На выставке «Русь православная. Романовы» в Манеже, которая закрылась 24 ноября, среди прочих экспонатов демонстрировались вывешенные в ряд четыре плаката – слева и справа Достоевский и Гоголь, посередине Патриарх Кирилл и президент Путин. С цитатами о православии и народности, долженствовавшими, видимо, задавать тон исторической экспозиции о «триумфе империи».

Этот зрительный ряд можно воспринимать по-разному. Кому-то наверняка напомнило фронтон типовой школы советского периода: четыре круглых гипсовых портрета-барельефа, как правило, Пушкин, Толстой, Горький и Маяковский. Тогда все понятно было: школа, «любите книгу – источник знаний». Классики – атрибуты светского образования.

Но почему сейчас между Достоевским и Гоголем оказались президент и Предстоятель РПЦ? Кому-то, наверное, виделась преемственность. Литературная гордость романовской империи переходит в гордость за родное государство, а государство прошлого – предтеча государства нынешнего, со всей славой. Ну а кто осведомленнее, вспомнил, может быть, о романовской триаде «православие, самодержавие, народность». И вот тогда возникают вопросы. Кто в роли самодержца выступает? Должно быть, сегодняшний президент? Лицо православия – нынешний Предстоятель Церкви? Тогда, значит, атрибуты «народности» – это классики русской литературы, мировые величины – Достоевский и Гоголь? Но почему классики прошлого подпирают руководителей государства нынешнего? В нынешнем не на кого опереться?

Но это только заметки на полях. Другой вопрос более важен – об исторической правде, о которой и Патриарх Кирилл говорил на открытии выставки.

У обоих, у Гоголя и Достоевского, организаторы «Романовых» нашли «народно-православные» цитаты. «Лучше ли мы других народов? – пишет на плакате Гоголь. – Ближе ли жизнью ко Христу, чем они? Никого мы не лучше, а жизнь еще неустроенней и беспорядочней всех их. «Хуже мы всех прочих» – вот что мы должны всегда говорить о себе. Но есть в нашей природе то, что нам пророчит это. Уже самое неустройство наше нам это пророчит. Мы еще растопленный металл, не отлившийся в свою национальную форму; еще нам возможно выбросить, оттолкнуть от себя нам неприличное и внести в себя всё, что уже невозможно другим народам, получившим форму и закалившимся в ней».

Федор Михайлович высказывается намного короче, на плакате даже буквы пришлось так увеличить, что соседние плакаты, если на несколько шагов отойти, уже и не прочитать: «Русский народ в православии хорош, а без православия – дрянь».

Дрянь? Вот и мне показалось сомнительным, даже задело, ведь получается оскорбительно – как это дрянь? Да и непохоже на автора «Великого инквизитора».

Достоевский много чего написал: в полном собрании сочинений 30 томов. Может, все-таки есть это у него? К счастью, корпус работ и Достоевского, и Гоголя изучается не первое столетие, много знатоков, а сейчас еще и Интернет позволяет в короткие сроки обшарить все наследие. Я сам принялся искать, обидно ведь. Попросил в социальных сетях о помощи литераторов, лингвистов, историков. Откликнулись десятки, огромное спасибо всем, кто помогал! Параллельно со мной, как выяснилось, искали источник и на многих православных сайтах.

И вот что оказалось. Цитата Гоголя моментально высвечивается – взята из небольшого эссе «Светлое воскресенье», вошедшего в «Выбранные места из переписки с друзьями». Помните, сколько споров вокруг них было? А вот «дрянь без православия» у Достоевского никак не находится. Нет ее. Не Достоевский это.

Как нет? Что же, в таких случаях есть другой способ поиска. Если нет у одного автора, может оказаться у другого. Поиски «интернавтов» были недолгими. Без упоминания Достоевского фраза сразу атрибутировалась к совсем другому персонажу – Александру Ивановичу Кошелеву, современнику писателя, видному славянофилу, сыну русского генерала-англофила и француженки – дочки эмигрантов, бежавших в Россию от страшной революции. Кошелев был известным публицистом своего времени и активно участвовал в полемике вокруг триады «православие, самодержавие, народность», укреплявшейся в качестве государственной идеологии.

И вот в 1858 году Иван Аксаков задумал издавать славянофильскую газету «Парус». То было время, названное потом Достоевским «благодетельной гласностью», – бурлило, обсуждалось все. Предстояла отмена крепостного права, в России наступала свобода. И, по Аксакову, народность должна была быть единственной спасительной путеводной нитью во всех реформах. Когда Кошелев узнал о программе, написал Аксакову остро критическое письмо, в котором и есть искомое: «Без православия наша народность – дрянь. С православием наша народность имеет мировое значение».

Искомое, да не то. Не народ, а народность. И не в смысле нация или этническая группа, а народность как идеология. Народность толковалась как крайний патриотизм, то, что сейчас мы назвали бы национализмом. Кошелев критиковал идею Аксакова «справа», с консервативных позиций. Ему казалось, что проповедовать «народность» отдельно, саму по себе, без православия, – это опасное вольнодумство.

Как потом оказалось, ту же опасность увидел в затее Аксакова и царский цензор. «Парус» на втором номере запретили, а издателям строго выговорили. А когда участники проекта обратились за разрешением нового издания, теперь уже под названием «Пароход», им было предписано, «чтобы идея о праве самобытности развития народностей, как славянских, так и иноплеменных, не имела места в газете». Вот так, пожалуйста, никакой народности, если не одобрено свыше. Народность – дрянь. Без православия и самодержавия. В этом решении видно еще, что слово «народность» и тогда имело два смысла: патриотизм и нация, народ. Что и послужило, очевидно, источником нынешней конфузии.

Из аксаковской переписки фраза о «дряни» попала в литературно-общественный оборот, и впоследствии ее не раз приводили русские религиозные мыслители, например, Николай Бердяев в статье «Алексей Степанович Хомяков» и Георгий Флоровский в статье «О патриотизме праведном и греховном», оба понимая кошелевскую «народность» как идею. Высказывание Кошелева приводит в книге «Очерки истории исторической науки» Павел Милюков, видный историк и лидер партии конституционных демократов в период русских революций. Книга издана в России в 2002 году.

Когда и где слова Кошелева отклеились от автора и почему прилепились к Достоевскому, сказать сейчас трудно. Интернет – и помощь, и ловушка. Понятно, что вырванная из контекста «народность» легко превращается в «народ». В Интернете есть даже вариант «русский без православия – дрянь, а не человек». Важно другое. Сейчас должно быть понятно, что, когда у многих в кармане планшетник или смартфон и wi-fi повсюду, такое не проходит. Фальшивую ноту сразу замечают. А одна фальшивая нота, бывает, запоминается лучше, чем весь концерт.

Может, все же мысль о «народности–православии» близка Достоевскому? Великий писатель и религиозный мыслитель всю жизнь думал об отношениях человека и веры, веры и Церкви. Эти размышления вылились в «Великого инквизитора», «поэму» о втором пришествии Иисуса Христа во времена инквизиции. Великий инквизитор приказывает арестовать Сына Божьего и обещает сжечь его. Но потом отпускает со словами «Ступай и не приходи более… не приходи вовсе… никогда, никогда!».

Еще до публикации в качестве главы романа «Братья Карамазовы» Достоевский отправил «Инквизитора» на отзыв лидеру «контрреволюции» 1880-х Константину Победоносцеву. «Ваш «Великий инквизитор» произвел на меня сильное впечатление. Мало что я читал столь сильное», – написал в ответ охранитель государственной идеологии, которого некоторые современники считали прототипом Инквизитора в романе. Незадолго до смерти Достоевский записал для себя: «Мерзавцы дразнили меня необразованною и ретроградною верою в Бога. Этим олухам и не снилось такой силы отрицание Бога, какое положено в «Инквизиторе» не как мальчик же я верую во Христа и его исповедую, а через большое горнило сомнений».

Как это далеко от плакатных пошлостей!

От редакции. «НГР» попросили организаторов выставки ответить на вопрос об источнике цитаты, но ответа не получили.

Читал я эту книгу в школе. Из самых ярких воспоминаний были лишь несколько сцен — как странный парень собирает и режет лягушек. И как он же спорит с местными аристократами, доказывая всю никчемность их существования и строя в целом.

Решив недавно освежить память, я взял томик в библиотеке, и слегка пригубился к отечественной классике, которую, если верить многочисленным аннотациям и обзорам, необходимо знать и читать для понимания нашего прошлого и будущего.

Не могу сказать, что я проникся духом произведения, хотя к слогу Ивана Сергеевича придираться может разве что только необразованный дикарь, для которого книга это бумага со странными символами, в которую люди смотрят часами и получает непонятное удовольствие. От чего спрашивается? Моя не понимать.

Но вот с попытками автора «проанализировать новое поколение борцов за справедливость и равенство во всем мире» я не согласен. Причем категорически. Но осуждать его я не буду.Во время написания романа идеи только начинали бурлить и набирать вес. Человек наблюдал и записывал то, что происходило именно в его время имперской России, в которой, как тогда казалось, ничто не может измениться.

Я же сужу со своей колокольни как потомок людей, которые так и не смогли построить коммунизм во всем мире и забросили эту идею как утопию. Мы находимся в разных временных эпохах, и точек соприкосновения у нас просто нет.

Поэтому буду рассуждать исключительно в контексте этого произведения, не выходя за обозначенные писателем рамки.

Тургенев Иван Сергеевич

Издательство: Азбука, 2015 г.

Серия: Азбука-Классика. Школьная библиотека

Страниц: 320 (Газетная)

Масса: 312 г

Размеры: 205x134x21 мм

Аннотация к книге «Отцы и дети»

«Отцы и дети» — самый знаменитый роман И.С.Тургенева, замысел которого возник в августе 1860 года. Тургенев пытался осмыслить характер «новых людей» — героев новой эпохи в жизни России. В феврале 1862 года роман был опубликован, и читатели познакомились с Евгением Базаровым — разночинцем и проповедником «нигилизма», чей образ сразу вызвал острые споры и среди критиков, и среди читателей. Так кто же он такой — тургеневский Базаров, если сам автор говорил о нем: «Хотел ли я обругать Базарова или его превознести? Я этого сам не знаю…»
Для среднего школьного возраста.

Мне придется признаться в одном очень страшном грехе, который может возмутить многих любителей и поклонников классики, которые свято верят в то, что в мире больше не было написано годных и интересных книг (шутка, причем топорная. Признаю это и сам, но удержаться не могу. Искушение выше моих сил). А грех мой заключается в том, что мне не нравится практически никто в этом произведении, так как все они хороши и размазаны жизнью не только как образы, но и сами люди.

Русский человек только тем и хорош, что он сам о себе прескверного мнения…

Я не могу утверждать или кидаться пафосными фразами о том, что предположительно думал об этом сам писатель. Мне могут возразить, что есть письма и дневники, в которых Тургенев объяснял мотивы и причины написания своего произведения. Это мне крыть нечем, так как мне не настолько был интересен роман «отцы и дети», чтобы я искал дополнительную информацию по тексту. Поэтому прошу не судить строго, если вдруг моя точка зрения разойдется с «официальной» позицией о персонажах произведения, или в целом о духе, который был заложен в текст.

Нечего мешкать; мешкают одни дураки – да умники…

Хотя как раз с глобальной точки зрения проблем здесь нет. Уже само название несет в себе самый главный спойлер — «отцы и дети». А значит речь пойдет о проблеме понимания между поколениями. А изюминка заключается в том, что если 100 лет назад деды учили отцов как правильно использовать салфетки, то нынешнее поколение (с точки зрения эпохи книги, разумеется) замахнулись на нечто принципиально иное — на быт и основу жизни не только людей, но и своей державы. Своей Родины, если позволите мне так выразиться.

…мужик наш рад самого себя обокрасть, чтобы только напиться дурману в кабаке…

И первым в списке этих самых людей и стоит «злодей» большинства школ Базаров. Не буду врать или юлить — мне он не импонирует. Возможно, что лет через 20 жизни из него вышел бы действительно толк , и мог бы получится очень умный и одаренный человек, который осмелился сомневаться практически во всем. И критиковать мышление некоторых кругов. Но так как мы имеем дело именно с пылким юнцом, то и будем судить по тому, что у нас есть.

..Природа не храм, а мастерская, и человек в ней работник…»

А образ не самый приятный — баламут и анархист, который отрицает существующий строй, не особо любит музыку и книги (это я готов ему простить, так как не все должны почитать дома на диване книги и слушать музыку). Но если ты отрицаешь современный образ жизни. Если ты позволяешь себе в запальчивости и дерзко заявлять о том, что дескать неверно живем, товарищи, то у меня к вам просьба. Даже нет, не просьба.

Чему помочь нельзя, о том и говорить стыдно…

Я настаиваю на том, чтобы такие люди научили меня правильно жить. С их точки зрения, разумеется. Чего у нас нет. Базаров и сам прямым текстом заявляет о том, что в его задачу входит разрушить существующий мир. А строить. Ну что строить? Пускай этим занимаются другие люди.

.Не может женщина не хитрить!..

Вот такой человек мне и неприятен. Коль не в силах взят ответственность за жизнь других людей, коль хочешь нести только разрушение старому свету, то будь готов не просто к непониманию среди остальных людей, но и к открытому презрению или агрессии. Из сильных сторон могу выделить его увлеченность наукой и отдаче своему делу. Даже находясь в гостях, он не забывает ходить на болото, собирать лягушек и заниматься изучением их строения, чтобы потом помогать людям.

Удивительное дело, как человек еще верит в слова. Скажут ему, например, дурака и не прибьют, он опечалится; назовут его умницей и денег ему не дадут – он почувствует удовольствие.

Так что персонаж вышел весьма противоречивый. Скажем так — в нем есть определенный потенциал, который бы мог раскрыться спустя нескольких десятилетий служения людям и насыщенной жизни. Вот с таким вот Базаровым я бы пообщался с большим удовольствием. Уверен, что речи его были бы более четкими, а идеи подкреплены аргументами и подтверждениями.

Старая шутка смерть, а каждому внове.

А строить воздушные замки мы все умеем. Для этого ума много не надо.

Откровенно раздражает и даже бесит так называемый дружок Базарова Аркадий. Человек-тряпка, который как попугай вторит слово за словом за другим, более «авторитетным» лицом, и не способен на собственные идеи или мысли. Будучи представителем местного не самого зажиточного помещика, студент прекрасно показывает в своем образе целое поколение недоразвитых дворянчиков, которым в будущем должна была отдана власть и участь нашей Родины. Страшно делается при одной мысли о том, что где-то на ведущих и важных позициях могут находится вот такие вот Аркадии.

Русский мужик – это тот самый таинственный незнакомец, о котором некогда так много толковала госпожа Ратклифф. Кто его поймет? Он сам себя не понимает.

Не могу обойти стороной я и старшее поколение, которое и ставится в противоречие молодым студентам. Отец Аркадия типичный пример «морального дворянчика с синдромом короля». С высоты своего величия он благосклонно смотрит на слуг и крестьян. И вроде бы даже как принимает их за равных, и не порет по пустякам, не забывая о том, что они тоже Божьи Творения, и что у них есть душа. Как прекрасно звучат эти слова до того самого момента, от которого лично у меня сводит судорогой челюсти.

Важно то, что дважды два четыре, а остальное все пустяки

Есть некая несчастная девица, которой некуда податься. И с высоты полета милости «его высочества» он берет её под свое крыло. Параллельно успев запустить руки под юбку, и заделав ей ребенка. Прошу не кидаться в спешке в меня баном за спойлеры, это говорится в самом начале произведения, и не несет никакой нагрузки в сюжетной линии. Это лишь прекрасный пример показать «мораль» нашего героя.

..родственное чувство заговорило <…> Я заметил: оно очень упорно держится в людях. От всего готов отказаться человек, со всяким предрассудком расстанется; но сознаться, что, например, брат, который чужие платки крадет, вор, – это свыше его сил.

Мне могут возразить, что в те времена были другие нравы, и на него весьма неодобрительно посмотрели бы соседи, если бы вдруг помещик решил жениться на какой-то там крестьянке. Все так, не отрицаю. Но только когда человек начинает рассуждать про мораль и человеческую ценность, то неплохо было бы свой жезл аристократии держать в ежовых рукавицах, Чтобы не было подобных осечек.

…настоящий человек тот, о котором думать нечего, а которого надобно слушаться или ненавидеть.

И последний герой в моем отзыве (а не романе. В книге их несколько больше, но я хотел заострить внимание исключительно на этих персонажа) Петр. Дядя нашего студента Аркадия, который ярчайший представитель дворянства.

Вот что значит с феодалами пожить. Сам в феодалы попадешь и в рыцарских турнирах участвовать будешь.

Бесполезный, напыщенный шут, который гордится своими манерами даже не в крупном городе, а небольшом поместье, и не способен даже на миг представить то, что существует иная точка зрения. А не его. Истинный мракобес во всех смыслах этого слова, не признающий в людях иную точку зрения. Либо вы его друг, и соглашаетесь с каждым словом этого оракула, либо вы враг и противник матушку России.

Человеку иногда полезно взять себя за хохол да выдернуть себя вон, как редьку из гряды.

Раскрывать сюжетную линию я не вижу смысла (так как большинство из нас должны помнить это произведение со школьных лет, да и спойлеры караются даже в случае классики) и лишь хочу заметить то, что несмотря на мой проявленный негатив, к самому роман нет никаких претензий или нареканий.

Я препакостно себя чувствую, точно начитался писем Гоголя к калужской губернаторше..

Это замечательнейший памятник русской литературы, который дает возможность вновь погрузиться временно в эту эпоху, прочувствовать мышление наших предков и увидеть чем и как жили люди другого столетия. Принимать или осуждать их быт и обычаи это уже совершенно иной вопрос, но даже в рамках их собственного времени мы получаем именно таких героем, как их увидел я. Точнее, я поделился лишь своим собственным видением персонажей, которое возникло у меня во время прочтения книги.

В чемодане оказалось пустое место, и я кладу туда сено; так и в жизненном нашем чемодане; чем бы его ни набили, лишь бы пустоты не было.

Вопрос понимания поколений будет острым всегда, так как сейчас, с технологическими прорывами практически во всех сферах жизни непонимание поколений становится с каждым годом все более ярким и быстрым. То есть если раньше мы могли говорить о различных поколениях в рамках 20-15 лет, то сейчас рамки можно снизить до 10-5 лет.

Меня вы забудете <…> мертвый живому не товарищ.

Я не буду ничего говорить про своих родителей, которым некоторые аспекты моей жизни кажутся ненормальными или странными. Даже я уже перестаю понимать иногда своих племяшей, а ведь у нас не слишком существенная разница в возрасте.

Русский мужик бога слопает

И этот каньон с каждым годом между поколениями будет становиться только сильнее.

Даже сейчас «отцы и дети» можно назвать шедевром мировой литературы, и я буду лжецом, если скажу, что мне не понравился этот роман. Я перечитал книгу с большим удовольствием, возмущенный героями, но восхищенный слогом и эпохой.

5 из 5 и мои рекомендации для ознакомления с этим шедевром.

Спасибо всем, кто заглянул в мой отзыв. И до новых встреч друзья!

Ещё из опровержений афоризмов
Говорил ли Достоевский фразу, что «Русский человек без Бога — дрянь»?!
Не то, не тот, не о том…
Все чаще из уст модных общественно-политических деятелей можно слышать утверждение, что Достоевский произнес фразу о том, что русский человек только в Православии хорош, а вне его дрянь, а не человек. © Ещё с Достоевским
Признаться, такая фраза несколько обескураживает, потому как она по сути своей противоречит христианским ценностям, разве можно другого человека, кого бы то не было осуждать, и видеть себя выше, только потому что ты православный?
Конечно же нет, а Достоевский был верующим человеком, если хотите светским проповедником Христа, и не мог он такие вещи всерьез думать, да тем более о собственном народе.
Не говорил Федор Михайлович таких слов, однако кто-то упорно распускает этот нехороший слух, в отношении классика, не указывая первоисточников.
Похожую фразу (но лишь на первый взгляд) можно найти, опять-таки со слов Бердяева, у славянофила Кошелева:
«И. Кошелев говорил: «Без православия наша народность — дрянь. С православием наша народность имеет мировое значение». А Иван Киреевский говорил: «Особенность России заключалась лишь в самой полноте и чистоте того выражения, которое христианское учение получило в ней, — во всем объеме её общественного и частного быта».»

Если Кошелев действительно так говорил (а скорее всего говорил, потому как цитата Кириевского приведена верно), то как понять это высказывание?
«Без православия наша народность — дрянь. С православием наша народность имеет мировое значение».
Как мы видим речь идет не о народе (а значит и не о человеке), а о народности. Под народностью разумеется философское или идеологическое течение в славянофильстве.
Кошелев такой фразой говорит о том, что вся славянофильская идеология без православного (святоотеческого) фундамента являетя дрянью, то есть изобретением никуда не годным и ровным счетом ничего не стоящим.
И тут трудно не согласиться с мыслителем. Действительно вся суть славянофильства — это возврат к живым началам, хранящимся в святоотеческом наследии (подробнее в статье: «СЛАВЯНОФИЛЫ О РОССИИ И О ЗАПАДЕ: КИРИЕВСКИЙ, ХОМЯКОВ, ДОСТОЕВСКИЙ»). Без этих начал, славянофильство теряет свой корень, свою сущность и действительно становится ничего не стоящим учением, то есть дрянью.
Кстати, это беда актуальна и сегодня, так например известный экономист Валентин Катасонов, позиционирующий себя славянофилом, в своей книге «Экономическая теория славянофилов» изд. Москва «Институт русской цивилизации» 2014. -656 с., на 640 странице в главе «Вместо заключения» пишет: «Очевидно, что в сегодняшней, далеко ушедшей от Бога России, многим нашим согражданам христианские ориентиры кажутся чем-то далеким и отвлеченным. Поэтому на первых порах надо руководствоваться хотя бы здравым смыслом (который тоже от Бога)».
То есть Валентин Катасонов выкинул тот фундамент на котором строится все славянофильство и тем самым превратил свою теорию (по слову Кошелева) в ничего не стоящую, то есть в дрянь.
Тот здравый смысл, которым призывает руководствоваться Катасонов активно ищет другая организация, под названием «Школа здравого смысла», где состоит заместитель Валентина Юрьевича — Ольга Четверикова, утверждающая что все иерархи всех мировых религий дурачат простых верующих, а сами стремятся к тайным каббалистическим знаниям…
Подробнее об этом в статьях:
ШКОЛА ЗДРАВОГО СМЫСЛА.
ШКОЛА ЗДРАВОГО СМЫСЛА ИЛИ ШКОЛА БЕЗУМИЯ?
Словом, действительно прав Кошелев насчет славянофильства вне православия.
А в заключении, приведем цитату Достоевского о русском народе, то что действительно говорил Федор Михайлович, вероятно отвечая на самые отвратительные нападки на русский народ со стороны либералов и социалистов того времени:
«Судите русский народ не по тем мерзостям, которые он так часто делает, а по тем великим и святым вещам, по которым он и в самой мерзости своей постоянно воздыхает. А ведь не все же и в народе — мерзавцы, есть прямо святые, да еще какие: сами светят и всем путь освещают!.. Судите наш народ не по тому, что он есть, а по тому, чем желал бы стать.
А идеалы его сильны и святы, и они-то и спасли его в века мучений, они срослись с душой его искони и наградили ее навеки простодушием и честностью, искренностью и широким всеоткрытым умом, и все это в самом привлекательном, гармоническом соединении.»
© «Будущее России — будущее мира!», 12 декабря 2015

«Лучшие люди познаются высшим нравственным развитием и высшим нравственным влиянием»
Федор Михайлович Достоевский.

Федор Михайлович Достоевский принадлежит к той сравнительно небольшой части людей, которые несут в себе какой-то неугасающий огонь, непрерывно жгущий их души исканием Истины и приносящий им глубокое страдание, пока не найдут ее. Может быть наилучшим фоном для понимания их являются те, о которых Господь Иисус Христос сказал Своему ученику: «Предоставь мертвым погребать своих мертвецов» (Мф. 8,22). Эти другие — люди мировозренчески безразличные. У них нет вопросов о душе, о нравственной ответственности перед совестью и Богом, об истине, о каком-то ином смысле жизни, кроме посюстороннего, исключительно земного, преходящего. Это те «теплохладные», о которых Писание говорит: «Извергну тебя из уст Моих» (Откр. 3,15).
Как далек от них по типу своей личности Достоевский! При всей сложности характера и нравственных проявлений своей непростой натуры это был человек ищущий святыни, горящий исканием высшей Правды — не философской, отвлеченной истины, большей частью ни к чему никого не обязывающей, но Правды вечной, являющейся непоколебимым законом жизни и сохраняющей каждого верного ей человека от духовной смерти.
Говорить, однако, о такой Правде можно только с точки зрения вечности, ибо она есть Сам Бог. Потому-то отречение от идеи Бога неминуемо, по Достоевскому, ведет человечество к гибели. В уста беса в «Братьях Карамазовых» Достоевский влагает следующие знаменательные слова: «По-моему, и разрушать ничего не надо, а надо всего только разрушить в человечестве идею о Боге, вот с чего надо приняться за дело! С этого, с этого надобно начинать, — о, слепцы, ничего не понимающие! Раз человечество отречется поголовно от Бога, то само собою, без антропофагии, падет все прежнее мировоззрение и, главное, вся прежняя нравственность, и наступит все новое. Люди совокупятся, чтобы взять от жизни все, что она может дать, но непременно для счастья и радости в одном только здешнем мире. Человек возвеличится духом божеской, титанической гордости и явится человеко-бог… а ему «все позволено»… Для Бога не существует закона! Где станет Бог — там уже место Божие! Где стану я, там сейчас же будет первое место… «все дозволено» и шабаш!». Мысль о великом значении для человечека веры в Бога и бессмертие души Федор Михайлович высказывает и развивает во многих своих сочинениях и выступлениях, и она заключает в себе, по-существу, основной стержень его творчества, источник его целожизненного, прошедшего в великих интеллектуальных и нравственных борениях богоискательства, приведшего его ко Христу и Православной Церкви. Ф.М. Достоевский, говоря о нем его же словами о человеке, «широк… слишком даже широк, я бы сузил». Но нельзя его сузить, иначе это будет не Достоевский. Поэтому, чтобы как можно меньше погрешить против него, не станем касаться «широты» его личности, давать оценку его трудам, оставим подробности его жизни и деятельности, уклонимся от анализа художественных достоинств и недостатков его произведений, умолчим даже о том колоссальном влиянии, которое имело и оказывает до сих пор его творческое наследие на все мыслящее человечество. Сейчас попытаемся, насколько это возможно, осветить только один вопрос, но лежащий совсем не в горизонтальном измерении личности писателя и его творчества, а в той глубине души, из которой проистекал источник необыкновенно богатого потока ценностей, оставленных русским гением своим потомкам. Итак, какова основополагающая идея творчества Достоевского, или точнее, как можно было бы охарактеризовать дух его, но не с точки зрения земных человеческих критериев, а sub specie aeternitatis? Эдгар По однажды записал: «Если какой-нибудь честолюбивый человек возмечтает революционизировать одним усилием весь мир человеческой мысли, человеческого мнения и человеческого чувства, подходящий случай у него в руках — дорога к бессмертию лежит перед ним прямо, она открыта и ничем не загромождена. Все, что он должен сделать, — это написать… маленькую книгу. Заглавие ее должно быть простым — три ясные слова — «Мое обнаженное сердце». Но — эта маленькая книга должна быть верна своему заглавию».
Очень здравая мысль. Однако писатель, видимо, забыл, что такая книга уже написана и без каких-либо честолюбивых мечтаний о революционных преобразованиях мысли мира. Эта «маленькая книга» называется — Евангелие. Оно с предельной полнотой обнажило глубины сердца человеческого, открыв миру путь к совершенному познанию души: и ее невыразимой красоты, равной которой, по выражению преподобного Макария Египетского, нет ни на земле, ни на небе, и того безмерного зла, которое возникло в том же сердце в силу отступления человека от Самой Истины и Жизни — Бога. Оно, Евангелие, стало для живых духом людей источником и основой истинного познания своего собственного сердца, познания человека, и, отсюда, рождения многих «маленьких книг». Одним из немногих писателей, кто показал «обнаженное сердце» человека в свете Евангелия — в отличие от т.н. реализма, часто напоминающем натурализм — и явился автором действительно «маленькой книги», был Федор Михайлович Достоевский. Человек как образ Божий, хотя и падший — всегда главный предмет мысли Достоевского. «А любил он прежде всего живую человеческую душу во всем и везде, и верил он, что мы все род Божий, верил в бесконечную силу человеческой души, торжествующую над всяким внешним насилием и над всяким внутренним падением», — так говорил на могиле Достоевского 1 февраля 1881 года В.С. Соловьев.
Что же представляет собой человек в понимании Достоевского? Чтобы ответить на этот вопрос, необходимо вспомнить те основные взгляды на человека, которые господствовали в просвещенном обществе того времени. Их три.
1. Человек — это коварная, чувственная и эгоистическая обезьяна, несущая в себе наследие своих животных предков.
2. Человек — добр, любвеобилен, способен к самопожертвованию и т.п. Дурные качества, которые мы замечаем в человеке, не суть свойства его природы, но прямые следствия развития цивилизации, которая внесла в человека дисгармонию, отдалив его от природы, от естественной жизни.
3. Человек не зол и не добр по природе, он — чистая доска, на которую лишь социальная среда во всем многообразии ее факторов наносит уже соответствующие письмена. Достоевский в существе своих воззрений очень далек от всех этих теорий. Для него противоестественна первая точка зрения, хотя, по-видимому, редко кто из писателей, как он, изобразил с такой силой и яркостью «дно» души человеческой. Достоевский не согласен и со второй теорией, несмотря на то, что сама идея неизгладимого и всегда действующего в человеке добра и правды была ведущей во всем его творчестве. В «Дневнике писателя» читаем даже такое: «Зло таится в человеке глубже, чем предполагают обычно».
Резкую критику вызывает у Достоевского и третья теория. Он не согласен с тем, что «если общество устроить нормально, то разом и все преступления исчезнут, т.к. не для чего будет протестовать и все в один миг станут праведными». «Ни в каком устройстве общества, — писал он, — не избегнете зла… душа человеческая останется та же… ненормальность и грех исходят из нее самой».
У Федора Михайловича иное воззрение на человека.
«Маленькая книга» — Евангелие — открыла ему тайну человека, открыла, что человек — не обезьяна и не ангел святой, но образ Божий, который по своей изначальной богозданной природе добр, чист и прекрасен, однако в силу греха глубоко исказился и земля сердца его стала произращать «терние и волчцы». Поэтому то состояние человека, которое называется теперь естественным, в действительности нижестественное, больное, искаженное, в нем одновременно присутствуют и перемешаны между собой семена добра и плевелы зла. В чем же спасение человека по Евангелию? — В опытном познании сущностной поврежденности своей природы, познании неспособности только собственными усилиями искоренить в себе это зло и через то — признание необходимости Христа как единственного своего Спасителя, т.е. живая вера в Него. Сама эта вера, таким образом, есть плод искреннего искания чистоты души через постоянное понуждение себя к жизни по совести и совершению евангельского добра в борьбе с грехом, открывающей ему его реальное бессилие и смиряющей его.
Величайшая заслуга Достоевского как писателя-психолога в том и состоит, что он не только сам познал свое падение, смирился и пришел через труднейшую борьбу к истинной вере во Христа, как и говорил о себе: «Не как мальчик же я верую во Христа и Его исповедую, а через большое горнило сомнений моя осанна прошла», — но и в том, что в необычайно яркой, сильной, глубокой художественной форме раскрыл миру этот путь души. Достоевский как бы еще раз благовествовал миру христианство, и так, как, по-видимому, никто из светских писателей еще ни до, ни после него не сделал.
В смирении видит Достоевский основу для нравственного возрождения человека и для принятия его Богом и людьми. Без смирения не может быть исправления, в котором нуждаются все без исключения живущие, ибо во всех присутствует зло и великое зло. «Если б только, — говорит Достоевский устами князя в «Униженных и оскорбленных», — могло быть (чего, впрочем, по человеческой натуре никогда быть не может), если б могло быть, чтобы каждый из нас описал всю свою подноготную, но так, чтобы не побоялся изложить не только то, что он боится сказать и ни за что не скажет людям, не только то, что он боится сказать своим лучшим друзьям, но даже и то, в чем боится подчас признаться самому себе, — то ведь на свете поднялся бы тогда такой смрад, что нам бы всем надо было задохнуться».
Потому-то везде и всюду, если не прямо словом, то всей изображаемой жизнью героя, его падениями и восстаниями Достоевский призывает человека к смирению и труду над самим собой: «Смири свою гордость, гордый человек, поработай на ниве, праздный человек!». Смирение не унижает человека, а напротив, ставит его на твердую почву самопознания, реалистического взгляда на себя, вообще на человека, поскольку смирение и есть тот свет, благодаря которому только человек видит себя таким, каким он является на самом деле. Оно есть свидетельство великого мужества человека, как не убоявшегося встретиться с самым грозным и неумолимым соперником — совестью своей. Для самолюбивого и тщеславного это не под силу. Смирение является твердой основой, солью всех добродетелей. Без него они вырождаются в лицемерие, ханжество, гордыню. Да и как не смириться тому, кто прямо посмотрит на себя и признается честно самому себе во всем? Эта мысль постоянно звучит в творчестве Достоевского. Она является для него своего рода фундаментом, на котором он строит свой редкий по глубине прозрения психоанализ человека. Отсюда необычайная правда изображения им внутреннего мира человека, сокровенных движений его души, его греха и падения, и одновременно глубинной чистоты и святости образа Божия. При этом никогда не чувствуется со стороны автора ни малейшего осуждения самого человека. В уста старца Зосимы Достоевский вкладывает замечательные слова: «Братья, — поучает старец, — не бойтесь греха людей, любите человека и во грехе его, ибо сие уже подобие Божеской любви и есть верх любви на земле… И да не смущает вас грех людей в вашем делании, не бойтесь, что он затрет дело ваше и не даст ему совершиться. Бегите сего уныния… Помни особенно, что не можешь ничьим судьею быть. Ибо не может быть на земле судьи преступника, прежде чем сам судья не познает, что он такой же точно преступник, как и стоящий перед ним, и что он-то за преступление стоящего перед ним, может, прежде всех виноват».
Но познать-то это не так просто. Далеко не многие способны увидеть себя, «что и он такой же точно преступник». Большинство мнят себя в общем-то хорошими. Именно потому и мир так плох. Те же, которые становятся способными увидеть, что «все виноваты за всех», увидеть личную свою преступность перед внутренним законом правды и раскаиваются, — глубоко преображаются, потому что начинают видеть в себе Божью правду, Бога.
Да и что значит пред Богом все дела человеческие! Все они не более, как «луковка», о которой Грушенька говорит Алеше («Братья Карамазовы»): «Всего-то я луковку какую-нибудь во всю жизнь мою подала, всего только на мне и есть добродетели». То же самое говорит Алеше во сне и его праведный старец Зосима, удостоившийся чести быть на брачном пире Господнем. Старец подошел к Алеше и говорит ему: «Тоже, милый, тоже зван, зван и призван. Веселимся. Я луковку подал, вот и я здесь. И многие здесь только по луковке подали, по одной только маленькой луковке… Что наши дела?». Это состояние — действительно состояние евангельского мытаря, вышедшего из храма, по слову Самого Господа, оправданным.
Подобное же настроение мы видим и у пьяницы Мармеладова («Преступление и наказание»), когда он говорит о Страшном суде Божием: «И всех рассудит и простит, и добрых и злых, и премудрых и смирных… И когда уже кончит над всеми, тогда возглаголет и к нам: «Выходите, скажет, и вы! Выходите пьяненькие, выходите слабенькие, выходите соромники!». И мы выйдем все, не стыдясь, и станем. И скажет: «Свиньи вы! Образа звериного и печати его; но приидите и вы!». И возглаголят премудрые, возглаголят разумные: «Господи! Почто сих приемлеши?». И скажет: «Потому их приемлю, премудрые, потому их приемлю, разумные, что ни един из сих сам не считал себя достойным сего»… И прострет к нам руци Свои, и мы припадем… и заплачем… и все поймем! Тогда все поймем!… и все поймут». Так изумительно переложил Достоевский начало и основу евангельского учения о спасении — «Блаженны нищии духом, яко тех есть Царство Небесное» — на язык современности : «потому что ни единый из сих сам не считал себя достойным сего». Только на этой незыблемой основе «нищеты духа» возможно достижение и цели христианской жизни — любви. Ее утверждает Евангелие как закон жизни: только в ней обещает оно благо, счастье человека и человечества. Эта любовь как сила исцеляющая, возрождающая и проповедуется Достоевским во всех, можно сказать, произведениях, к ней зовет он людей. Не о романтической, конечно, любви идет речь. Любовь Достоевского — это жалость того же князя Мышкина к ударившему его купцу Рогожину, это сострадание к страждущему телом и душой ближнему, неосуждение его: «Братья, не бойтесь греха людей, любите человека и во грехе его».
Вспомним заключительную сцену из «Братьев Карамазовых», когда Ракитин, семинарист, зло радуясь, приводит Алешу к Грушеньке, надеясь увидеть позор праведника. Но позора не случилось. Напротив, Грушенька была потрясена чистой любовью-состраданием к ней Алеши. Все дурное враз исчезло у нее, когда она увидела это. «Не знаю я, — говорила она Ракитину, — не ведаю, ничего не ведаю, что он мне такое сказал, сердцу сказалось, сердце он мне перевернул… Пожалел он меня первый, единый, вот что! Зачем ты, херувим, не приходил прежде, обратилась она к Алеше, упав перед ним на колени, как бы в исступлении. — Я всю жизнь такого, как ты, ждала, знала, что кто-то такой придет и меня простит. Верила, что и меня кто-то полюбит, гадкую, не за один только срам!». «Что я тебе такого сделал, — умиленно улыбаясь, ответил Алеша, — нагнувшись к ней и взяв ее за руки, — луковку я тебе подал, одну самую малую луковку, только, только!». И, проговорив, сам заплакал».Хотел Достоевский и показал со всей силой своего таланта, что живет Бог в человеке, живет в человеке добро, несмотря на всю ту «наносную грязь», которой покрывает он себя. Хотя и не ангел человек по жизни своей, но и не злобное он животное по своей сущности. Он именно образ Божий, но падший. Потому Достоевский и не произносит суда на грешника, что видит в нем искру Божию, как залог его восстания и спасения.
Вот Дмитрий Карамазов, человек взбалмошный, распущенный, с нравом дерзким, необузданным. Что творится в этой страшной личности, кто он? Мир произнес свое окончательное суждение о нем — злодей. Но верно ли это? «Нет!»- утверждает со всей силой своей души Достоевский. И в этой душе, в глубине ее, горит , оказывается, лампада. Вот что исповедует Дмитрий Алеше, брату своему, в одной из бесед: «… мне случалось погружаться в самый глубокий позор разврата (а мне только это и случалось)… И вот в самом-то этом позоре я вдруг начинаю гимн. Пусть я проклят, пусть я низок, подл, но пусть и я целую край той ризы, в которую облекается Бог мой; пусть я иду в то же самое время вслед за чертом, но я все-таки и Твой сын, Господи, и я люблю Тебя, и ощущаю радость, без которой миру нельзя стоять и быть…».
Вот почему, в частности, так глубоко и искренне верил Достоевский в русский народ, несмотря на все его прегрешения. «Кто истинный друг человечества, — призывал он, — у кого хоть раз билось сердце по страданиям народа, тот поймет и извинит всю непроходимую наносную грязь, в которую погружен народ наш, и сумеет отыскать в этой грязи бриллианты. Повторяю: судите русский народ не по тем мерзостям, которые он так часто делает, а по тем великим и святым вещам, по которым он и в самой мерзости своей постоянно вздыхает… Нет, судите наш народ не по тому, что он есть, а по тому, чем желал бы стать. А идеалы его сильны и святы, и они-то и спасли его в века мучений».
Как желал Достоевский показать эту красоту очищенной души человеческой, этот бесценный бриллиант, который большей частью весь завален, захламлен, загажен грязью лжи, гордыни и плотоугодия, но вновь начинает сверкать, омытый слезами страданий, слезами покаяния! Достоевский был убежден, что потому и грешит человек, потому и зол он часто и дурен, что не видит красоты своей подлинной, не видит души своей первозданной. В материалах к «Бесам» находим у него такое: «Христос затем и приходил, чтобы человечество узнало, что и его земная природа, дух человеческий может явиться в таком небесном блеске на самом деле и во плоти, а не то что в одной мечте и в идеале, — что это и естественно и возможно». Кириллов в «Бесах» говорит о всех людях: «Они не хороши, потому что не знают, что они хороши. Надо им узнать, что они хороши, и все тотчас же станут хороши, все до единого». Именно об этой красоте, представшей духовно очищенному взору человека, говорил Достоевский, когда утверждал, что «красота спасет мир» («Идиот»).
Но, оказывается, красота эта спасающая в нашем дольнем мире открывается человеку преимущественно в страданиях, через мужественное несение им креста своего. Не случайно, страдания в творчестве Достоевского занимают столь значительное место, что его самого называют художником страданий. Ими, как огнем золото, очищается душа. Они, становясь раскаянием, возрождают душу к новой жизни, и оказываются тем искуплением, в котором столь нуждается каждый человек, глубоко осознавший и переживший свои грехи, свои мерзости. И поскольку все грешны, то и страдания, по Достоевскому, необходимы всем как пища и питие. Но плохо той душе, которая не чувствует этой необходимости. «Если хотите, — пишет он в «Записной книжке», — человек должен быть глубоко несчастен, ибо тогда он будет счастлив. Если же он будет постоянно счастлив, то он тотчас же сделается глубоко несчастлив». «Горе узришь великое, — говорит старец Зосима Алеше, — и в горе сам счастлив будешь. Вот тебе завет: в горе счастье ищи». Ибо через страдания, к которым ведут иногда и страшные преступления, освобождается человек от своего внутреннего зла и его соблазнов и вновь обращается к Богу, Христу и спасается.
Во Христе и Его Церкви, каковой по глубокому убеждению Достоевского является Церковь Православная, только и возможно спасение.
Христос для Достоевского не отвлеченный нравственный идеал, не абстрактная философская истина, но абсолютное, превысшее все личностное Благо и совершенная Красота. Поэтому он пишет к Фонвизиной: «Если б кто доказал мне, что Христос вне истины, и действительно было бы, что истина вне Христа, то мне лучше хотелось бы оставаться со Христом, нежели со истиной?». Именно потому он с таким сарказмом говорит через Алешу Карамазова о псевдопоследовании Христу: «Не могу я отдать вместо всего два рубля, а вместо «иди за Мной» ходить лишь к обедне». В таком случае действительно от Христа остается лишь «мертвый образ, которому поклоняются в церквах по праздникам, но которому нет места в жизни».1
Но Христос по глубокому убеждению Достоевского сохранился неповрежденно лишь в Православии, в народах славянских и особенно в русском народе. Отсюда и особенность взгляда Достоевского на русский народ, как на народ богоносец, народ, который может и должен спасти Европу — это «дорогое, — по словам Ивана Карамазова, — кладбище» (давно уже кладбище и никак более)», а с нею и весь мир. «Все, все, чего ищет русский народ, — пишет он, — заключается для него в Православии — в одном Православии и правда и спасение народа русского»; «главнейшее предызбранное назначение народа русского в судьбах всего человечества и состоит в том, чтоб сохранившийся в Православии Божественный лик Христа, когда придет время, — явить всему миру, потерявшему свой путь». Почему Достоевский так пишет о Европе? Разве не была она христианской? «В Европе, — отвечает он, — и теперь есть христиане, но зато страшно много извращенного понимания христианства» («Записная книжка»). «На Западе, — пишет он Н.Страхову (1871 год), — Христа потеряли — благодаря католицизму и оттого Запад падает». Отсюда, и роковые для Европы последствия. За год до смерти Достоевский писал: «Да она накануне падения, ваша Европа, повсеместного и общего. Муравейник, давно уже создавшийся в ней без Церкви и без Христа, с расшатанным до основания нравственным началом, утратившим все общее и все абсолютное, — этот созидавшийся муравейник весь подкопан». Причину духовного омертвения Европы Достоевский видит в извращении католичеством самых основ христианства. Именно это привело Запад к грандиозной религиозной катастрофе в XVI веке, оно же породило и великую трагедию европейской культуры. При этом Достоевский подчеркивает: «Я не про религию католическую одну говорю — но про всю идею католическую». В «Легенде о Великом Инквизиторе» Достоевский раскрывает эту идею. Он убежден, что католичество, по- существу, отвергло Христа, поскольку отвергло важнейшую предпосылку Его учения: благовестие о свободном и только свободном обращении человека к Богу, о свободном ответе человека на любовь Божию. Католическая церковь, по Достоевскому, стремится любыми средствами, в том числе насилием и хитростью, подчинить человека власти Рима. И это исходит не из любви ко Христу, а из горделивого стремления к господству над всем человечеством. То есть цель католичества чисто земная, бездуховная и потому ее осуществлению более всего мешает именно Христос Своею проповедью о любви и свободе, как непременных условиях достижения человеком истинного блага. В уста Великого Инквизитора Достоевский вкладывает ужасное признание: «Я не хочу любви Твоей, — говорит он Христу, — потому что сам не люблю Тебя. Может быть ты хочешь услышать нашу тайну из моих уст, так слушай же: мы не с Тобою, а с ним, вот наша тайна.»
Отвергая церковь Католическую, Достоевский в то же время решительно настаивает на необходимости Православной Церкви в качестве безусловного духовного начала жизни и носителя той истинной культуры, которую Россия должна принести всему миру. Прот. Зеньковский писал: «Оцерковление всей жизни — вот тот положительный идеал, который одушевлял Достоевского и который он понимал не как внешнее подчинение всей жизни Церкви (как это именно и думало католичество), но как свободное и внутреннее усвоение жизнью во всех ее формах христианских начал». Но задолго до него то же самое говорил и В. Соловьев: «Если мы хотим одним словом обозначить тот общественный идеал, к которому пришел Достоевский, то это слово будет… Церковь» («Первая речь» о Достоевском).
Таким образом, о творчестве Достоевского можно с несомненностью говорить, что основное его направление и дух его — евангельский (речь идет не о богословской точности высказываний). Как все Евангелие пронизано духом покаяния и прощения, мужественного смирения и жертвенной любви, — одним словом, духом мытаря, блудницы, разбойника, припавших со слезами раскаяния ко Христу и получивших через это очищение, нравственную свободу, радость и свет жизни, — так и весь дух произведений Достоевского дышет там же и тем же. Достоевский, кажется, только и пишет о «бедных людях», об «униженных и оскорбленных», о «карамазовых», о «преступлениях и наказаниях», возрождающих человека и возводящих к началам истинной любви. «Возрождение,- подчеркивает митрополит Антоний (Храповицкий), — вот о чем писал Достоевский во всех своих повестях: покаяние и возрождение, грехопадение и исправление, а если нет, то ожесточенное самоубийство; только около этих настроений вращается вся жизнь всех его героев».
Еще пишет Достоевский о детях. Дети везде в его сочинениях. И всюду они святы, везде как ангелы Божии среди ужасного, развращенного мира, свидетельствующие самим ликом своим о неизреченной красоте души, о Царстве Божием, сокрытом «внутрь» человека. Замечательны последние минуты жизни Достоевского, раскрывающие нам духовное устроение автора бессмертных творений. «В 11 часов горловое кровотечение повторилось. Больной почувствовал необыкновенную слабость. Он позвал детей, взял их за руки и попросил жену прочесть притчу о блудном сыне». Это было последнее покаяние, увенчавшее далеко не простую жизнь Федора Михайловича и показавшее верность духа его творений «маленькой книге» — Евангелию. Правильно говорил В.Соловьев в своей «Второй речи» о Достоевском: «Творят жизнь люди веры. Это те, которые называются мечтателями, утопистами, юродивыми, — они же пророки, истинно лучшие люди и вожди человечества. Такого человека мы сегодня поминаем!»
«…ибо только с верой в свое бессмертие человек постигает всю разумную цель свою на земле» /Дневник писателя. 1876. Изд. 1895, с. 426/. «Любовь к человечеству даже совсем немыслима, непонятна и совсем невозможна без совместной веры в бессмертие души человеческой» /там же/. «…воистину всякий пред всеми за всех и за все виноват» /Бр. Карамазовы. Изд. 1975. Т.14. С. 262/.

[ad01]

Рубрики: Разное

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *