Сочинения

Сущность христианства

Общая сущность человека

Религия коренится в существенном отличии человека or животного: у животных нет религии. Хотя старшие не владевшие критическим методом зоографы и приписывали слону религиозность наряду с другими похвальными качествами, тем не менее религия слона — это басни. Кювье, один из величайших затоков животного мира, на основании личных наблюдений не ставит слона выше собаки.

В чем же заключается это существенное отличие человека от животного? Самый простой, самый общий и вместе с тем самый обычный ответ на этот вопрос: в сознании в строгом смысле этого слова; ибо сознание в смысле самоощущения, в смысле способности чувственного различения, в смысле восприятия и даже распознавания внешних вещей по определенным явным признакам свойственно и животным. Сознание в самом строгом смысле имеется лишь там, где субъект способен понять свой род, свою сущность. Животное сознает себя как индивид, — почему оно и обладает самоощущением, — а не как род, так как ему недостает сознания, происходящего от слова «знание». Сознание нераздельно со способностью к науке. Наука — это сознание рода. В жизни мы имеем дело с индивидами, в науке — с родом. Только то существо, предметом познания которого является его род, его сущность, может познавать сущность и природу других предметов и существ.

Поэтому животное живет единой, простой, а человек двоякой жизнью. Внутренняя жизнь животного совпадает с внешней, а человек живет внешней и особой внутренней жизнью. Внутренняя жизнь человека тесно связана с его родом, с его сущностью. Человек мыслит, то есть беседует, говорит с самим собой. Животное не может отправлять функций рода без другого индивида, а человек отправляет функции мышления и слова — ибо мышление и слово суть настоящие функции рода — без помощи другого. Человек одновременно и «Я» и «ты»; он может стать на место другого именно потому, что объектом его сознания служит не только его индивидуальность, но и его род, его сущность.

Сущность человека в отличие от животного составляет не только основу, но и предмет религии. Но религия есть сознание бесконечного, и поэтому человек сознает в ней свою не конечную и ограниченную, а бесконечную сущность. Доподлинно конечное существо не может иметь о бесконечном существе ни малейшего представления, не говоря уже о сознании, потому что предел существа является одновременно пределом сознания. Сознание гусеницы, жизнь и сущность которой ограничивается известным растением, не выходит за пределы этой ограниченной сферы; она отличает это растение от других растений, и только. Такое ограниченное и именно вследствие этой ограниченности непогрешимое, безошибочное сознание мы называем не сознанием, а инстинктом. Сознание в строгом или собственном смысле слова и сознание бесконечного совпадают; ограниченное сознание не есть сознание; сознание, по существу, всеобъемлюще, бесконечно. Сознание бесконечного есть не что иное, как сознание бесконечности сознания. Иначе говоря, в сознании бесконечного сознание обращено на бесконечность собственного существа.

Но в чем же заключается сущность человека, сознаваемая им? Каковы отличительные признаки истинно человеческого в человеке? Разум, воля и сердце (1). Совершенный человек обладает силой мышления, силой воли и силой чувства. Сила мышления есть свет познания, сила воли — энергия характера сила чувства — любовь. Разум, любовь и сила воли — это совершенства. В воле, мышлении и чувстве заключается высшая, абсолютная сущность человека, как такового, и цель его существования. Человек существует, чтобы познавать, любить и хотеть. Но какова цель разума? — Разум. Любви? — Любовь. Воли? — Свобода воли. Мы познаем, чтобы познавать, любим, чтобы любить, хотим, чтобы хотеть, то есть быть свободными. Подлинное существо есть существо мыслящее, любящее, наделенное волей. Истинно совершенно, божественно только то, что существует ради себя самого. Таковы любовь, разум и воля. Божественная «троица» проявляется в человеке и даже над индивидуальным человеком в виде единства разума, любви и воли. Нельзя сказать, чтобы разум (воображение, фантазия, представление, мнение), воля и любовь были силами, принадлежащими человеку, так как он без них — ничто, и то, что он есть, он есть только благодаря им. Они составляют коренные элементы, обосновывающие его сущность, не являющуюся ни его непосредственным достоянием, ни продуктом. Это силы, оживотворяющие, определяющие, господствующие, это божественные, абсолютные силы, которым человек не может противостоять (2).

Как бы мог чувствующий человек противиться чувству, любящий — любви, разумный — разуму? Кто не испытал чарующей силы звуков? А что такое сила звуков, как не сила чувства? Музыка — язык чувства; звук — это громко выраженное чувство, которое сообщается другим. Кто не испытывал силы любви или по крайней мере не слыхал о ней? Кто сильнее: любовь или индивидуальный человек? Человек ли владеет любовью или, напротив, любовь человеком? Когда любовь побуждает человека даже с радостью идти на смерть ради любимого; существа, то что это — его собственная индивидуальная силa или скорее сила любви? Кто из мыслящих людей не испытал на себе силы мышления, тихой, бесшумной силы мышления? Когда ты погружаешься в глубокое раздумье, забывая о себе самом, об окружающем, ты ли владеешь тогда разумом или разум владеет тобой и поглощает тебя? Разве научное вдохновение не есть величайшая победа разума над человеком? Разве жажда знания не есть безусловно непреодолимая, всепобеждающая сила? А когда ты подавляешь свою страсть, отказываешься от своих привычек, одним словом, одерживаешь победу над самим собой— что это: всепобеждающая сила, твоя личная, самодовлеющая сила или скорее сила воли, моральная сила, которая овладевает тобой помимо твоего желания и наполняет тебя негодованием против тебя самого и твоих личных слабостей?’ (3)

Человек — ничто без объекта. Великие, выдающиеся люди, раскрывающие пред нами сущность человека, подтверждали это своею жизнью. Они знали только одну преобладающую -страсть: желание достигнуть цели, которая была главным объектом их деятельности. Но тот предмет, с которым субъект связан по существу, в силу необходимости, есть не что иное, как собственная, но объективная сущность этого субъекта. Общий предмет нескольких одинаковых по роду, но различных по виду индивидов является их собственной объективной сущностью, во всяком случае в той мере, в какой он служит этим индивидам объектом сообразно их особенностям.

Так, солнце есть общий объект всех планет, но оно не одинаково для Меркурия, Сатурна, Венеры, Урана и Земли. У каждой планеты свое собственное солнце. Солнце, поскольку оно освещает и согревает Уран, имеет для земли не физическое, а лишь астрономическое, научное значение. На Уране солнце не только кажется, но и действительно является иным, чем на земле. В отношении земли к солнцу обнаруживается ее отношение к самой себе и к своей собственной сущности, ведь размер, величина и сила света солнца, в качестве объекта земли, обусловливаются величиной расстояния земли от солнца, от чего зависят особенности нашей планеты. Каждая планета поэтому имеет в своем солнце отражение своей сущности.

Человек самого себя познает из объекта: сознание объекта есть самосознание человека. По объекту мы можем узнать человека и его сущность. В объекте обнаруживается сущность человека, его истинное объективное «Я». Это относится не только к умственным, но и к чувственным объектам. Наиболее отдаленные от человека объекты являются откровениями его человеческой сущности, поскольку и потому что они являются его объектами. Луна, солнце и звезды взывают к человеку: …познай самого себя. То, что он их видит, и видит так, а не иначе, свидетельствует о его собственной сущности. На животное производят впечатление только непосредственно для жизни необходимые лучи солнца, на человека — равнодушное сияние отдаленнейших звезд. Только человеку доступны чистые, интеллектуальные, бескорыстные радости и аффекты; только человеческие глаза знают духовные пиршества. Взор, обращенный к звездному небу. созерцает бесполезные и безвредные светила и видит в сиянии их свою собственную сущность, свое собственное происхождение. Природа глаза небесна. Поэтому человек возвышается над землей только благодаря зрению, поэтому теория начинается там, где взор обращается к ней. Первые философы были астрономами. Небо напоминает человеку о его назначении, о том, что он создан не только для деятельности, но и для созерцания.

Собственная сущность человека есть его абсолютная сущность, его бог; поэтому мощь объекта есть мощь его собственной сущности. Так сила чувственного объекта есть сила чувства, сила объекта разума — сила самого разума, и, наконец, сила объекта воли — сила воли. Человек, сущность которого определяется звуком, находится во власти чувства, во всяком случае того чувства, которое в звуке находит соответствующий элемент. Но чувством овладевает не звук, как таковой, а только звук, полный содержания, смысла и чувства. Чувство определяется только полнотой чувства, то есть самим собой, своей собственной сущностью. То же можно сказать и о воле и о разуме. Какой бы объект мы ни познавали, мы познаем в нем нашу собственную сущность; чтобы мы ни осуществляли, мы в этом проявляем самих себя. Воля, чувство, мышление есть нечто совершенное, поэтому нам невозможно чувствовать или воспринимать разумом — разум, чувством — чувство и волей — волю, как ограниченную, конечную, то есть ничтожную силу. Ведь конечность и ничтожество — понятия тождественные; конечность есть только эвфемизм для ничтожества. Конечность есть метафизическое, теоретическое выражение; ничтожество — выражение патологическое, практическое. Что конечно для разума, то ничтожно для сердца. Но мы не можем считать волю, разум и сердце конечными силами, потому что всякое совершенство, всякая сила и сущность непосредственно доказывают и утверждают самих себя. Нельзя любить, хотеть и мыслить, не считая этих факторов совершенствами, нельзя сознавать себя любящим, желающим и мыслящим существом, не испытывая при этом бесконечной радости. Сознавать для существа значит быть предметом самого себя; поэтому сознание не есть нечто отличное от сознающего себя существа, иначе как бы могло оно сознавать себя? Поэтому нельзя совершенному существу сознавать себя несовершенством, нельзя чувство ощущать ограничением и мышлению ставить пределы.

Сознание — это самоосуществление, самоутверждение, любовь к себе самому, наслаждение собственным совершенством. Сознание есть отличительный признак совершенного существа. Оно может быть только в полнокровном, совершенном существе Доказательством этого служит даже человеческое тщеславие. Человек смотрится в зеркало и испытывает удовольствие, рассматривая свой облик. Это удовольствие является необходимым непроизвольным следствием совершенства и красоты человека. Красивая форма довлеет себе и естественно радуется этому, она отражается в себе самой. Тщеславен только тот, кто восхищается своей личной красотой, а не человеческой красотой вообще. Человеческой наружностью следует восхищаться, в мире нет ничего более прекрасного и величественного (4). Во всяком случае, каждое существо любит себя, свое бытие и должно его любить. Бытие есть благо. «Всё, — говорит Бэкон, — что достойно бытия, достойно и знания». Все существующее ценно, представляет нечто выдающееся и поэтому утверждает и отстаивает себя. Сознание — это высшая форма самоутверждения, та форма, которая сама есть отличие, это — совершенство, счастье, благо.

Всякое ограничение разума и вообще человеческой сущности вытекает из обмана, из заблуждения. Разумеется, человеческий индивид может и даже должен считать себя существом ограниченным — этим он отличается от животного; но он может сознавать свою конечность, свою ограниченность только в том случае, если его объектом является совершенство, бесконечность рода, независимо от того, будет ли то объект чувства, совести или мыслящего сознания. Если, однако, человек приписывает свою ограниченность целому роду, то он заблуждается, отождествляя себя с родом, — это заблуждение тесно связано с любовью к покою, леностью, тщеславием и эгоизмом. Ограниченность, которую я приписываю исключительно себе, унижает, смущает и беспокоит меня. Чтобы освободиться от чyвcтвa стыда и беспокойства, я приписываю свою личную ограниченность человеческому существу вообще. Что непонятно для меня, непонятно и для других, чего же мне смущаться? Это не Моя вина, это зависит не от моего рассудка, а свойственно рассудку рода. Но это — смешное и преступное заблуждение. На существо человеческой природы, на сущность рода, то есть на абсолютную сущность индивида, нельзя смотреть как на нечто конечное, ограниченное. Каждое существо довлеет себе. Ни одно существо не может отрицать себя, то есть свою сущность, ни одно существо не есть по себе существо ограниченное. Напротив, каждое существо по себе бесконечно и заключает в себе своего бога, свою высшую сущность. Всякая ограниченность того или иного существа заметна только для существа другого, высшего рода. Жизнь насекомых несравненно короче жизни более долговечных животных, но эта кратковременная жизнь кажется им самим не менее длинной, чем долголетняя жизнь — другим. Листик, на котором живет гусеница, представляется ей целым миром, бесконечным пространством.

Человек становится тем, что он есть, благодаря своему таланту, богатству, украшениям. Как же можно считать свое бытие небытием, свое богатство — нищетой, свой талант неспособностью? Если бы растения обладали зрением, вкусом и способностью суждения, то каждое из них считало бы свой цветок наиболее прекрасным, ибо рассудок цветка, его вкус не простирался бы дальше его производительной способности. Высший продукт этой способности казался бы растению величайшим произведением в мире. Рассудок, вкус, сила суждения не могут отрицать того, что утверждается самим существом, иначе этот рассудок принадлежал бы не данному, а какому-нибудь иному существу. Рассудок измеряет вещи меркой существа. Если существо ограниченно, то чувство и рассудок также ограниченны. Но ограниченный рассудок не есть граница в глазах ограниченного существа; такое существо вполне счастливо и довольно своим рассудком, оно сознает его, прославляет, считает его дивной, божественной силой; ограниченный рассудок, в свою очередь, ценит и восхваляет то ограниченное существо, которому он принадлежит. Оба как нельзя болee подходят друг к другу; каким образом они могли бы распасться? Рассудок — это кругозор данного существа. Наше существо не простирается за пределы нашего зрения, и наоборот. Зрение животного не простирается дальше его потребностей, а его существо — дальше этих же потребностей. И сколь обширна твоя сущность, столь же неограниченно твое самоощущение, настолько ты — бог. Разлад между рассудком и существом, между силой мыслительной и силой производительной в человеческом сознании является, с одной стороны, разладом личным, не имеющим общего значения, с другой — только кажущимся. Тот, кто признает, что его плохие стихи — плохи, менее ограничен в своем познании и, следовательно, в своем существе чем тот, кто считает хорошими свои плохие стихи.

Следовательно, мысля о бесконечном, ты мыслишь и утверждаешь бесконечность мыслительной способности: чувствуя бесконечное, ты чувствуешь и утверждаешь бесконечность чувствующей способности. Объектом разума является объективированный разум, объектом чувства — объективированное чувство. Если ты не понимаешь и не чувствуешь музыки, то самая лучшая музыкальная пьеса произведет на тебя такое же впечатление как шум ветра, дующего над твоим ухом, или журчание ручья под ногами. Почему же звуки музыки действуют на тебя? Что ты в них слышишь? Разве не слышишь ты в них голоса твоего сердца? Чувство обращается непосредственно к чувству и понятно только чувству, то есть самому себе, — ведь объектом чувства является только чувство. Музыка — монолог чувства. Но и диалог философии есть в сущности не что иное, как монолог разума; мысль говорит лишь к мысли. Блеск кристаллов пленяет наши чувства, но наш разум интересуется только кристаллономией. Разум служит объектом только разуму (5).

Поэтому все то, что в смысле трансцендентного умозрения Я религии имеет лишь значение производного, субъективного или человеческого, значение средства, органа в смысле истины, — имеет значение первоначального, божественного, существенного, объективного. Так, например, если чувство — существенный орган религии, то, следовательно, сущность бога есть не что иное, как сущность чувства. Истинный, но скрытый смысл слов: «чувство есть орган божественный» —’ заключается в том, что чувство есть самое благородное и возвышенное, то есть божественное в человеке. Ты бы не мог постигать божественное чувством, если бы чувство не было божественного происхождения. Божественное познается только через божественное, «бог только через себя самого познается». Божественная сущность, постигаемая чувством, есть не что иное, как очарованная и восхищенная собой сущность чувства, — восторженное, блаженное в себе чувство.

Это явствует хотя бы из того, что там, где чувство становится Органом бесконечного, субъективной сущностью религии, объект последней теряет свою объективную ценность. С тех пор как чувство сделалось главной основой религии, люди стали Равнодушны к внутреннему содержанию христианства. Если чувство и приписывает предмету некоторую ценность, то это Делается только ради самого чувства, которое связывается с ним, быть может, только по случайным основаниям; если бы другой предмет возбуждал те же чувства, он был бы столь же желательным. Предмет чувства становится безразличным, потому что чувство, признаваемое субъективной сущностью религии, действительно становится также ее объективной сущностью, хотя это и не признается непосредственно. Непосредственнo, говорю я, потому, что косвенное признание этого факта , заключается в том, что чувство, как таковое, признается религиозным, чем уничтожается всякое различие между специфически религиозными и иррелигиозными или во всяком случае нерелигиозными чувствами — необходимое следствие взгляда на чувство, как на единственный орган божественного. Ты считаешь чувство органом бесконечного, божественною существа только в силу его сущности, его природы. Но свойства чувства вообще присущи каждому отдельному чувств) независимо от его объекта. Что же делает это чувство религиозным? Определенный объект? Нисколько, потом;, что каждый объект религиозен только в том случае, если он является объектом не холодного рассудка или памяти, а чувства. Значит, что же? Самая природа чувства, присущая каждому отдельному чувству, независимо от объекта последнего. Следовательно, чувство признается священным только потому, что оно чувство; причина его религиозности заключается в природе самого чувства, лежит в нем самом. Значит, чувство признается абсолютным, божественным? Если чувство хорошо и религиозно, то есть священно, божественно по себе, то разве оно не заключает своего бога б себе самом?

Тем не менее, если ты хочешь определить объект чувства и в то же время правильно истолковать свое чувство, не привнося с помощью рассудка ничего постороннего, ты должен провести грань между своими личными чувствами и общей сущностью чувства, отделить эту сущность от посторонних, оскверняющих влияний, с которыми у тебя, условного индивида, связано чувство. Таким образом, единственное, что ты можешь объективировать, представить бесконечным, определить, как его сущность, это природа чувства. Следовательно, бога можно определить только так: бог есть чистое, неограниченное, свободное чувство. Всякий иной бог, тобою предполагаемый, навязан твоему чувству извне. Чувство атеистично в смысле ортодоксальной веры, которая связывает религию с внешним объектом; чувство отрицает предметного бога, оно есть бог само для себя. Отрицание чувства равносильно, с точки зрения чувства, отрицанию бога. Ты только слишком робок и ограничен, чтобы открыто признаться в том, что втайне утверждается твоим чувством. Связанный внешними условностями, неспособный постигнуть величие чувства, ты боишься религиозного атеизма твоего сердца и поэтому допускаешь раздвоение чувства, измышляешь отдельное от чувства объективное существо и неизбежно возвращаешься к старым вопросам и сомнениям: существует ли бог, или нет? Вопросы и сомнения эти немыслимы там, где сущностью религии признается чувство. Чувство — твоя сокровеннейшая и вместе с тем отдельная, не зависящая от тебя сила, действующая в тебе, выше тебя: ->то — твоя подлинная суть, однако воздействующая на тебя, как другое существо, короче — это твой бог. Зачем же ты создаешь помимо этой сущности еще новое предметное существо, вне твоего чувства?

Впрочем я взял чувство только в виде примера. Те же доводы можно привести по отношению ко всякой другой силе, способности, потенции, реальности и деятельности, — дело, разумеется, не в названии, — одним словом, ко всякому существенному органу того или другого объекта. Все, что имеет значение сущности в смысле субъективном, имеет значение сущности и в смысле объективном или предметном. Человек никогда не может освободиться от своей подлинной сущности. Он может представить себе при помощи фантазии существо другого высшего рода, но не может абстрагировать себя от своего пола от своей сущности; определения сущности, которыми он тделяет этих других индивидов, почерпаются им из своей собственной сущности, и в его определениях отражается и объективизируется он сам. Вероятно, на других планетах вашей солнечной системы есть мыслящие существа помимо человека, но, предполагая это, мы не изменяем своей точки зрения, обогащаем ее лишь количественно, а не качественно. Ведь если там действуют те же законы движения, что у нас, то так же обстоит дело с законами чувствования и мышления. Мы не допускаем, чтобы другие планеты были населены иными существами, чем мы; мы полагаем, что там живут еще другие существа, более или менее подобные нам (6).

Примечания:

* Фейербах Л. Избр. филос. соч. В 2 т. М., 1955. С. 30—41.

Приводимый отрывок является первой, вводной главой философского произведения Фейербаха «Сущность христианства” (1841), в которой с наибольшей полнотой раскрывается антропологический принцип, используемый им в критике христианской религии и теологии.

1. Бездушный материалист говорит: «Человек отличается от животного только сознанием; он — животное, но такое, которое обладает сознанием». Он не принимает, таким образом, во внимание, что в существе, в котором пробудилось сознание, происходит качественное изменение всей его сущности. Впрочем, этим нисколько не умаляется достоинство животных. Здесь не место глубже исследовать этот вопрос.

2. «Каждое убеждение достаточно сильно, чтобы заставить себя отстаивать ценой жизни» (Монтень).

3. Для темы этой книги не имеет значения вопрос о том, обосновывается ли природой вещей различение между индивидуумом — слово, которое, подобно всем отвлеченным словам, крайне неопределенно, Двусмысленно и сбивчиво, — и любовью, разумом, волей. Религия абстрагирует от человека его силы, свойства, существенные определения и обожествляет их как самостоятельные существа, причем безразлично, остаются ли они раздельными — в политеизме, или сливаются воедино — в монотеизме; таким образом, при объяснении характера этих существ и при их сведении к человеку необходимо не упускать из виду этого различия. Впрочем, оно обосновано не только самим предметом, но и практикой языка и— что то же — логикой, ибо человек отличает себя от своего духа, от своей головы, от своего сердца, как будто без них он представляет собою нечто.

4. Для человека нет ничего красивее человеческого существа» (Цицерон. О природе богов. Кн. I). И это не есть признак ограниченности, так как он и другие существа помимо себя находит прекрасными; его радует красота животных форм, красота растительных форм, красоты природы вообще. Но лишь абсолютное, совершенное создание может без чувства зависти любоваться обликом других существ.

5. Только ум восприимчив к уму и к тому, что от него исходит» (Reimarus. Wahrheit der naturlichen Religion, IV Abt., & 8)

6. Так, например, Христ. Гюйгенс говорит в своем «Cosmotheoros» (lib. I): «Есть основание полагать, что удовольствие от музыки и математики свойственно не только людям, а распространяется на много других существ». Это, другими словами, значит: качество тождественно, тот же вкус к музыке, к науке; но число тех, которые их воспринимают, должно быть неограниченным.

ИДЕАЛИЗМ (от греч. ιδέα – идея) – категория философского дискурса, характеризующая мировоззрение, которое либо отождествляет мир в целом с содержанием сознания познающего субъекта (субъективный идеализм), либо утверждает существование идеального, духовного начала вне и независимо от человеческого сознания (объективный идеализм), а внешний мир считает проявлением духовного бытия, универсального сознания, абсолюта. Последовательный объективный идеализм видит в этом начале первичное по отношению к миру и вещам. Термин «Идеализм» ввел Г.В.Лейбниц (Соч. в 4 т., т. 1. М., 1982, с. 332).

Объективный идеализм совпадает со спиритуализмом и представлен в таких формах философии, как платонизм, панлогизм, монадология, волюнтаризм. Субъективный идеализм связан с развитием теории познания и представлен в таких формах, как эмпиризм Д.Беркли, критический идеализм И.Канта, для которого опыт обусловлен формами чистого сознания, позитивистский идеализм.

Объективный идеализм зародился в мифах и религии, но рефлективную форму получил в философии. Материя на первых этапах понималась не как продукт духа, а как со-вечная ему бесформенная и бездуховная субстанция, из которой дух (нус, логос) создает реальные предметы. Дух рассматривался, таким образом, не как создатель мира, а лишь как его формообразователь, демиург. Именно таков идеализм Платона. Его характер связан с той задачей, которую он пытался решить: понять природу человеческого познания и практики на основе признаваемых и сегодня монистических принципов. Согласно первому из них «ни одна вещь не возникает из небытия, но все – из бытия» (Аристотель. Метафизика. М.–Л., 1934,1062b). Из него неизбежно вытекал другой: из какого «бытия» возникают такие «вещи», как, с одной стороны, образы реальных предметов, а, с другой, формы предметов, создаваемых человеческой практикой? Ответ на него гласил: каждая вещь возникает не из любого бытия, а лишь из такого, которое является «тем же самым», что и сама вещь (там же). Руководствуясь этими принципами, Эмпедокл, напр., утверждал, что образ земли сам является землей, образ воды – водой и т.д. Эту концепцию позже назвали вульгарным материализмом. Аристотель возражал Эмпедоклу: «Душа должна быть или этими предметами, или формами их; но сами предметы отпадают – ведь камень в душе не находится». (Аристотель. О душе. М., 1937, с. 102). Следовательно, из действительности в душу переходит не предмет, а лишь «форма предмета» (там же, с. 7). Но образ предмета идеален. Следовательно, идеальна и «подобная» ему форма предмета. К выводу об идеальности формы вещей приводили и размышления о человеческой практике: форма, которую человек придает вещи – это его идея, перенесенная в вещь и преобразованная в ней. Первоначальный объективный идеализм – это проецирование характеристик человеческой практики на весь космос. Эту форму идеализма необходимо отличать от развитых форм объективного идеализма, возникших после того, как задача вывести материю из сознания была эксплицитно сформулирована.

Объяснив из единого монистического принципа два противоположных процесса – познание и практику, объективный идеализм создал основу для ответа на вопрос о том, способно ли человеческое сознание адекватно познать мир? Для объективного идеализма утвердительный ответ почти тавтологичен: конечно же, сознание способно постичь само себя. И в этой тавтологичности – его роковая слабость.

Внутренняя логика саморазвития привела объективный идеализм к новому вопросу: если никакая вещь не возникает из небытия, то из какого бытия возникают такие «вещи», как материя и сознание? Имеют они независимое происхождение или одна из них порождает другую? В последнем случае какая из них первична, а какая – вторична? В явной форме он был сформулирован и решен неоплатонизмом в 3 в. н.э. Реальный мир понимался им как результат эманации духовного, божественного первоединства, а материя – как продукт полного угасания этой эманации. Только после этого возник последовательный объективный идеализм, и дух-демиург превратился в духа-Бога, который не формирует мир, а творит его целиком.

Объективный идеализм использовал теорию эманации вплоть до 17 в. Еще Лейбниц трактовал мир как продукт излучений (fulgurations) Божества, понимаемого как первичное Единство (Лейбниц Г.В. Соч. в 4 т., т. 1, с. 421). Крупный шаг в развитии объективного идеализма осуществил Гегель. Он истолковал реальный мир как результат не эманации, а саморазвития абсолютного духа. Источником этого саморазвития он считал противоречие, внутренне присущее ему. Но если мир – продукт саморазвития идеи, то из чего возникает сама идея? С угрозой дурной бесконечности столкнулись Шеллинг и Гегель, которые попытались избежать ее путем выведения идеи из чистого бытия – тождественного ничто. Для последнего вопрос «из чего?» уже лишен смысла. Альтернативой обеим концепциям является теория, трактующая мир как изначально имеющий духовную природу и тем снимающая вопрос о выведении его из чего-то иного.

Первоначально объективный идеализм (как и материализм) исходил из существования мира вне и независимо от человеческого сознания как чего-то само собой разумеющегося. Лишь к 17 в. культура философского мышления выросла настолько, что этот постулат был подвергнут сомнению. Именно тогда возник субъективный идеализм – философское направление, зародыш которого можно найти уже в античности (тезис Протагора о человеке как мере всех вещей), но которое получило классическую формулировку лишь в Новое время – в философии Д.Беркли. Последовательный субъективный идеалист-солипсист признает существующим только свое сознание. Несмотря на то, что такая точка зрения теоретически неопровержима, в истории философии она не встречается. Даже Д.Беркли не проводит ее последовательно, допуская кроме своего собственного сознания сознание других субъектов, а также Бога, что фактически делает его объективным идеалистом. Вот аргумент, на котором базируется его концепция: «Для меня достаточное основание не верить в существование чего-нибудь, если я не вижу основания верить в это» (Беркли Д. Соч. М., 1978, с. 309). Здесь, конечно, ошибка: отсутствие оснований признавать реальность материи не является основанием отрицать ее реальность. Более последовательна позиция Д.Юма, оставлявшего теоретически открытым вопрос: существуют ли материальные объекты, вызывающие в нас впечатления. Именно в спорах философов Нового времени начала широко использоваться характеристика взгляда, согласно которому нам даны только представления в качестве объекта, как идеализма. Т.Рид именно так описывал взгляды Д.Локка и Д.Беркли. X.Вольф называл идеалистами тех, кто приписывал телам лишь идеальное существование (Psychol, rat., § 36). И.Кант отмечал: «Идеализм состоит в утверждении, что существуют только мыслящие существа, а остальные вещи, которые мы думаем воспринимать в созерцании, суть только представления в мыслящих существах, представления, которым на самом деле не соответствует никакой вне их находящийся предмет» (Кант И. Пролегомены. – Соч., т. 4, ч. I. М., 1964, с. 105). Кант проводит различие между догматическим и критическим идеализмом, который он называет трансцендентальным идеализмом. Фихте положил начало возрождению объективного идеализма в Германии, соединив гносеологический, этический и метафизический идеализм. Представители абсолютного идеализма Шеллинг и Гегель пытались представить природу как потенцию и выражение мирового духа. А.Шопенгауэр усматривал абсолютную реальность в воле, Э.Гартман – в бессознательном, Р.-Эйкен – в духе, Б.Кроче – в вечном, бесконечном разуме, реализующемся и в личности. Новые варианты идеализма развивались в связи с учением о ценностях, которые противопоставлялись эмпирическому миру как идеальное бытие, воплощающее абсолютный дух (А.Мюнстерберг, Г.Риккерт). Для позитивизма ценности и идеалы – фикции, имеющие теоретико-практическое значение (Д.С.Милль, Д.Бейн, Т.Тэн, Э.Мах, Ф.Адлер). В феноменологии идеализм трактуется как форма теории познания, которая усматривает в идеале условие для возможности объективного познания, а вся реальность трактуется как смыслополагание (Husserl Ε. Logische Untersuchungen, Bd. 2. Halle, 1901, S. 107 и далее). Сама феноменология, возникнув как вариант трансцендентального идеализма, постепенно трансформировалась вместе с принципами конституирования, эгологии в объективный идеализм.

Однако вопрос о том, как обосновать существование мира вне нас, остается открытым и в современной философии. Разработано множество способов как решить, так и обойти его. Наиболее курьезный – утверждение, что один и тот же объект, в зависимости от точки зрения, может быть представлен как существующий и вне сознания, и внутри него, наиболее же распространено утверждение, что выбор между субъективным идеализмом и реализмом (под которым понимаются объективный идеализм и материализм), подобен выбору между религией и атеизмом, т.е. определяется личной верой, а не научным доказательством.

Литература:

1. Маркс К., Энгельс Ф. Немецкая идеология. – Они же. Соч., т. 3;

2. Энгельс Ф. Людвиг Фейербах и конец немецкой классической философии. – Там же, т. 21;

3. Флоренский П.А. Смысл идеализма. Сергиев посад, 1914;

4. Willmann О. Geschichte des Idealismus, 3 Bde. Braunschweig, 1894;

Европа заново открывает для себя Маркса. 13 апреля с.г. память мыслителя увековечили в родном для него германском городе Трире. Фото Reuters

Исполнилось 200 лет со дня рождения человека, ставшего символом новейшей истории, – Карла Маркса. Спустя два столетия после рождения Маркса мир, в котором жил классик и который он намеревался изменить «до основанья», значительно изменился. Но учение Маркса остается актуальным, как выясняется, и для верующих людей, хотя еще недавно марксизм отождествляли с воинствующим атеизмом. На эту тему обозреватель «НГР» Артур ПРИЙМАК беседовал с профессором Будапештского университета, неомарксистом по убеждениям Тамашем КРАУСОМ.

– Русский философ Иван Ильин называл марксизм «религией безбожия». В теории Ильина Марксова критика прибавочной стоимости – это апология паразитического образа жизни, свобода, равенство и братство – насильственное растление человечества, права народов Европы на самоопределение – готовое разрушение христианской цивилизации. В самом ли деле Карл Маркс проповедовал «религию безбожия» и деконструкцию христианской Европы?

– Религия и марксизм – два разных мира. Марксизм – материалистическое объяснение мира и мировой истории. А если мы говорим о религии, то марксизм дает религии очень сложное и детальное объяснение. У Маркса есть два уровня понимания религии – гносеологический и онтологический. На гносеологическом уровне религия трактуется как фантастическое, мифологическое объяснение действительности. Иван Ильин, о котором вы говорите, ангажированно путает понятия. Он намеренно игнорирует базовый вывод Маркса: не религия создает человека, а человек религию. Маркс еще задался вопросами, почему человеку нужно было создавать религию, почему религия – продукт человеческого творчества – обрела самостоятельную жизнь, какими механизмами движима религия и т.д. Онтологический аспект марксистского понимания религии состоит в поиске ответов на вопросы: какую роль играет религия в жизни человека, какова структура религиозного мышления? Онтологическое понимание религии – вызов религиозной философии, прежде всего русской идеалистической философии XIX–XX веков. Для такой философии марксизм, конечно же, был первостепенным врагом.

– Раз обличители Маркса неправы, может, автор «Капитала» относился к религии положительно?

– Маркс называл религию самосознанием и самочувствием человека, который заблудился в конфликтах окружающего мира. Религиозные чувства, как считал Маркс, дают человеку путеводную нить и смысл существования, и расстаться с этими чувствами очень непросто. Маркс считал, что религия – это счастье, пусть и иллюзорное. Следовательно, преодолеть эту иллюзию счастья можно лишь одним способом – дать человеку реальное счастье. Так марксистское противодействие религии понимал, в частности, выдающийся философ – марксист Дьёрдь Лукач. Лукач очень много рассуждал о религии и к религиозному сознанию подходил с онтологической точки зрения. Его интересовало, зачем человеку XX столетия нужны средневековые религиозные догматы и почему в XX веке, где законам природы дано научное объяснение, человеку еще нужен Бог. Лукач пришел к выводу: Бог существует, но не на небесах, а в умах людей. Поэтому раз люди живут с Богом в своем сознании, думают о Боге, нельзя говорить, что Бога нет. Маркс учил, что Бог рождается в сознании человека вследствие нищеты и ничтожности существования человека. Следовательно, религия – это протест верующего человека против социального унижения. В этом смысле религия как протест – это и есть душа сегодняшнего бессердечного мира. И в этом смысле религия – опиум народа, бегство от реальной действительности. Эту точку зрения на религию разделял и Владимир Ильич Ленин. Ленина за его воинствующее безбожие и расправы над верующими не критикует только ленивый. Но Ленин не хотел преследовать религию. Ленин понимал, что Бог для человека в капиталистическом мире – это утешение. В своей книге, которую я сейчас пишу, я цитирую любопытный документ – письмо председателю Совнаркома Ленину от обычного русского крестьянина, датированное 1919 годом. Из маленького села вождю писали: в крыше сельской церкви дыра, церковь заливает дождем, там нельзя молиться. Крестьянин жалуется, что председатель сельсовета не хочет чинить крышу, потому что он большевик, а большевики против религии. Ленин в ответ пишет председателю сельсовета: дайте верующим денег на ремонт крыши храма. По словам Ленина, эти верующие крестьяне всей душой за советскую власть, а против советской власти – только Русская церковь как общественный институт.

Письмо Ленина очень показательное. 1919 год, разгар Гражданской войны, в стране голод и разруха, а глава советского правительства беспокоится о верующих из маленького села. Интересен еще один вывод из переписки Ленина с сельчанами. По мысли Ленина, религия и церковь – это не одно и то же. Христианство проповедует равенство людей в социальном и человеческом плане. Все люди в христианстве равны – и в марксизме тоже люди равны. Ленин понимал позитивную роль простонародной крестьянской религии. Но когда религия находится на службе у царизма, помещиков и капиталистов, то большевики против такой религии. В этом случае религия превращается в церковь – государственный реакционный институт, который не дает человеку утешения, а злоупотребляет духовными чаяниями верующих.

– Некоторые современные клерикалы, противостоя марксизму, апеллируют к историческому опыту правых идеологий XX века. По мнению этих людей, раз Пиночет и Муссолини защищали религию от коммунистов, значит, их деятельность позитивна. В чем правы эти клерикальные адвокаты ультраправых и в чем они ошибаются?

– Правые активисты, когда говорят, что Пиночет или Франко защищали религию и нацию от «красного безбожия», искажают исторические факты. В Советском Союзе за 70 лет государственного атеизма не уничтожили ни одной традиционной религии. Народы в СССР процветали за счет государственной поддержки национальных языков и национальной культуры. Расцвет национальной культуры – это и расцвет религиозного сознания данного народа. А вот в Испании франкисты давили национальное и религиозное самосознание басков и каталонцев. Фашистские режимы уничтожали как верующих «чужих» религий, так и представителей основной религии нации, которую эти фашисты якобы защищали. При Пиночете в Чили было запрещено строительство католических храмов, проводились жестокие репрессии против католиков. В СССР при Сталине массово уничтожались церкви и монастыри, сажали в лагеря и расстреливали священников. При жизни Ленина религиозные сооружения в Советской России не уничтожали, это началось при Сталине. Но и Сталин в итоге осознал роль религиозного мышления простого народа. Сталин в 1943 году пошел на исторический компромисс с Русской православной церковью. Красноармеец, имея Бога в сердце, освободил Европу от нацизма и водрузил над поверженной столицей нацистского рейха красное знамя.

– В определенных исторических обстоятельствах христиане и коммунисты помогали друг другу. Это было в нацистской Германии, в пиночетовском Чили, в октябре 1993 года возле Дома Советов в Москве… Скажите, опыт такого единения коммунистов с распространителями «опиума для народа» – это сугубо человеческое, ситуативное явление или же оно должно исходить из политического сознания любого настоящего марксиста?

– Отвечая на ваш вопрос, могу сказать: это и ситуативное, и производное от политического сознания. У настоящих коммунистов – не бюрократов от компартий, а настоящих – и простых религиозных людей общие ценности и схожие стратегические аспекты. И коммунисты, и верующие одинаково отвергают эксплуатацию человека человеком. И те и другие хотят сохранить и свое право на достойную жизнь, и права других людей. В корне христианских общин и социалистических, коммунистических народных объединений лежат древнейшие простые человеческие чувства, стремления и интересы. Почему в СССР и во всех странах Варшавского договора провалился государственный социализм? Там государственная собственность не стала собственностью общественной. Происходило отчуждение государственной собственности от тех людей, кто эту собственность производит, – рабочего класса. Государство отняло у производителя материальных благ права распоряжаться этими благами. А после 1991 года стало еще хуже. Отчуждение материальных благ от народа усугубилось, и нет больше чувства духовной общности людей, коллективизма. Сегодня общность скрепляется только деньгами. Религия, ставшая церковью, сегодня только бизнес. В Венгрии лет 30 тому назад многие религиозные общины не захотели идти по капиталистическому пути развития и пошли на союз с коммунистами. Я тогда понял, что такие ситуативные союзы верующих и коммунистов имеют стратегический характер. Но конечно, без церкви как института.

– Сегодня на постсоветском пространстве наблюдается такое явление, как «православный сталинизм» – эклектика из марксизма-ленинизма и православия. Лидер КПРФ Геннадий Зюганов как-то сказал, что марксизм – это та же Нагорная проповедь Христа. Соответствует ли «православный сталинизм» в какой-то степени классическому марксизму и традиционному христианству?

– Сравнение Зюгановым марксизма с Нагорной проповедью – путаница в научном смысле слова. Зюганову стоило бы говорить о возможностях разных вариантов развития борьбы против олигархического капитализма. Вместо этого он скрещивает марксизм как научный метод с Нагорной проповедью, и непонятно, где у Зюганова здесь критика ошибок прошлого. Я как марксист не могу принять попыток Зюганова и ему подобных вернуть старый социалистический мир без изменений. Надо строить новый социализм, с новыми поколениями людей. В Восточной Европе на повестке дня у коммунистических движений тоже один такой «зюгановизм».

– Сегодняшний коммунист и сегодняшний христианин одинаково осуждают политику транснациональных корпораций. Может ли вопрос отношения к ничем не ограниченному капитализму сблизить нынешнюю марксистскую платформу с ведущими религиозными институтами?

– В Венгрии такая модель вряд ли сработает. Наша Конституция отдельно прописывает святость частной собственности и обязанность государства ее защищать. Как воевать против «акул капитализма», если Конституция Венгрии защищает собственность этих «акул»? И Православная, и Католическая церкви – за частную собственность. Церковники – сами большие собственники, монополисты. Их борьба против капитализма будет борьбой против себя самих. Социалистического будущего в союзе с богачами я не вижу. Я могу представить только союз последователей разных религий с марксистами и коммунистами в борьбе за создание в производстве реальных социалистических обществ. Обществ, которые воспринимают демократию одновременно как политическое, социальное и экономическое понятие. Надо проводить реальную социальную политику, строить реальное социальное государство. Социальный вопрос сегодня самый важный. Без социальной политики говорить о демократии невозможно.

– Руководство Компартии Китая недавно объявило исповедание религии членом Компартии «подрывной деятельностью». Китай – на пороге новой «культурной революции»?

– Когда я две недели был в Пекине, то видел, что многие члены КПК посещают культовые сооружения. В социалистической Венгрии таких называли «случайными элементами» или «попутчиками». Такие люди пошли в Коммунистическую партию только по карьерным соображениям, а получив партбилет, разложили изнутри актив и уронили моральный авторитет партии. Полагаю, что запрет члену КПК совершать религиозные обряды – это борьба в Китае с «попутчиками», а не ренессанс «культурной революции». А то, что в Западной или Восточной Европе какой-то партфункционер посещает церковь, это его частное дело. У меня есть друзья – настоящие коммунисты, которые при этом очень религиозные люди. У верующих и марксистов общие ценности. В России сейчас появились сельские общины, где люди сами организовывают экономическую жизнь. Они не зависят от законов рынка, там нет безработицы. Такие самоорганизации людей и простые верующие едины в стремлении пережить кризис капитализма и социальное унижение. Люди в России и у нас в Венгрии разочаровались и в госсоциализме, и в капитализме и спрашивают, куда идти теперь. Надо найти прогрессивные некапиталистические гуманистические формы развития, где главная ценность – это человек.

– Российские эксперты по исламу считают, что в запрещенные в России джихадистские организации идут те, кто в других исторических условиях пошел бы не в джихадизм, а в коммунистическую ячейку. Интересно ваше мнение по этому поводу.

– В разные эпохи бывают разные типы политического терроризма. Есть левый терроризм, есть правый, есть государственный, частный, личный и т.д. Джихадизм – это разновидность ультраправого, профашистского терроризма. Он зародился на Ближнем Востоке для противодействия арабским режимам с просоциалистической ориентацией – Сирии, Египту. А после распада Советского Союза и государственного социализма джихадисты воодушевились и сплотились. Нынешний джихадизм – тот же нацизм, только на религиозно-террористической платформе. Чем эта платформа отличается от левого терроризма? Джихадист, как и нацист, для достижения своих целей убивает женщин и детей, представителей простого народа. А российские народовольцы и анархисты конца XIX – начала XX века никогда не бросали бомбы в рабочих и крестьян. Острие своего террора они обращали против представителей господствующих слоев царского режима. Невозможно представить, чтобы Вера Засулич или Иван Каляев, живи они в наше время, захватили в заложники школьников, взорвали автобус или вагон метро. Джихадисты, как видим, делают обратное. Такие, как Варвара Караулова, наверняка думали, что «Исламское государство» (запрещено в России. – «НГР») разрушит нынешний несправедливый мир и построит новый, справедливый, на религиозной основе. Джихадизм никогда не создаст справедливого мусульманского общества, потому что он сам по себе – надругательство над исламом. Джихадизм и уход студенческой молодежи в джихадизм – такое кризисное явление, от которого надо освободиться. Но ныне складывающиеся реалии говорят: время играет, увы, не в пользу гуманизма.

[ad01]

Рубрики: Разное

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *