УДК 821.161.1

ГРНТИ 17.09

С. Л. Слободнюк

Дьявол по имени Бог («Злые чары» К. Д. Бальмонта)

В статье представлен опыт концептуального анализа стихотворений из сборника К. Д. Бальмонта «Злые чары». Автор анализирует программные тексты и приходит к выводу о том, что богохульные идеи поэта о необходимой природе Мирового Зла и полном равенстве Начал были закономерным итогом его духовных исканий.

Ключевые слова: бог, богохульство, добро, дьявол, закономерность, зло, парадокс.

S. Slobodnyuk

Devil by the Name of God («Vile Charms» of K. D. Balmont)

Key words: Devil, Evil, God, Good, blasphemy, paradox, regularity.

Творчество К. Д. Бальмонта не было обойдено вниманием исследователей и критиков. Правда, во времена торжества социалистического реализма о поэте вспоминали нечасто. Да и как о нем было вспоминать, если он с трудом вписывался в любую систему и был непредсказуем? Да, Бальмонт слагал вполне прогрессивные стихи, обличал власть имущих и пылко нападал на бога. Но это не мешало ему столь же пылко призывать читателей быть как солнце, объявлять свою душу центром мироздания, а себя чуть ли не Иисусом отечественной поэзии… Опять же из России в свое время эмигрировал и не вернулся. Впрочем, последние десятилетия в определенной степени компенсировали годы литературоведческого молчания, однако говорить об исчерпывающем осмыслении творчества Бальмонта пока рановато. О последнем говорит хотя бы тот факт, что рубежный сборник «Злые чары» по сей день пребывает на окраинах научного рассуждения, а иногда возникает впечатление, что все, кто читал эту книгу, дали бессрочный обет молчания.

© Слободнюк С. Л., 2017 © Slobodnyuk S., 2017

Безусловно, «Злые чары» трудно отнести к вершинным творениям поэта. Стихотворения, вошедшие в циклы «Отсветы раковин», «Амулеты из агата» и «Синие молнии», неравноценны по эстетическому и содержательному уровню. Разноголосый хор лирических героев редко сливается в единую мелодию; миры, открывающиеся взору читателя, нередко являют собой безрадостное зрелище. Временами трудно поверить, что «Злые чары» создал тот самый автор, который некогда творил вселенную, пронизанную солнечными лучами. Но факт остается фактом, и тем более важно понять, каким образом произошел подобный поворот от света к тьме.

Первая, и наиболее очевидная, причина — революция 1905-1907 гг. Тонко чувствующая душа поэта просто не вынесла страшных реалий русского бунта. Однако объяснять концепцию «Злых чар» только историческими причинами вряд ли корректно. Ведь ранее Бальмонт неоднократно вступал в творческий диалог с силами мрака и, заявляя: Мне чужды ваши рассуждения: «Христос», «Антихрист», «Дьявол», «Бог», -издевательски пенял оппонентам:

Вы так жестоки — помышлением, Вы так свирепы — на словах .

И можно было бы долго гадать, что побудило «нежный иней охлаждения» и «ветерка чуть слышный вздох» быть настолько агрессивным, однако поэт сам расставляет точки над «1»:

Я должен быть стихийным гением. Я весь в себе — восторг и страх .

Действительно, тому, чей императив недвусмысленно гласит «Хочу!», негоже даже в мыслях принимать возможность долженствования, пусть и такого почетного. Тем более что оппоненты в силу своей убогости и внутренней раздерганности все равно ничего не поймут:

Вы разделяете, сливаете, Не доходя до бытия. Но никогда вы не узнаете, Как безраздельно целен я .

В итоге получается, что основная вина «далеких близких» состоит в том, что их деяния никогда не выходили за рамки пустого теоретизирования. Подобная онто-гносеологическая маниловщина напрочь отвергается теми обитателями вселенной поэта, которые по-настоящему стремятся постичь Тьму.

В то же время, справедливости ради, стоит заметить, что большинство лирических героев Бальмонта, да и самого автора, вряд ли можно обвинить в самоотверженном служении Противнику. Напротив — в его текстах мы почти всегда видим либо скрытое, либо подчеркнутое дистанцирование от сил Мирового Зла. Но оставшееся за рамками этого «почти», наводит на

мысль о том, что поэт познал очарование мрака значительно раньше, чем создал «Отречение», «Молитву последнюю» и «Пир у Сатаны».

Как известно, Бальмонт считал, что основную роль в стихотворчестве играет эмоция, выступающая рука об руку с интуицией (сознание при этом всегда пребывало на втором плане). Поэтому неудивительно, что свойственная поэту эстетизация любого чувства при решении вопроса о взаимоотношениях добра и зла часто приводила его в объятия абсолютного дуализма. Так, в «Ангелах опальных» Бальмонт откровенно пытается «просветлить» темные образы:

Авторская позиция, правда, не предполагает прямого оправдания провинившихся ангелов, но при этом у читателя не остается сомнений в том, что герои стихотворения заслуживают сочувствия:

Отношение Бальмонта к фигуре Противника тоже не укладывается в стандартные схемы. С одной стороны, он награждает падшего ангела каноническими эпитетами:

Но стоит задуматься о сути преступления, которое ввергло «души преступные» в мир, худший, чем ад, и картина кардинально меняется:

Им захотелось разрыва гармонии Цели испортив, упиться причинами <.>

Смертью пытующей, в вечном течении, Вечною казнью казнить преходящее Все в отдалении, все в отвлечении, Ярко одно размышленье глядящее .

iНе можете найти то, что вам нужно? Попробуйте сервис подбора литературы.

Оказывается, души, прозябающие на острове Вилиэ-Льявола, виноваты в том, что, в отличие от «далеких близких», по-настоящему пытались совместить несовместимое, слить воедино «божественное» и «дьявольское», а в результате «правда обманная» навечно взяла власть над ними.

Но ведь именно такой правдой погубил несчастного Каина байронов-ский Люцифер; и именно ложность преподносимой «дьяволом» истины веками считалась главным злодеянием Сатаны. Следовательно — герои стихотворения есть законная добыча владыки ада, а начальная посылка автора об их изолированности и об их самостоятельном существовании бессмысленна. Однако Бальмонт изящнейшим пируэтом выходит из тупика, отлучая своих героев от обоих начал:

Без покровительства Бога и Дьявола

Вечно томитесь вы, снам недоступные .

Подобное решение проблемы, бесспорно, красиво, но совсем не так безобидно, как может показаться на первый взгляд. Ведь автор допускает, что не только Бог, но и дьявол может быть полноправным владыкой души!..

Со временем симпатия Бальмонта к Сатане усиливается. В стихотворении «Голос Дьявола» лирический герой (он же Противник) гневно обрушивается на концептуальные положения христианской доктрины: Я ненавижу всех святых, -Они заботятся мучительно О жалких помыслах своих, Себя спасают исключительно.

За душу страшно им свою, Им страшны пропасти мечтания, И ядовитую Змею

Они казнят без сострадания .

Разделавшись с идеей личного спасения, автор завершает монолог декларацией в духе знаменитого «хочу быть дерзким, хочу быть смелым…»:

Я не хотел бы жить в Раю

Меж тупоумцев экстатических.

Я гибну, гибну — и пою,

Безумный демон снов лирических .

Своеобразным апогеем бальмонтовского «романа» с Мировым Злом становится стихотворение «Бог и Дьявол»:

Я люблю тебя, Дьявол, я люблю Тебя, Бог, Одному — мои стоны, и другому — мой вздох.

Одному — мои крики, а другому — мечты, Но вы оба велики, вы восторг Красоты.

О, таинственный Дьявол, о, единственный Бог.

Весьма показательно, что поэт не просто объясняется Началам в любви. Подобно Брюсову, обосновавшему желание прославить «и Господа, и Дьявола» теорией двух истин, поэт решает противоречие на концептуальном уровне, обращаясь к учениям древних гностиков. В сущности, Бог и его Противник объявляются эманациями некого Абсолюта, которые разделили мир между собой, но их онтологическое основание при этом остается единым.

Опираясь на полученные данные, мы можем прийти к заключению о том, что поэт был готов к созданию «Злых чар» задолго до Кровавого Воскресенья и баррикадных боев на Пресне. Возможно, поэтому в сборнике мы неожиданно сталкиваемся с иным Бальмонтом — жестким логиком, поставившим перед собой задачу раз и навсегда определить не просто особенности отношений Добра и Зла, но и подлинный статус фигур, олицетворяющих противоположности.

Первым делом автор изгоняет из своей вселенной высшее начало, родственное той самой Красоте, которая породила Бога и Дьявола. Правда, отказ Бальмонта от идеи верховного существа поначалу неявен. На первый взгляд, вообще возникает впечатление, что он совершенно по-школярски принимает теорию двух бездн:

Я верю в возможную силу и правду — его, всепобедного Света. Но есть несчастливцы, что гибнут зимою, задолго до роскоши лета.

Я знаю, что много озер серебристых, в горах и в лесах первозданных. Но сколькие умерли в жаркой пустыне, без влаги, без капель желанных.

Я видел, как кондор царит над пространством, как мощь альбатроса прекрасна.

Но сколько убитых для них, именитых, подумать — подумать ужасно.

Однако, в отличие от мира Мережковского, мир Бальмонта, некогда разделенный поэтом между Богом и Дьяволом, никогда не узнает Третьего Завета:

Свет (Истина, Красота), конечно, существует. Вот только результат его существования совершенно безрадостен. У Бальмонта бесконечное отражение в безднах оказывается. бесконечным отражением в безднах, ко-

iНе можете найти то, что вам нужно? Попробуйте сервис подбора литературы.

торое механически умножает оппозиции «добра» и «зла», «Бога» и «Дьявола».

Переводя повествование на космогонический уровень, поэт совмещает теорию двух бездн с идеей развития мира по замкнутой кривой — кругу:

Круговидные светила —

Без конца и без начала.

Что в них будет, то в них было,

Что в них нежность, станет жало .

Как видим, принцип преображения бездны верхней на дне бездны нижней Бальмонт сохраняет. Однако он ни слова не говорит о возможности разорвать этот круг и сделать скачок к чему-то качественно иному. Напротив, в последующих строках поэт еще больше усиливает мысль о неразрывности и бесконечности отражений, конкретизируя общие положения, то в духовной области, то в материальном мире: Что в них ласка, есть отрава, А из мрака, а из яда Возникает чудо-слава, Блеск заманчивый для взгляда.

Из вулканов, из обрывов, Рудников и разрушенья -Роскошь ярких переливов, Драгоценные каменья .

Стихотворение завершается строфой, подводящей итог горестным размышлениям автора:

<.> Из жизни вновь могила, И горят, лазурно, ало, Круговидные светила, Без конца и без начала .

Осмыслив космогоническую проблематику, Бальмонт переходит к верховным существам. Бытие последних он уподобляет бытию своей вселенной, делая символом всех божеств, населяющих миры «Злых чар», индийский тотем:

Индийский тотем — жуткий знак,

Резная, сложная колонна.

Из зверя — зверь. Кто друг, кто враг,

Не разберешь. Здесь все — уклонно .

Бесконечность и безначальность, свойственные безднам Бальмонта, становятся лейтмотивом, проходящим буквально через каждую строку: и через ту, где решаются проблемы «жизни / смерти» -Друг друга держат все во рту, Убийца — каждый, и убитый. —

и через ту, где вновь трактуются отношения «Бога / Дьявола»:

Грызя, рождают красоту,

Глядят бесовски-волчьей свитой .

Апофеозом стихотворения можно считать образ Мирового Древа, соединившего в себе несоединимое, ибо цель развития жуткого бальмонтов-ского «Иггдразиля» — бессмысленное, бесконечное повторение бывшего ранее:

И древо жизни мировой, Растет в чудовищной прикрасе, Являясь мной, чтоб стать тобой, Пьяня и множа ипостаси .

Совершенно очевидно, что в художественном мире, где главенствует подобный закон, перевоплощение членов оппозиции друг в друга должно стать правилом, не знающим исключений. Первый опыт такой метаморфозы Бальмонт представляет в стихотворении «Грех»:

Прочь! Прочь, говорю я!

Здесь грешен лишь тот, кто осмелится вымолвить: «Грех» .

Парадоксальное восклицание лирического героя трудно отнести к области чистой эмоции, ибо оно являет собой итог его рассуждений о боге: О, дьявол убогий, кропишь ты святою водою, Но где освятил ты поганые брызги свои ?

Однако на каком основании ставится знак тождества между «дьяволом убогим» и фигурой верховного существа, чье имя здесь даже и не упоминается? Ответ на этот вопрос дает стихотворение «Будь проклят»: Будь проклят Бог! О, все, что есть во мне. Во имя дерзкой грезы незабудок, И ласточек, их нежных белых грудок, И ангелов, что видел я во сне <.>

Ведь, в сущности, анафема верховному существу здесь звучит во имя того мира, что ранее был воспет поэтом в «Грехе»:

О, свежесть ручьев! О, смеющийся звук поцелуя! Весна и разливы! Счастливый ликующий смех!

iНе можете найти то, что вам нужно? Попробуйте сервис подбора литературы.

Но если раньше этот мир всего лишь обвинялся в грехе, то теперь его немилосердно терзает своевольная и бессердечная сила, подлинное имя которой мы узнаем лишь в финальной строфе. Здесь, отвечая на давний

вопрос о том, кто есть существо, позволяющее свершаться подобному ужасу, поэт восклицает:

Думаю, вряд ли стоит доказывать, что и «дьявол убогий» в «Грехе», и Дьявол «чье имя — Бог» — это одно и то же лицо. А связь стихотворения «Бог и Дьявол» с гностицизмом позволяет предположить, что образ злого Бога восходит к образу Демиурга гностических творений. И это Яхве-Демиург обвиняется героем «Отречения», которое в «Злых чарах» предшествует стихотворению «Будь проклят»:

В следующих строках поэт вспоминает о тех библейских персонажах, чье истовое служение божеству было вознаграждено гонениями и муками. Первой мишенью Бальмонта становится пророк Даниил, брошенный в ров за молитвы, обращенные к Яхве: «Все князья царства, наместники, сатрапы <… > согласились между собою, чтобы сделано было царское постановление и издано повеление, чтобы, кто в течение тридцати дней будет просить какого-либо Бога или человека, кроме тебя, царь, того бросить в львиный ров. <…> Тогда эти люди подсмотрели и нашли Даниила молящегося и просящего милости пред Богом своим <…> И сказали царю <…> Тогда царь повелел, и привели Даниила, и бросили в ров львиный» (Дан., 6:7, 11, 13, 16). Пророк был спасен, однако поэт недвусмысленно выражает свое отношение к этому знаменательному акту: «И не хочу я падать в ров» , — и вслед за этим делает новый критический выпад.

Как известно, польстившийся на неправедную мзду Валаам «был обличен в своем беззаконии: бессловесная ослица, проговорив человеческим голосом, остановила безумие пророка» (2 Петр., 2:16). Однако Бальмонт заявляет: «И мне противен крик ослов» , — называя криком кроткие слова животного: «Что я тебе сделала, что ты бьешь меня вот уже в третий раз?» (Чис., 22:28). Строфа заканчивается весьма энергичным выводом о том, что ничто не может оправдать страдания, а посему никакая непостижимая для человека слава Божия (ибо «гром могущества Его кто может

уразуметь?» (Иов, 26 14)) не искупит унижения ослицы и ужаса Даниила: «И звук громов за них не плата» .

В последней строке не просто обозначена авторская неприязнь к божеству Заветов: являясь реминисценцией на один из стихов «Книги Иова», она позволяет Бальмонту перебросить логические мостки к этой ветхозаветной книге, книге, где проблема оправдания поступков Бога стоит наиболее остро.

И сколько, сколько я терплю В преддверьи душном мертвых храмов .

Но не только против Яхве направлена бальмонтовская филиппика. В заключительных строках стихотворения поэт поднимается до глобальных обобщений, до обличения всех богов:

О, Боги с тысячью зубов, Тысячерукие Богини! Вам, жадным, пир ваш вечно нов, Но вижу я за морем снов Однообразие пустыни .

По Бальмонту ни Яхве, ни его собратья не заслуживают признания, поскольку их добро и есть подлинное зло:

И неуютно с вами мне,

И неуютно мне с Тобою,

Кто любит все вдвойне, втройне,

И грезит, в сумасшедшем сне,

Землей с покрышкой голубою!

Как видим, отречения и проклятия, ранее пребывавшие в поэзии Бальмонта на уровне мотивов, в «Злых чарах» актуализируются в откровенно богохульной теории. Впрочем, иного и быть не могло, поскольку то цельное Я, которым так гордился поэт, скрывало в себе не только положи-

тельные устремления. Некогда душа лирического героя, то восхваляла противоположности:

О, да, молитвенна душа, И я молюсь всему. Картина Мира хороша, Люблю я свет и тьму.

В воспоминании светло Живут добро и зло ,

то восставала против одной из них: «Всю роскошь солнц и лун — я проклинаю!» , — то парадоксальным образом примиряла в себе все:

Мои проклятия — обратный лик любви, В них тайно слышится восторг благословенья. И ненависть моя спешит, чрез утоленье, Опять, приняв любовь, зажечь пожар в крови.

Но в этой двоящейся душе, в этом цельном, хотя и двуедином, Я не было того трагического распада, который произошел в мире «Злых чар»: Сон жуткий пережил вчера я наяву. По улице я шел — один, не я всегдашний, Лишь тело, труп меня, что телом я зову .

Вместо былой слитости, вместо гармонии перед нами предстает абсолютно противоположная картина, где и автор, и лирический герой переживают трагедию разъединенности. Однако гораздо страшнее, чем эта разделенность, возврат к минувшему состоянию. Страшнее, потому что разделенные поэтом бездны уже не могут сойтись, и члены оппозиции свободны перемещаться лишь в границах перевоплощений в собственную противоположность: «Как будто в зеркале, вот — я, но я — мой враг» . Если же все-таки слияние произойдет, последствия этого будут ужасны:

iНе можете найти то, что вам нужно? Попробуйте сервис подбора литературы.

Аналогичный кошмар возникает в душе героя и в стихотворении «Чудовище с клеймом», где он, слив воедино Свет и Тьму, бьется в смертной тоске, поскольку осознал бессмысленность проделанного. При этом поэт, уже успевший отождествить Бога с Дьяволом, не спешит обелить последнего. Напротив, библейский дух зла подчеркнуто соотносится с понятием «обманной правды», скептического знания, имя которому «Чудовище с клеймом: Всегда-Одно-и-То-же» . Весьма показателен и тот путь,

которым герой приходит к пониманию «чудовищности» полученной «истины»:

Я раздвоил весь Мир. Полярность. Свет и Мрак. Вновь слил я Свет и Тьму. И цельным сделал Зданье.

То, что раньше возвышало героя над «далекими близкими», теперь становится его проклятием. Безраздельно цельный стихийный гений оказывается лицом к лицу с тем, чье

.Имя — Легион, средь гениев, чей знак —

Вопрос, всегда вопрос, повсюду вопрошанье .

Неожиданный параллелизм дохристианского — демон есть один из гениев — и христианского мотивов находит объяснение в заключительной строфе, сущностно созвучной финалу «Отречения» и полностью соответствующей бальмонтовской концепции взаимодействия двух бездн, а также принципу жуткого гносеологического единства всего, закономерно венчающему эту концепцию:

Вновь слил я Свет и Тьму. И цельным сделал Зданье.

На фоне разобранных текстов «Пир у Сатаны», в свое время вырезанный цензурой из сборника, выглядит не более, чем невинным упражнением в духе Протагора. Безусловно, центральная идея этого произведения генетически родственна идее стихотворения «Будь проклят!». Однако при ближайшем рассмотрении «Пир…» обнаруживает черты пародии, направленной против учения Платона, равно востребованного эзотериками и христианами.

Истинным и реальным у Бальмонта предстает мир дьявола, в то время как сфера, управляемая Богом, оказывается всего лишь перевернутым отражением владений Противника:

За столом круговым ликовал Сатана, Пировали с ним дикие гости. И была на Земле тишина. И Луна Серебрилась на мирном погосте.

Сатана пировал глубоко — в глубине А земля, цепенея, дремала. И горел хрусталем, при блестящей Луне, Потолок сатанинского зала

Между тем в высоте, там, в Лазури пустой, На Звезде, к глубине обращенной, На горящей, как свод, полосе золотой, Был дворец, Небесам посвященный.

В том дворце существо, чье названье — Господь, Окруженное ангельской свитой, Предоставив Земле многогрешную плоть, Пировало с родней именитой .

Обратите внимание — образ бога изначально подчеркнуто снижен. Создатель представлен здесь существом, называемым (!) «Господь», и занят отнюдь не размышлениями о благе мироздания.

Не останавливаясь на достигнутом, поэт от лица Сатаны, к которому он, кстати, проявляет полное уважение, награждает бога новыми и весьма нелестными именами:

«Эй, взгляните-ка, братья, повыше! Что за странный чудак опрокинулся там Головой к нашей царственной крыше?

Уж не хочет ли он нас потешить теперь,

Так повиснувши кверху ногами?

Вот упрямый двойник! Вот возвышенный зверь!

Посмотрите, он пьян — облаками» .

Прозвище «возвышенный зверь», которым Сатана наделяет своего визави, отсылает читателя не только к словам Иоанна Богослова (ср.: «Зверь, выходящий из бездны, сразится с ними и победит их», «зверь, которого ты видел, был, и нет его, и выйдет из бездны» (Откр., 11:7, 17:8)), но и к взлелеянной Мережковским теории двух бездн, где Антихрист выступал зеркальным отражением Христа. После этого, не останавливаясь на достигнутом, Бальмонт доводит построения Мережковского до логического завершения и объявляет бога антидьяволом.

Возможно, «Пир у Сатаны» так и остался бы обычной хулиганской выходкой, если бы сразу вслед за этим стихотворением поэт не поведал нам о трагедии святого Георгия:

Святой Георгий, убив Дракона, Взглянул печально вокруг себя. Не мог он слышать глухого стона, Не мог быть светлым — лишь свет любя.

Он с легким сердцем, во имя Бога, Копье наметил и поднял щит. Но мыслей встало так много, много -И он, сразивши, сражен, молчит.

И конь святого своим копытом Ударил гневно о край пути. Сюда он прибыл путем избитым Куда отсюда? Куда идти?

Поэт не просто утверждает необходимость зла для существования добра. Нет, он уравнивает их между собой, превращая Зло в исток славы и величия Добра, в предельную категорию, без которой единство и борьба противоположностей просто немыслимы. И если гибнет одно, то существование другого оказывается сначала бессмысленным, а потом и невозможным:

iНе можете найти то, что вам нужно? Попробуйте сервис подбора литературы.

Святой Георгий, святой Георгий, И ты изведал свой высший час! Пред сильным Змеем ты был в восторге, Пред мертвым Змием ты вдруг погас! Игра с именем Противника в завершающих строфах стихотворения замыкает роковой круг, начало которому было положено в «Молитве последней»:

Боже, не дай мне людей разлюбить до конца. Вот уже сердце, с мучительной болью, слабее, слабее. Я не о них, о себе умоляю всекрасивого Бога-Творца. Отвращенье уродует все выраженье лица.

Люцифер светел как Змей, но в остывшем, уставшем, склонившемся Змее Червь просыпается. Ненависть, вспыхнув огнем, Падает — до равнодушья, и стелется скользким червем. Страшно мне. Лучше — любить недостойных .

И Змей «Святого Георгия», обреченный усилиями Добра стать Змием, своей судьбой подтверждает мрачное прозрение лирического героя, навсегда потерявшегося в лабиринтах круговидных светил и бесконечных пропастях бытия:

Список литературы

1. Бальмонт К. Д. Злые чары. М.: Изд. журн. «Золотое руно», 1906.

2. Бальмонт К. Д. Избранное. М.: Правда, 1990.

3. Бальмонт К. Д. Стихотворения. Л.: Советский писатель, 1969. (Б-ка поэта. Большая серия).

4. Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка: в 4 т. СПб.; М., 1880 .

1. Bal’mont K. D. Zlye chary . Moscow: Zolotoe runo Publ., 1906.

Иисус изгоняет демонов в стадо свиней(A)

26 Они приплыли в область герасинцев, что напротив Галилеи. 27 Когда Иисус сошел на берег, Ему навстречу вышел человек из города, одержимый демонами. На нем уже давно не было одежды, и жил он не в доме, а в гробницах. 28 Когда он увидел Иисуса, он бросился к Его ногам и закричал во весь голос:

– Что Ты от меня хочешь, Иисус, Сын Всевышнего Бога? Умоляю Тебя, не мучь меня! – 29 потому что Иисус приказал нечистому духу выйти из этого человека. (Демон часто овладевал этим человеком, и тогда, даже если его сковывали цепями по рукам и ногам и стерегли, он разрывал цепи, и демон гнал его в безлюдные места). 30 Иисус спросил его:

– Как тебя зовут?

– Легион, – ответил тот, потому что в него вошло много демонов.

31 И они стали умолять Иисуса не отсылать их в бездну. 32 Неподалеку на склоне горы в это время паслось большое стадо свиней, и демоны попросили Иисуса позволить им войти в них. Он позволил. 33 Когда демоны вышли из этого человека и вошли в свиней, все стадо бросилось с обрыва в озеро и утонуло. 34 Свинопасы, увидев, что произошло, побежали и рассказали обо всем в городе и в окрестностях. 35 Сошлись люди, чтобы посмотреть, что же случилось. Подойдя к Иисусу, они обнаружили, что человек, из которого были изгнаны демоны, сидит у ног Иисуса одетый и в здравом уме, и их охватил страх. 36 Очевидцы рассказали им о том, как был исцелен одержимый. 37 Тогда все жители страны Герасинской стали упрашивать Иисуса покинуть их края, потому что сильно испугались. Иисус сел в лодку и возвратился туда, откуда приплыл. 38 Человек, из которого вышли демоны, просил взять его с Собой, но Иисус отослал его, сказав:

39 – Возвращайся домой и расскажи, что сделал для тебя Бог.

Тот пошел, рассказывая по всему городу о том, что сделал для него Иисус.

Фильм ужасов корейского режиссера Ким Чжи-Уна («История двух сестер», «Хороший, плохой, долбанутый»).

Сюжет фильма «Я видел дьявола»

Фильм «Я видел дьявола» (Akmareul boatda) рассказывает об опасном серийном маньяке (Чой Мин-Сик; «Олдбой», «38-я параллель»), который мучает и убивает людей ради собственного удовольствия. Полиция уже давно идет по следу убийцы, но никак не может его поймать.

Очередной жертвой становится красавица Чжу-Ён, дочь отставного офицера полиции. Тело девушки находят в чудовищном состоянии, и ее жених, агент национальной разведки по имени Су-Хён (Ли Бён-Хон; «Хороший, плохой, долбанутый»), решает самостоятельно разобраться с маньяком. На похоронах невесты, которая ждала ребенка, он клянется, что ее убийца погибнет в тысячу раз более страшной смертью.

Передать в руки закона? Убить? Нет, это слишком просто. Су-Хён находит маньяка, сильно избивает его, но оставляет в живых. Очнувшись на следующий день, тот обнаруживает у себя на животе конверт с деньгами. Начинается игра в кошки-мышки, и Су-Хён, одержимый жаждой мести, не замечает, как сам превращается в безжалостное чудовище.

Фильм «Я видел дьявола» получил несколько премий – в частности, приз Брюссельского кинофестиваля фантастических фильмов «Золотой ворон», приз фестиваля Fantsporto за лучшую режиссуру и Asian Film award за лучший монтаж. Актер Чой Мин-Сик, исполнивший роль маньяка, был награжден премией Director’s Cut, которая вручается по результатам голосования режиссеров Южной Кореи.

Корейский режиссер Ким Чжи-Ун получил международную известность благодаря триллеру «История двух сестер» (2003). Пожалуй, самая известная его работа – «азиатский вестерн» «Хороший, плохой, долбанутый», в котором, как и в фильме «Я видел дьявола», снялся актер Ли Бён-Хон.

Один из самых видных кинематографистов Кореи, чье имя стоит вровень с именами Ким Ки-Дука и Пак Чан-Ука, уже доказал, что способен с одинаковым успехом работать в самых разных жанрах. Однако его любимый жанр – хоррор с элементами черной комедии. Комические эпизоды есть и в фильме «Я видел дьявола», на редкость мрачном и кровавом.

— Мне кажется, что комедия и хоррор – вполне совместимые вещи, — объясняет режиссер. – И то, и другое строится на эффекте неожиданности. Смешное случается неожиданно, страшное и шокирующее – тоже. Наша реальная жизнь тоже никогда не бывает полностью серьезной и грустной. В ней всегда есть место смеху.

Интересные факты о фильме «Я видел дьявола»

— Сценарий фильма «Я видел дьявола» нашел и предложил режиссеру актер Чой Мин-Сик, исполнивший одну из главных ролей.

— Рабочее название фильма «Я видел дьявола» — «Субтропики» (Ayeoldae).

— Съемки проходили зимой 2010 года в Мокдоне (пригород Сеула).

— В июле 2010 года фильму «Я видел дьявола», который изобиловал жестокими сценами насилия, был присвоен самый суровый рейтинг по шкале, принятой в Южной Корее, – «19+». После этого фильм смонтировали заново, но и второй версии, поданной на рассмотрение в начале августа, был присвоен тот же рейтинг. Вердикт комиссии по присвоению рейтингов мог существенно повлиять на прокатную судьбу хоррора, так как в настоящее время в Южной Корее не существует кинотеатров, демонстрирующих фильмы «19+». С третьей попытки создателям фильма удалось добиться рейтинга 18+.

Финальная версия была на 90 секунд короче самой первой. Были отредактированы 7 сцен – в частности, эпизоды с каннибализмом. Так, в сцене, в которой герой Чой Мин-Сика обедает с приятелем-серийным убийцей, на столе были разложены части человеческого тела, которые заменили на говядину.

[ad01]

Рубрики: Разное

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *