной обстановкой и небывалым развитием естественных наук и психологии.

Именно в 20-30-е годы появились новые идеи, связанные с разработкой проблем культурологии, тектологии, герменевтики, ноосферы и др. получившие свое развитие позже — после 60-х годов. Хотя из страны была выслана значительная группа философов и ученых-немарксистов, все же некоторая часть их оставалась. Многие из них были репрессированы. Четанов в работах по психологии придерживался дуалистического принципа параллелизма души и тела, противопоставляя этот принцип как материализму, так и спиритуализму. Шпет исследовал проблемы герменевтики, философии языка, эстетики, этнической психологии. М. М. Бахтин проделал эволюцию от первоначальных идеалистических взглядов к материализму и марксизму. Он стремился применить диалектический (полифонический) метод в литературоведении, языкознании и культурологии. В философии языка он рассматривал слово как посредника социального общения, осуждал идеологизированный подход к явлениям культуры. Опубликованные в 20-х годах работы Лосева отличались энциклопедизмом. Для познания целостности («всеединства») универсума он опирался на многообразие его проявлений в философии, религии, мифологии, филологии, эстетике, математике, музыке. Лосев отрицал правомерность противопоставления идеализма и материализма, выступал за единство духа и материи, за диалектический подход к вопросу о соотношении бытия и сознания. В работе «Философия имени» (1927) он писал, что весь мир — это имена и слова, которые, выражая сущность вещей, носят бытийственный характер, делают мир осмысленным. Выступая орудием живого социального общения, они выполняют коммуникативную функцию.

С установлением режима личной власти Сталина началось угасание творческих поисков в философии, которая все более политизировалась. Он рекомендовал перекопать весь «навоз», накопившийся в философии и естествознании, «разворошить» все написанное «деборинцами». Пришедшие к руководству философской жизнью в стране Мишин, Юдин и др. под видом укрепления партийной линии фактически возвеличивали Сталина как философа. Философию стали трактовать как форму политики. Широкое распространение получила вульгаризация методологической роли философии. Призывы к преодолению «отрыва» философской теории от практики, развитию «прикладных» вопросов философии оборачивались профанацией. Тенденции к возвеличиванию Сталина особенно усилились после опубликования его работы «О диалектическом и историческом материализме» в качестве главы в «Кратком курсе истории ВКП(б)» (1938). Эта работа вскоре была объявлена «вершиной» марксистской философии. В действительности же ей присущи схематизм и упрощенчество. В эти трудные годы наблюдались и некоторые позитивные явления. Вышли в свет 3 т. всемирной «Истории философии» (1940-1943), началось изучение истории философии народов СССР, преодолено былое нигилистическое отношение к формальной логике и др.

В августе 1947 года вышел первый номер журнала «Вопросы философии». Были опубликованы работы по истории философии (Асмус, Деборин, Луппол и др.). Большое влияние на идейно-философский климат в стране оказала дискуссия 1947 года по книге Александрова «История западноевропейской философии», проведенная под руководством А. А. Жданова. Последний определил всю историю домарксистской философии как «ненаучную» и противопоставил ей «научную» марксистскую философию. Современные течения немарксистской философии фактически отождествлялись с буржуазной идеологией. Вместе с тем Жданов высказал ряд положений о предмете и задачах марксистской философии, которые расходились с господствовавшими взглядами. Диалектический материализм, отмечал он, является не наукой наук, а инструментом познания. Марксистская философия не должна стоять над др. науками. В результате уже тогда значительно возрос удельный вес исследований по проблемам теории познания и диалектической логики, состоялись дискуссии о соотношении диалектической и формальной логики. Усилился процесс дифференциации философского знания, автономизации его отдельных отраслей. Советская философия превращалась в систему философских дисциплин. В ее развитии можно выделить ряд периодов, соответствующих определенным этапам развития общества.

После XX съезда КПСС (1956) наступило постепенное ослабление жесткого идеологического контроля над общественными науками и открылись более благоприятные возможности для развития философской мысли в стране. Формировалось новое поколение ученых, философов и иных деятелей культуры, стремившихся преодолеть стереотипы и догматизм в области идеологии. Значительно расширилась тематика философских исследований, возрос интерес к ранее запретным темам, стали более активными связи советских философов с зарубежными коллегами, их участие в международных философских конгрессах. Очень важную роль в этом процессе сыграл журнал «Вопросы философии», который стал как бы местом притяжения для многих ищущих интеллектуалов. На рубеже 50-60-х годов от философии отпочковалась психология, все более автономными становились этика, эстетика, формировались новые дисциплины — аксиология, социология (выступавшая первоначально под названием «конкретные социологические исследования») и др. Видную роль в исследованиях проблем диалектики и теории познания (способствовавших ослаблению позиций «онтологистов» и упрочению позиций «гносеологистов») сыграли Кедров, Копнин, Ильенков и их сторонники. Исследуя диалектику абстрактного и конкретного, Ильенков выдвинул задачу разработки Марксова метода восхождения от абстрактного к конкретному, наметив контуры диалектической логики как науки о формах и путях выработки научных абстракций с целью достижения объективной истины в противовес старой логике, которую он считал сводом правил оперирования понятиями, суждениями, умозаключениями, а не наукой о достижении истины. Ученые пришли к выводу, что категория всеобщего в диалектической логике выступает не как абстрактно-всеобщее, а как конкретно-всеобщее, которое включает в себя все богатство особенного и единичного.

На рубеже 50-60-х годов и позже появились исследования социальной природы сознания. Так, С. Л. Рубинштейн, сосредоточив внимание на отношении психического к внешнему миру и к мозгу и акцентировав материальную обусловленность психики, настойчиво проводил в своих работах принцип единства человеческого сознания и деятельности. В философской литературе началась также разработка такой новой гносеологической проблемы, как субъект-объектные отношения в познании. В противовес широко распространенным прежде концепциям, в которых делался упор, как правило, на одной стороне этого отношения — существовании объекта вне субъекта и до него и соответственно в тени оставалась проблема активности познающего субъекта, было проведено разграничение понятий бытия и объекта и подчеркнуто, что если бытие само по себе существует независимо от субъекта, то в качестве объекта оно соотносительно с субъектом. В 60-е гг. вновь вспыхнула длительная дискуссия о соотношении диалектики, логики и теории познания, о предмете и структуре диалектической логики, поскольку предыдущие обсуждения не привели к решению данных проблем. В философской литературе обсуждались вопросы: восхождение от абстрактного к конкретному, соотношение исторического и логического, анализ и синтез, индукция и дедукция, проблема противоречий (Ильенков, Копнин, В. И. Шинкарук, Д. П. Горский, Нарский, 3. М. Оруджев, М. М. Розенталь, В. А. Вазюлин, В. И. Черкесов, Е. П. Ситковский и др.). В целом в 60-80-х гг., несмотря на резкое осуждение «гносеологизма» во многих публикациях, удельный вес гносеологической проблематики возрастал в силу объективной логики развития как философии, так и частных наук. Вышла в свет серия обобщающих трудов, в т. ч. советско-болгарских, в которых акцент делался на активном характере познавательной деятельности. В связи с распространением в науке главного понятия кибернетики «информация» возникла проблема ее истолкования в свете теории отражения (А. Д. Урсул, В. С. Тюхтин и др.).

В различных отраслях знания широко распространился метод моделирования, особенно знаковые модели как специфические формальные математические и логические системы, используемые для описания объектов. Возник ряд новых направлений, имеющих междисциплинарный характер. В результате разработки проблем кибернетики, информатики, экологии, освоения космоса был сделан методологический вывод о наличии в совр. науке общенаучного уровня знания, несводимого к философскому и частно-научному. Важные результаты были достигнуты в исследованиях диалектики субъекта и объекта (Лекторский, А. М. Коршунов и др.). Была обоснована идея о специфически социально-культурной «опосредствованности» как особенности познания (в отличие от простой информации). Специальному анализу подверглось понятие рефлексии (субъективной и объективной). Разрабатывалась идея существования двух типов субъектов: индивидуального и разных форм коллективных субъектов. Подчеркивалось, что субъект познания — это субъект деятельности. Тем самым определился интерес мн. философов к проблемам деятельности и творчества человека (А. Н. Леонтьев, В. С. Библер, Г. С. Батищев, К. А. Абульханова и др.). Исследовалась диалектика «опредмечивания» и «распредмечивания», интериоризации и экстериоризации в процессе как предметно-практической, так и знаково-символической деятельности.

Широкий резонанс вызвала дискуссия о категории идеального и ее соотношении с понятиями индивидуального и общественного сознания. Идеальное истолковывалось Ильенковым и его сторонниками как разумная форма мыслящей активности индивида, как его способность строить свою деятельность в согласии с формой любою др. тела, способность осваивать всеобщую меру бытия вещей. Идеальное есть не индивидуально-психологический, тем более не физиологический факт, а факт общественно-исторический, продукт и форма духовного производства. Этому деятельностному подходу был противопоставлен информационный подход, согласно которому идеальное — это актуализированная для личности информация в «чистом виде» и способность свободно оперировать ею, иными словами, — субъективная реальность (Д. И. Дубровский и др.). Предметом исследования стали не только традиционные категории и понятия, но и новые или ранее мало разрабатывавшиеся: структура, система, вероятность, мера, симметрия, инвариантность, единичное, особенное, всеобщее, субстанция, вещь, саморазвитие и др. Дискутировался вопрос о статусе этих категорий: какие из них следует отнести к философским, а какие — к общенаучным. Наряду с этим шли поиски различных моделей их субординации и систематизации (А. П. Шептулин, В. Н. Сагатовский и др.).

Делались попытки преодолеть былой сугубо онтологический подход к анализу категорий посредством обращения к гносеологическим, логическим и социально-историческим аспектам теории категорий. Новые подходы проявились в исследованиях проблем сознания и самосознания (А. Г. Спиркин, В. П. Тугаринов, Ф. Т. Михайлов), соотношения чувственного, рационального и иррационального, роли интуиции и фантазии в познании (Ю. М. Бородай и др.), соотношения языка и мышления, философских проблем семантики и семиотики. Природа сознания и мышления — стержневая тема размышлений Мамардашвили. Исследование этой темы он проводил не в традиционном плане объективного соотношения души и тела, а выявляя особенности и условия умственной деятельности философа, наблюдающего процессы, происходящие в сознании. Эти подходы во многом шли в русле феноменологии. Сложный путь прошли исследования в области формальной логики. В 30-х годах они не поощрялись. В официальных справочных изданиях тех лет формальная логика подвергалась дискриминации, утверждалось, будто она является «основой метафизического метода». Лишь со 2-й половине 40-х годов оживился интерес к логическим исследованиям. Был издан ряд учебников по традиционной (аристотелевской) логике. Важный вклад в разработку теории и методологии формальной логики, а также философских вопросов обоснования математики внесла С. А. Яновская.

В 50-70-х годах публиковались т руды по теории и истории логики (А. С. Ахманов, Попов, А. О. Маковельский, П. В. Таванец, П. И. Кондаков, Е. Д. Смирнова, Н. И. Стяжкин, Г. И. Рузавин и др.). Были предприняты попытки новой трактовки классических проблем формальной логики. Велась разработка проблем многозначной логики (Зиновьев и др.), модальной логики (Е. А. Сидоренко и др.). Был предпринят анализ теории логического вывода, понятия как формы мышления и познавательной деятельности (В. А. Смирнов. Е. К. Войшвилло и др.), формальных моделей силлогистики (А. Л. Субботин и др.). В ряде монографий были проанализированы логические аспекты методов формализации, алгоритмизации и моделирования (Б. В. Бирюков и др.). Значительное место занимают исследования по логической семантике и теории доказательств. В последнее десятилетие большое внимание уделяется анализу аргументации в естественном языке (А. А. Ивин, А. Л. Никифоров и др.). Развитие логических исследований оказывает растущее влияние на методы и содержание философии и частных наук.

В 60-80-х годах в советской философской науке сформировалось новое направление, фактически новая дисциплина — философия науки, изучающая науку как специфическую сферу человеческой деятельности и как развивающуюся систему знаний. Опубликовано много работ по логическому строению и типологии научных теорий, вопросу взаимоотношения теоретического и эмпирического уровней научного исследования, проблемам объяснения и понимания, предпосылок и механизмов формирования нового знания в науке и т. д. (В. С. Швырев, Стёпин, А. И. Ракитов, М. В. Мостепаненко, Ю. В. Сачков, И. А. Акчурин, Л. Б. Баженов, Е. П. Никитин, Ю. А. Петров и др.). Из всех общенаучных методов познания наибольшее внимание философов привлекает системный подход (И. В. Блауберг, В. Н. Садовский, Э. Г. Юдин, Щедровицкий и др.). На эти годы приходится также активное переосмысление научного статуса исторического материализма, который чаще всего стали называть общесоциологической или социально-философской теорией. Большой резонанс вызвали работы о природе социальной формы движения, соотношении материального и идеального в обществе, общественном сознании, духовном производстве, сущности культуры (В. Ж. Келле, М. Я. Ковальзон, Ю. К. Плетников, В. М. Межуев, В. И. Толстых, В. С. Барулин, А. К. Уледов и др.). Логика исследований в различных областях философии и естествознания привела к осознанию необходимости перехода от анализа отдельных категорий и законов к созданию обобщающего труда по теории материалистической диалектики. В 60-80-х годах в философских исследованиях произошел «поворот к человеку». Наряду с традиционными науками о человеке возникли новые дисциплины и направления: генетика человека, дифференциальная психофизиология, аксиология, эргономика и др.

В условиях растущей дифференциации и интеграции наук о человеке началась своеобразная «антропологизация», переориентация исследовательской проблематики всех наук на изучение многогранных аспектов жизнедеятельности человека. Сложилось новое направление — концептуальная разработка философских проблем человека — философская антропология (Б. Т. Григорьян, Мысливченко, Фролов, Л. П. Буева, М. С. Каган, В. Е. Давидович, П. С. Гуревич и др.). По инициативе Фролова был создан Институт человека (1991-2004). Формирование этого направления проходило в конфронтации (то открытой, то скрытой) с догматическо-философской традицией, сводившей человека к его «массовидным» формам (как совокупности общественных отношений, элемента производительных сил и т. д.). «Антронологисты» подвергли критике попытки растворить индивида в обществе и тем самым снять саму проблему изучения человека как личности и индивидуальности. Были признаны неправомерность сведения человека к его сущности и необходимость разработки категории существования (как проявления многообразия конкретных социальных, биологических, нравственных, психологических качеств жизнедеятельности индивида). Появились работы, посвященные диалектике сущности и существования человека. Предметом изучения стал механизм взаимодействия и взаимопроникновения биологического и социального в человеке, характер модификации биологического, его «очеловечивания» в антропосоциогенезе.

С середины 50-х годов, в условиях изменений в идеологическом климате, начался определенный подъем историко-философских исследований, укреплялась тенденция к преодолению традиционных методологических установок, тормозивших их развитие. Подверглись критике крайности в толковании «принципа партийности», проявления нигилистического отношения к философскому наследию, противопоставление русской философии западноевропейской и т. д. Вышедшая в 1957- 1965 годы 6-томная «История философии» (под ред. М. А. Дынника и др.) была попыткой интерпретировать с марксистских позиций всемирный историко-философский процесс с древнейших времен до 60-х годов XX века. В сферу анализа была включена также философская мысль ранее не исследовавшихся малых стран и народов. Вместе с тем уровень анализа снижался вследствие расширительного понимания предмета истории философии, раздробленности материала, наличия схематизма и упрощенчества. В течение 60-80-х годов историко-философские исследования приобретали интенсивный и многоаспектный характер, что потребовало разработки методологии этих исследований (Ойзерман, Каменский и др.). Было признано, что история философии есть способ существования, специфическая форма развития самой философии. Противоположность материализма и идеализма в какой-то мере определилась только на заключительных стадиях развития древнегреческой философии, а окончательно оформилась лишь в Новое время. Наряду с антитезой «материализм — идеализм» стали применяться и иные принципы деления философских учений: рационализм и иррационализм, рационализм и эмпиризм, сциентизм и антисциентизм и др. Отмечалось, что материалистические взгляды иногда отстаивали консервативные силы, а религиозно-идеалистические порой становились знаменем прогрессивных сил. Было преодолено сложившееся с конца 40-х годов нигилистическое отношение к классической немецкой философии, особенно к философии Гегеля. Подверглись критике вульгарный социологизм и модернизация, проявлявшаяся в попытках сблизить мировоззрение отдельных философов прошлого с марксизмом.

Развитие получили исследования истории марксистской философии (Ойзерман, Н. И. Лапин, Косичев, Грецкий, Б. В. Богданов, В. Ф. Титов и др.). Развернутое исследование истории философской мысли русского и других народов СССР нашло отражение в 5-томной «Истории философии в СССР» (1968-1988), подготовленной большим коллективом авторов. При всей значимости этого труда он во многом не был свободен от существенных недостатков в плане как методологии, так и содержания (расширительное понимание предмета философии, недооценка наследия представителей идеалистических течений и т. д.). Систематическое изложение историко-философского процесса в России дано в книге Галактионова и Никандрова «Русская философия XI- XIX вв.» (1970; 2-е изд. — 1989). Постепенно историография русской философии обретала новые параметры и акценты. Появились специальные труды по эпохе Киевской и Московской Руси (Громов, Мильков и др.). Расширился круг представлений о русской философии XVIII в. (Малинин, Шкуринов, Щипаное и др.). Выявились различные оценки материалистического направления в русской мысли 40-60-х годов XIX века, представленного именами Белинского, Герцена. Огарева, Чернышевского, Добролюбова, Писарева и их единомышленников (А. И. Маслин, Иовчук, Смирнова. Богатое, А. Т. Павлов, Сухов, Пустарнаков и др.). Проявился повышенный интерес к философским взглядам Чаадаева и славянофилов. Прошли острые дискуссии о роли и месте славянофилов в истории русской мысли. Существенный сдвиг произошел в изучении русской идеалистической философии: былое игнорирование сменилось растущим интересом (Гайденко, Кувакин, Доля, Семёнкин, Сербиненко и др.).

В период так называемой перестройки (1985 — середина 1991) развернулась широкая критика состояния философских исследований в стране, методов философствования. Отмечалось, что из философии зачастую выхолащивался дух поиска, процветали комментаторство, некритическая апологетика официальных политических документов и речей. Вместе с тем, как показывает анализ, несмотря на жесткие идеологические рамки, преследования всяческих отступлений («уклонов») от институционального марксизма (часто выступавшего квазимарксизмом) и притеснения инакомыслящих, во многих трудах имелись и определенные достижения, связанные с приращением знаний в различных областях философской науки, прежде всего в логике и методологии научного познания, истории философии, философской антрополог ни, в анализе глобальных проблем человечества. История развития философии в советский период свидетельствует о том, что она отнюдь не была однородной, монолитной, непротиворечивой. Растущая специализация философских кадров в послевоенный период, сама логика научной работы способствовали все большей сосредоточенности ученых на специальных вопросах избранной темы, соотнесению своих разработок с аналогичными исследованиями в немарксистской философии и в конечном итоге — постепенному отходу от ортодоксальных марксистских взглядов и выработке достаточно гибкого способа мышления. В результате под общей «крышей» философии диалектического материализма фактически сложились различные философские школы: онтологистско- метафизическая, гносеологическая, логическая, философия науки, философская антропология и др. Если «онтологисты» в своих разработках теорий бытия, универсалий, законов, категорий ориентировались на классические, особенно гегелевские, традиции панлогизма и систематичности, то «гносеологисты», «логицисты», «сциентисты» и «антропологисты» — в той или иной мере на современные западные течения (неопозитивизм, критический рационализм, герменевтика, структурализм, экзистенциализм, философская антропология и др.). Произошел поворот марксистов от жесткой конфронтации и осуждения к диалогу и обмену идеями с иными философскими течениями — как неомарксистскими (например, Франкфуртской школой), так и немарксистскими. Официальная принадлежность к «классическому» марксизму (а тем более к его превращенной форме «советского марксизма») для мн. ученых нового поколения становилась все более формальной. Процесс их дистанцирования от марксистской ортодоксии, носивший поначалу подспудный характер, приобретал открытую и в какой-то мере естественную форму. Марксизм в целом терял свою монополию на истину, становился все более плюралистичным.

А. Г. Мысливченко

Глава 5. Философия в советской и постсоветской России

1. Становление советской философии

Развитие философской мысли в России после Октябрьской революции 1917 г. претерпело кардинальные изменения. Многие представители религиозно-философских течений, господствовавших в конце XIX – начале XX в., были высланы или эмигрировали из страны. Разработку идей всеединства, персонализма, интуитивизма, экзистенциализма они продолжали в зарубежных странах. Зато благоприятные возможности для своего развития получила материалистическая философия. Ее сторонники развернули фронтальное наступление на различные идеалистические школы, объявив их «буржуазными». Справедливости ради следует отметить, что сложившиеся еще в дооктябрьский период философские течения (неокантианство, неогегельянство, гуссерлианство, позитивизм и др.) продолжали развиваться не только в русской эмигрантской среде, но и в первые годы существования советской России, до конца 20-х тт.

Однако эти направления неуклонно вытеснялись из философской жизни советского общества.

Впервые за всю свою историю марксистское мировоззрение получило широкую государственную поддержку. Были созданы учреждения, в задачу которых входили пропаганда марксизма, подготовка научных и преподавательских кадров. Важной предпосылкой становления советской философии явилось издание и переиздание основных произведений К. Маркса, Ф. Энгельса, К. Каутского, Ф. Меринга, П. Лафарга, А. Бебеля, а также Г. В. Плеханова и В. И. Ленина. Опубликованная в журнале «Под знаменем марксизма» работа Ленина «О значении воинствующего материализма» (1922) впоследствии была объявлена его философским завещанием.

Еще в конце XIX в. Г. В. Плеханов выступил как первый теоретик и пропагандист марксизма в России. Широкую известность получили его работы «К вопросу о развитии монистического взгляда на историю» (1895) и «Очерки по истории материализма» (1893). Составными частями марксистской философии Плеханов считал диалектику как метод и универсальную теорию развития, философию природы и философию истории. Опираясь на принцип единства субъекта и объекта в духе материалистического монизма, он в основном интересовался воздействием объекта на субъект, недооценивая вопрос об активной роли познающего субъекта. В теории познания Плеханов фактически не принял принцип отражения, противопоставляя ему теорию иероглифов. Объяснение истории он искал в степени развития производительных сил, отдавая дань экономическому материализму, «стихийному ходу вещей». Он критиковал Ленина за «философский субъективизм».

Отношение В. И. Ленина к марксистской теории, и в частности к философии, претерпело эволюцию. Если в своих первых работах он считал, что марксизм – это наука об обществе, социология, то в межреволюционный период (1905—1917) выступал в защиту философского своеобразия марксизма и органической целостности его трех составных частей: философии, политэкономии, учения о социализме. К этому Ленина подвигли утверждения ряда лидеров реформистского крыла международного социал-демократического движения, российских марксистов о том, что в марксизме нет своей философии, а потому его необходимо дополнить теорией познания неокантианства или эмпириокритицизма. Основоположниками последнего были Э. Мах и Р. Авенариус, их последователями в России выступили А. А. Богданов, В. А. Базаров и др.

В этот период Ленин написал собственно философские труды: «Материализм и эмпириокритицизм» (1909, 2-е изд. 1920) и «Философские тетради» (рукопись 1914—1916 гг., целиком опубликованы в 1929—1930 гг.). В первом труде он делает акцент на материализм и объективность познания как отражения действительности. Критикуя попытки эмпириокритицизма идеалистически интерпретировать новейшие открытия в физике (радиоактивности, электрона, факта изменчивости его массы и др.) как некоего «исчезновения материи», Ленин провел разграничение между философской категорией материи («объективная реальность, данная нам в ощущениях») и нефилософским ее пониманием, т. е. свойствами, отраженными в конкретно-научных представлениях о ней, которые меняются по мере развития науки. Во втором из названных трудов содержатся конспективные записи ряда философских работ и фрагментарные попытки материалистически истолковать некоторые положения гегелевской диалектики. При этом Ленин выдвинул положение о единстве диалектики, логики и теории познания и необходимости разработки диалектической логики. Позже эта тематика стала одной из приоритетных в советских философских исследованиях.

Ленин внес оригинальный вклад в разработку вопроса о возрастающей роли субъективного фактора в истории. Он упрекал Плеханова и меньшевиков в том, что они пытались делать конкретные выводы не из «конкретного анализа конкретной ситуации», а чисто логически. В послеоктябрьский период Ленин предложил разграничивать антагонистические и неантагонистические противоречия, считая, что последние останутся и при социализме.

В первые послеоктябрьские годы марксистские философские исследования в стране выступали еще в неразвитой форме, чаще всего под общим наименованием «исторический материализм». С 20-х гг. началось формирование диалектико-материалистической проблематики в качестве отдельной философской дисциплины, самостоятельного предмета изучения и преподавания. В результате сложилась советская версия философии диалектического и исторического материализма, называемая также марксистско-ленинской философией. В соответствии с этой версией предмет, структура, задачи и функции философии трактовались слишком расширительно. В нее включались также общественно-политические, экономические и иные воззрения. Критическая функция философии трансформировалась в апологетическую. Вследствие многочисленных идеологических кампаний был установлен жесткий партийный контроль за философскими исследованиями. Процветали догматизм, доктринерство и вульгаризация. Введенные в 20-х гг. понятия «марксизм-ленинизм» и «ленинский этап в развитии марксистской философии» призваны были обозначить новый этап в развитии марксизма, связанный с деятельностью Ленина, хотя сам он не претендовал на создание особой теоретической системы.

Первые широкие философские дискуссии в стране начались с обсуждения книги Н. И. Бухарина «Теория исторического материализма. Популярный учебник марксистской социологии» (1921), выдержавшей восемь изданий. В других дискуссиях положительное значение имело развенчание нигилистических попыток ликвидации философии как якобы разновидности буржуазной идеологии, преодоление позитивистских стремлений растворить философию в конкретных науках.

В 20-х гг. развернулась дискуссия по вопросам соотношения философского мировоззрения и естествознания, всеобщего философского метода и частных методов познания. Лидерами спорящих сторон были И. И. Скворцов-Степанов и А. М. Деборин. Сторонников первого стали называть «механистами», а второго – «диалектиками». И хотя в ходе дискуссии происходило постепенное сближение дискутирующих сторон, все же победили «диалектики». Одна из причин этого заключалась в том, что «диалектики» фактически ориентировали философию на «управление» науками, «командование» ими. Эта ориентация шла в русле сложившегося во второй половине 20-х гг. понимания особой роли философии, согласно которой на нее стали возлагать задачу по теоретическому обоснованию практически-политической линии партии, по руководству всеми сферами науки и культуры. Однако со временем оказалось, что и «деборинцы» перестали устраивать сталинское политическое руководство. В 30-х гг. спорящим сторонам стали навешивать политические ярлыки: «механистам» – «правый политический уклон», а «диалектикам» – «меньшевиствующие идеалисты».

Продолжалось идеологическое наступление партии на немарксистские философские течения, борьба за монополию марксизма. Был введен партийно-государственный контроль над преподаванием и программами курсов философии, что привело к отстранению от работы многих немарксистских философов. В то же время за рамками доминировавшей официальной философии пробивались и другие тенденции, порожденные противоречивой социально-культурной обстановкой и небывалым развитием естественных наук и психологии. В 20– 30-е гг. появились новые идеи, получившие свое дальнейшее развитие гораздо позже – в 60-е и последующие годы.

Хотя из страны была выслана значительная группа философов и ученых-немарксистов, все же некоторая часть их осталась. Г. И. Челпанов в работах по психологии придерживался дуалистического принципа параллелизма души и тела, противопоставляя этот принцип как материализму, так и спиритуализму. Г. Г. Шпет исследовал проблемы герменевтики, философии языка, эстетики, этнической психологии. М. М. Бахтин стремился применить диалектический (полифонический) метод в литературоведении, языкознании и культурологии. В философии языка он рассматривал слово как посредника социального общения, осуждал идеологизированный подход к явлениям культуры.

Отличались энциклопедизмом опубликованные в 20-х гг. работы А. Ф. Лосева. Для познания целостности («всеединства») универсума он опирался на многообразие его проявлений в философии, религии, мифологии, филологии, эстетике, математике, музыке. Лосев отрицал правомерность противопоставления идеализма и материализма, выступал за единство духа и материи, за диалектический подход к вопросу о соотношении бытия и сознания.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.
Читать книгу целиком
Поделитесь на страничке

Введение

1. Становление советской философии

1.1 Переход от русской философии к советской

1.2 Этапы становления советской философии

2. Основные направления отечественной философской мысли в советский период

Заключение

Список использованной литературы

Введение

Цель данной работы: проследить особенный этап в развитии отечественной философии, который можно назвать этапом становления и развития советской философии.

Неотъемлемой частью всемирного историко-философского процесса является многовековая история философии в России.

В отечественной философии, прошедшей самобытный путь развития, отразилось культурно-историческое развитие России. Зародившись позднее, чем в соседних странах, отечественная философская мысль испытала сильное влияние сначала византийской и античной мысли, затем западноевропейской философии.

Начиная с 20-х гг. ХХ в. и вплоть до начала 90-х гг. ХХ в. легальная русская философия (как и философия других народов СССР) развивалась, главным образом, как советская философия.

Тема «Развитие отечественной философии советского периода» актуальна и в настоящее время, т. к. в историческом развитии отечественной философии период установления и развития советской власти занимает особое положение, потому что основная идеология этого периода была марксистко-ленинская.

Под советской философией западные исследователи понимают попытки советских философов в рамках ленинизма, марксизма и диалектического материализма, предпринимавшиеся ими в особенности после смерти Сталина, которые носили первые зачатки критического мышления и характеризовались стремлением выйти за рамки указанных выше концепций, большей открытостью. Однако эти новые идеи и попытки критического осмысления разбивались, как правило, о преграды, установленные идеологической догматикой. Эта философия потерпела крах вместе с марксистско-ленинским учением после крушения бастионов социализма и коммунизма в СССР и многих других странах бывшего социалистического лагеря.

В целом советская философия имела ярко выраженный материалистический характер и развивалась в жестких рамках марксистской философии (диалектического и исторического материализма), что делало ее несколько догматической.

Большое влияние на советскую философию оказало философское творчество В.И. Ленина, который пытался развить марксистское материалистическое учение и приспособить его к условиям России.

Тема данной работы: «Развитие отечественной философии советского периода». В ней буду рассмотрены основные этапы становления советской философии, направления ее мысли в советский период.

1. Становление советской философии

1.1 Переход от русской философии к советской

Развитие философской мысли в России после Октябрьской революции 1917 г. претерпело кардинальные изменения. Многие представители религиозно-философских течений, господствовавших в конце XIX — начале XX в., были высланы или эмигрировали из страны. Разработку идей всеединства, персонализма, интуитивизма, экзистенциализма они продолжали в зарубежных странах. Зато благоприятные возможности для своего развития получила материалистическая философия. Ее сторонники развернули фронтальное наступление на различные идеалистические школы, объявив их «буржуазными». Справедливости ради следует отметить, что сложившиеся еще в дооктябрьский период философские течения (неокантианство, неогегельянство, гуссерлианство, позитивизм и др.) продолжали развиваться не только в русской эмигрантской среде, но и в первые годы существования советской России, до конца 20-х гг. Однако эти направления неуклонно вытеснялись из философской жизни советского общества.

Впервые за всю свою историю марксистское мировоззрение получило широкую государственную поддержку. Были созданы учреждения, в задачу которых входили пропаганда марксизма, подготовка научных и преподавательских кадров. Важной предпосылкой становления советской философии явилось издание и переиздание основных произведений К. Маркса, Ф. Энгельса, К. Каутского, Ф. Меринга, П. Лафарга, А. Бебеля, а также Г.В. Плеханова и В.И. Ленина. Опубликованная в журнале «Под знаменем марксизма» работа Ленина «О значении воинствующего материализма» (1922) впоследствии была объявлена его философским завещанием.

Отношение В.И. Ленина к марксистской теории, и в частности к философии, претерпело эволюцию. Если в своих первых работах он считал, что марксизм — это наука об обществе, социология, то в межреволюционный период (1905-1917) выступал в защиту философского своеобразия марксизма и органической целостности его трех составных частей: философии, политэкономии, учения о социализме. К этому Ленина подвигли утверждения ряда лидеров реформистского крыла международного социал-демократического движения, российских марксистов о том, что в марксизме нет своей философии, а потому его необходимо дополнить теорией познания неокантианства или эмпириокритицизма. Основоположниками последнего были Э. Мах и Р. Авенариус, их последователями в России выступили А.А. Богданов, В.А. Базаров и др.

В этот период Ленин написал собственно философские труды: «Материализм и эмпириокритицизм» (1909, 2-е изд. 1920) и «Философские тетради» (рукопись 1914-1916 гг., целиком опубликованы в 1929-1930 гг.). В первом труде он делает акцент на материализм и объективность познания как отражения действительности. Критикуя попытки эмпириокритицизма идеалистически интерпретировать новейшие открытия в физике (радиоактивности, электрона, факта изменчивости его массы и др.) как некоего «исчезновения материи», Ленин провел разграничение между философской категорией материи («объективная реальность, данная нам в ощущениях») и нефилософским ее пониманием, т.е. свойствами, отраженными в конкретно-научных представлениях о ней, которые меняются по мере развития науки. Во втором из названных трудов содержатся конспективные записи ряда философских работ и фрагментарные попытки материалистически истолковать некоторые положения гегелевской диалектики. При этом Ленин выдвинул положение о единстве диалектики, логики и теории познания и необходимости разработки диалектической логики. Позже эта тематика стала одной из приоритетных в советских философских исследованиях.

Ленин внес оригинальный вклад в разработку вопроса о возрастающей роли субъективного фактора в истории. Он упрекал Плеханова и меньшевиков в том, что они пытались делать конкретные выводы не из «конкретного анализа конкретной ситуации», а чисто логически. В послеоктябрьский период Ленин предложил разграничивать антагонистические и неантагонистические противоречия, считая, что последние останутся и при социализме.

В первые послеоктябрьские годы марксистские философские исследования в стране выступали еще в неразвитой форме, чаще всего под общим наименованием «исторический материализм». С 20-х гг. началось формирование диалектико-материалистической проблематики в качестве отдельной философской дисциплины, самостоятельного предмета изучения и преподавания. В результате сложилась советская версия философии диалектического и исторического материализма, называемая также марксистско-ленинской философией.

Первые широкие философские дискуссии в стране начались с обсуждения книги Н.И. Бухарина «Теория исторического материализма. Популярный учебник марксистской социологии» (1921), выдержавшей восемь изданий. В других дискуссиях положительное значение имело развенчание нигилистических попыток ликвидации философии как якобы разновидности буржуазной идеологии, преодоление позитивистских стремлений растворить философию в конкретных науках.

В 20-х гг. развернулась дискуссия по вопросам соотношения философского мировоззрения и естествознания, всеобщего философского метода и частных методов познания. Лидерами спорящих сторон были И.И. Скворцов-Степанов и А.М. Деборин. Сторонников первого стали называть «механистами», а второго — «диалектиками». И хотя в ходе дискуссии происходило постепенное сближение дискутирующих сторон, все же победили «диалектики». Одна из причин этого заключалась в том, что «диалектики» фактически ориентировали философию на «управление» науками, «командование» ими. Эта ориентация шла в русле сложившегося во второй половине 20-х гг. понимания особой роли философии, согласно которой на нее стали возлагать задачу по теоретическому обоснованию практически-политической линии партии, по руководству всеми сферами науки и культуры. Однако со временем оказалось, что и «деборинцы» перестали устраивать сталинское политическое руководство.

В 30-х гг. спорящим сторонам стали навешивать политические ярлыки: «механистам» — «правый политический уклон», а «диалектикам» — «меньшевиствующие идеалисты».

В 20-30-е гг. появились новые идеи, получившие свое дальнейшее развитие гораздо позже — в 60-е и последующие годы.

Хотя из страны была выслана значительная группа философов и ученых-немарксистов, все же некоторая часть их осталась. Г.И. Челпанов в работах по психологии придерживался дуалистического принципа параллелизма души и тела, противопоставляя этот принцип как материализму, так и спиритуализму.

Г.Г. Шпет исследовал проблемы герменевтики, философии языка, эстетики, этнической психологии. М.М. Бахтин стремился применить диалектический (полифонический) метод в литературоведении, языкознании и культурологии. В философии языка он рассматривал слово как посредника социального общения, осуждал идеологизированный подход к явлениям культуры.

Отличались энциклопедизмом опубликованные в 20-х гг. работы А.Ф. Лосева. Для познания целостности («всеединства») универсума он опирался на многообразие его проявлений в философии, религии, мифологии, филологии, эстетике, математике, музыке. Лосев отрицал правомерность противопоставления идеализма и материализма, выступал за единство духа и материи, за диалектический подход к вопросу о соотношении бытия и сознания.

1.2 Основные этапы становления философии в СССР

В советский период отечественной истории (1917-1991 гг.) исключительную поддержку получила материалистическая традиция в философии.

Как уже говорилось выше в Советском Союзе в 20-х годах единственным философским течением становиться марксизм, который со временем обрел статус официального учения.

Философия постепенно превратилась в служанку политики.

Это становиться возможным в условиях:

— отсутствия свободы интеллектуального творчества

— жестокого контроля со стороны государства и правящей партии

— использования философии для идеологического обоснования практики советского строя и перспектив его исторического развития.

Историю развития советской философии можно проследить по этапам. 1-й этап с 1922-1930 гг.

Это время, когда идеологические тиски уже были, но ещё не сжались и в рамках материалистической философии оставалось место для дискуссий и споров. Для этого был основан философский журнал «Под знаменем марксизма».

В это период становления советской философии решались такие проблемы как: 1) Соотношение в жизни человека и общества биологических и социальных факторов; 2) Дискуссия вокруг марксистского понятия базиса и представлений об азиатском способе производства; 3) В 1925 г. была впервые опубликована работа Энгельса «Диалектика природы», где систематически был изложен диалектический материализм. Это послужило стимулом для внутрипартийной философской полемики, получившей известность как спор между механистами и диалектиками. Механисты, во главе которых стоял Бухарин Н.И. подчеркивали материализм диамата за счет диалектики, которую считали лишь подсобным методом; защищали автономию естественных наук против философской диктатуры; в идее развития более подчеркивали эволюцию, чем качественные скачки и чем революцию.

Диалектики с профессором Дебориным во главе считали именно материалистическую диалектику главной сутью марксизма.

В 20-е годы, в России работают такие ставшие впоследствии знаменитыми авторы, как Михаил Бахтин («Философия поступка», 1921 г.), Алексей Федорович Лосев (с 1927 по 1930 гг. Им написано восемь томов произведений), Густав Густавович Шпет, Лев Семенович Выгодский, создавший культурно- историческую теорию развития психики.

2-й этап 1930-1953 гг. — Сталинский.

Это время теоретического упадка, полной вульгаризации и догматизации марксизма.

В 1938 г. вышел в свет «Краткий курс истории ВКП(б)», где в качестве 4-го раздела была небольшая по объему статья «О диалектическом и историческом материализме». Эта статья была объявлена «вершиной марксистского философского мышления» и положена в основу преподавания философии и методологии научного познания. Вся философия свелась к «цитатничеству» классиков марксизма.

Тем не менее в этот период В.И. Вернадский создает «Размышления натуралиста», где развивается идея ноосферы; Кета Романович Мегрелидзе создает книгу «Основные проблемы социологии мышления», на которой впоследствии учились философскому раздумью целые поколения советских философов. Возникает целый ряд формальных философских структур: на базе МГУ и ЛГУ создаются философские факультеты. С 1947 г. начинает выходить существующий поныне журнал «Вопросы философии».

[ad01]

Рубрики: Разное

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *