«Первое, что мы сделали, — перестали ругаться матом»

Андрей и Алена — инструкторы по кайтсерфингу в Дахабе. Оба в прошлом офисные сотрудники. Оба — каждый по своим причинам — решили уволиться и уехать в Египет. Там и познакомились — однажды буквально столкнулись в море и спутались снаряжением. К христианству первым пришел Андрей, а затем начал приобщать жену (как говорит Алена, «под угрозой расставания»). Сейчас пара ждет первенца и мечтает перебраться жить в деревню.

Фото: Ника Комарова

О пути к вере

Алена: Андрей уехал из Дахаба в Москву менять паспорт. Встретился там со своим верующим другом, сходил в церковь, проникся православием, обзавелся духовником. И вернулся уже воцерковленным — за полтора месяца стал совсем другим человеком. У меня был шок. На тот момент мы уже жили вместе, и он начал пытаться изменить и меня: настаивал на том, чтобы мы повенчались. И мне пришлось переступить через себя.

Было, конечно, нелегко. Мы собрались и поехали венчаться. Посетили храм на Лобне, пообщались с духовником Павлом. И меня это очень вдохновило. На меня, как на женщину, в первую очередь произвела впечатление его семья: пятеро детей, все послушные, воспитанные, заботятся друг о друге, помогают матери. Я увидела, какая может быть благодатная атмосфера в доме.

Андрей: Нам, спасибо Господу, очень повезло с духовником. Он тоже экстремал — альпинист. Мы нашли друг друга. Полгода после венчания мы пытались зачать ребенка. У нас никак не получалось, и мы пошли к врачам. Был поставлен диагноз — бесплодие. И в этот момент нам звонит духовник и говорит: «Ребят, не переживайте, у вас все будет хорошо». И после этого «все будет хорошо» мы плюем на всех врачей, собираемся и летим в Египет. Проходит буквально неделя, и Алена беременеет. Он за нас молился, и его слово помогло.

О дисциплине и духовном воспитании

Андрей: Есть молитвенные правила (утренняя и вечерняя молитвы), плюс воскресные службы, которые нужно посещать, чтобы причаститься. Иногда они бывают и в будни. Мы освящаем еду, благодарим Бога перед приемом пищи и после. Этого хватает, чтобы человек был защищен.

Алена: Самое первое, что мы сделали после воцерковления, — перестали ругаться матом. Это оказалось очень просто. Раньше я постоянно использовала матерные слова, а теперь даже слух режет, когда другие ругаются. Пить, курить — тоже исключается. Косметика исключается. Даже на венчании у меня не было никакого макияжа.

Андрей (показывает свою татуировку на плече): Хочется сжечь себе эту руку. Взять ножик и срезать.

Алена: У меня тоже есть татуировка и достаточно большая. Но я это сделала, когда еще жила другой жизнью. Сейчас уже ничего не изменишь. Стыдно, конечно. Приходится все время прятать ее, надевать закрытую одежду. Раньше я гордилась своей рукой, а теперь стесняюсь. Раньше были куча проколотых дырок в ушах и в языке. А сейчас даже одежда скромная. Я же девушка замужняя.

Об отношениях с близкими

Алена: Когда мы приехали в Дахаб после венчания, наши друзья были шокированы. Раньше я была очень тусовочная — душа компании, смех, танцы. А теперь вдруг успокоилась. И мои подруги начали говорить: «Ален, что с тобой? Что ты такая невеселая?» Мы с Андреем стали вести немного другую жизнь и начали ото всех отдаляться, больше не ходили на всякие пати, тусовки. Теперь наш круг общения — это наша семья.

Мама моя абсолютно неверующий человек. И когда она провожала нас после венчания, сказала: «Алена, ты сектант!» С ее стороны абсолютно нет никакого понимания. Я пыталась как-то на нее повлиять: «Мама, у тебя в жизни все так плохо. Может, надо исповедоваться? Пойти в храм? Тебе полегчает». На что она мне ответила, что я сошла с ума. Она думает, что я свихнулась на религиозную тему.

О семейных ценностях

Андрей: У нас все по параграфам святых отцов — знакомство, брак, венчание, год совместной жизни, ждем первенца. Мы хотим много детей.

Разумеется, своих детей мы будем крестить и никакими атеистами, а тем более геями они никогда не станут. Чтобы это понять, надо побывать в воцерковленной семье и увидеть, как они живут. Таким семьям не присущи душевные болезни. Детей учат, что хорошо, а что плохо. А если запутаются, могут почитать Библию.

Алена: Девушкам особенно надо сейчас воцерковляться. Воцерковленные девушки совсем другие, они и намного счастливее тех, кто живет в блуде.

Андрей: А феминизм — это вторая колонна после геев. Женщина изначально не может быть наравне с мужчиной — она же сделана из ребра. Каждый мужчина мечтает о глухонемой жене — чтобы молчала, рожала детей и кормила их.

Алена: Все идет от женщины — как она себя ведет, так и относится к ней мужчина. А если женщина требует равноправия, счастливый брак из этого не получится. У мужчины одни обязанности, у женщины другие: она рожает детей, воспитывает их, следит за домом. А мужчина работает.

Надо учиться смирению. Пришел муж с работы — встретить, накормить, ни в коем случае не начинать наезды. Спокойно сели, поели. Муж из-за стола вышел, встала жена, пошла посуду помыла, убрала. А когда женщина спорит и права качает, сразу чувствуется, что атмосфера в семье напряженная. Муж начинает избегать дома.

«Православных с гордынькой я сравниваю с сектой Навального»

Леонид Апрельский в прошлом успел побывать и панком, и анархистом, нацболом и либеральным журналистом. Он красил волосы в синий цвет, употреблял наркотики, дрался с ОМОНом на акциях «Стратегии-31», но при этом всегда задумывался о смысле жизни. В 19 лет он пришел к православию — отрастил бороду, нашел духовника Дмитрия Смирнова, венчался, а в прошлом году у него родился сын Матфей. Сегодня Леонид — член движения православной молодежи «Божья воля», но вместо насильственных методов агитации (православные активисты известны своими агрессивными акциями против ЛГБТ-сообщества и Pussy Riot) он выбирает миротворчество — ходит по модным клубам и рассказывает молодежи, почему нужно запрещать аборты и создавать семью.

Фото: Из личного архива

О пути к вере и знакомстве с супругой

Я не получил никакого религиозного воспитания. Родители мне не сообщили, в чем смысл жизни. И я искал его во всяком трэше: в странных компаниях, во всяком оккультизме, во вредных привычках. Моя бабушка — настоящая еврейка, родилась в иудейском местечке, но пришла к православию, будучи уже взрослым человеком. В 90-е она болела раком и имела возможность уехать в Израиль, где ее бы лечили лучшие врачи. Но она решила остаться в России. И прожила еще больше 20 лет. Но она, к сожалению, не занималась моим приобщением к вере.

В 19 лет я сам наткнулся на православие через своего преподавателя древнерусской литературы в университете. В текстах, которые он нам давал, были завуалированные проповеди. Они производили на меня большое впечатление.

Со своей женой я познакомился на фестивале электронной музыки. Саша там была диджеем, а у меня был синий ирокез, я продолжал бухать и веселиться. Но мозгами понимал, что все это неправильно. Я только потом «ВКонтакте» увидел, что в «религиозных взглядах» у нее написано «православие». Я узнал, что ее мама — директор православной гимназии «Свет», а сама Саша с четырехлетнего возраста исповедуется отцу Димитрию Смирнову. Сейчас и я к нему хожу, а еще к нему ходит Мамонов, поэт Анатолий Найман и художница Ирина Затуловская.

Когда я признавался Саше в любви, я решил рассказать ей удивительную историю. Прихожу я как-то однажды в храм Христа Спасителя купить проповеди для учебы. Бабушка за прилавком говорит: «Бери любую проповедь, открывай на любой странице и читай абзац». Я случайно беру проповедь Димитрия Смирнова, и меня шарахает от каждого слова — вот что надо говорить людям каждый день! Я купил эту книгу, показал своей бабушке, а она говорит: «Леня, так это мой духовник, человек, который меня крестил». Об этом я рассказываю своей жене, а она спрашивает: «А твою бабушку случайно не Роза Михайловна зовут?» Я говорю: «Да». А Саша: «Моя мама — крестная твоей бабушки».

Так что, если бы в 11 лет я не начал курить сигареты, пить пиво и прогуливать уроки, а больше общался со своей бабушкой и ходил в церковь, то там бы встретил свою жену.

О смысле жизни и самовоспитании

Те люди, с которыми я раньше дружил, за последние три года либо сели в тюрьму, либо умерли от передозировки, а у меня все более-менее нормально. Но если человек в юности жил в таком угаре, то ему нужно много времени на восстановление. Тому, кто никогда не имел вредных привычек, легче не лениться, быть ответственным и трудолюбивым.

Когда есть смысл жизни, жить намного легче. В православии у тебя есть целая библиотека святоотеческой литературы, где можно найти ответы на любые вопросы. Получить практические советы — как бороться с ленью, с унынием, как избавиться от плохих мыслей, — которым можно начать следовать прямо сейчас.

Когда есть возможность, я стараюсь молиться по часослову — пять раз в день по десять минут. У каждого своя мера поста: для монаха, который и так каждый день ест по 400 грамм хлеба, пост — это не есть ничего. А для меня пост — не пить, не гулять, не развлекаться на вечеринках.

О православных активистах, ЛГБТ и миссионерстве

В православии всегда было место насилию: наши предки сжигали еретиков на кострах. Главное, чтобы каждый православный был искренен в своих намерениях, а Энтео, лидер движения православной молодежи «Божья воля», искренен. Он один из миссионерской тусовки воспитанников Даниила Сысоева, который в 2009 году был застрелен неизвестным в храме. Я этого человека очень хорошо знаю. А ньюсмейкером он стал чисто случайно — попал в пропагандистскую машину, которая раскручивала белоленточное движение и Pussy Riot (оппозиционеры распространили в сети видео, где Энтео срывает футболку с защитника Pussy Riot).

«Божья воля» настроена довольно агрессивно: «Дави гея, как Георгий змея!» Однако я на такие их акции не хожу. Я толерантен к людям. Но говорить алкоголику, что его алкоголизм нормален, — плюнуть человеку в лицо. Все преодолевается, все лечится.

С отцом Дмитрием Смирновым я специально говорил на тему «Божьей воли», и он сказал, что мне надо заниматься не насилием, а миссионерством. Теперь я хожу по разным хипстерским клубам и раздаю там листовки и книжки Даниила Сысоева. Недавно был в баре «Стрелка». Но лучше всего меня воспринимают на вечеринках Guerilla, куда ходят 18–19-летние. Там нет ни тяжелых наркотиков, ни алкоголизма, там все гетеросексуально настроены, и никто не трахается по туалетам. Единственная проблема — часто не воспринимают всерьез. Подходят и говорят: «Ты же прикалываешься, правда?» И тогда я усаживаю человека и долго с ним разговариваю.

О журналистской этике

Сейчас я не знаю, куда мог бы писать. Церковные СМИ — макулатура, а все профессиональные существуют на деньги либералов и понятно на кого ориентированы. Еще есть федеральные СМИ, но я не такого склада человек.

Я бы не смог повесить заголовок, ругающий церковь. Я бы сказал: «Увольняйте меня, я не буду в этом участвовать». Любые попытки разрушать репутацию православия будут приводить к тому, что люди еще больше сплотятся вокруг церкви. За эти полтора года, пока идет антицерковная пропаганда, в церквях стало значительно больше посетителей, и молодых людей в частности.

О часах патриарха и отношениях церкви и государства

Мне интересно: какую из десяти заповедей нарушает ношение дорогих часов? Обет о нестяжательстве дается простыми монахами, но когда монах становится епископом, с него этот обет снимается. Уверен, часы — не самое дорогое, что на нем надето. Его митра дороже.

К светскому государству я отношусь скептически, мое государство — это церковь. В идеале патриарх Кирилл и президент Путин должны выстроить отношения духовного отца и духовного сына. Патриарх должен направлять президента и сообщать ему, как благочестиво управлять страной.

О православной гордыне

Есть люди, которые молятся, ходят в церковь и думают, что это делает их какими-то особенными. Православных с этой гордынькой я сравниваю с сектой Навального. Общаются они только со своими, помогают только своим, а остальных презирают и фигу показывают. То же самое делают сторонники Навального: если ты не ходишь на митинги, значит ты какой-то не такой. Это все одно и то же. А истинно православный человек в первую очередь открыт к неверующим людям.

«Многие пытаются заполнить себя работой, но духовную жажду этим не удовлетворить»

До воцерковления у Светланы была престижная работа, хорошая зарплата, свидания и вечеринки с подругами по выходным. Но в 27 лет она повязала на голову платок и сменила работу в сфере торговли на благотворительность. Теперь Светлана — соцработник в центре социальной адаптации «Люблино», что не мешает ей оставаться такой же активной и амбициозной, как и раньше.

Фото: Ника Комарова

О пути к вере

Папа у меня мусульманин, а мама — советский врач-стоматолог, соответственно, атеистка. Мой путь к православию лежал через философию, психологию и другие религии. Я много путешествовала по Юго-Восточной Азии. Изучала разные направления буддизма. Долго была в поиске и к православию пришла только лет в 27. Если ты интересуешься русской культурой, читаешь нашу литературу, то неизбежно начинаешь задумываться. Буквально все там пропитано православием.

У меня всегда было стремление к вере, какой-то внутренний голод. Многие пытаются занять себя работой, но духовную жажду этим не удовлетворить. Наркотики, алкоголь, вечеринки, гламур — все это лишь попытки заполнить этот внутренний вакуум.

У нас в храме проводятся встречи анонимных алкоголиков и наркоманов. Большинство ребят там из обеспеченных семей, с высшим образованием. По гордости, как говорят, с ними это случилось. И, чтобы выбраться с этого дна, все они обращаются к Богу. Без этого никак.

О религиозном фанатизме

Первые три-пять лет у каждого верующего есть религиозный фанатизм, который многих так пугает. У меня он тоже был, но сейчас я, слава Богу, уже подостыла. Это неизбежно, надо просто переболеть. Но этот фанатизм очень помогает поначалу: Господь специально дает нам такое внутреннее горение, что менять свою жизнь становится легче. Начинаешь ограничивать себя во всем: и в материальных вещах, и в развлечениях.

Мне было проще меняться еще и потому, что все мои мусульманские родственники по отцовской линии — верующие. В детстве я приезжала на его родину, видела все их обряды и религиозные традиции. Вся их жизнь там пропитана религией: пять раз в день намаз, они отмечают все праздники.

О легкой жизни и внутреннем выборе

Соблазн легкой жизни у людей был всегда. Почитайте Пушкина или Толстого: у молодых и тогда были те или иные искушения. Раньше офицеры целыми днями пили шампанское и играли в карты, проигрывая все свое состояние, устраивали дуэли.

Я всегда занималась торговлей — у меня есть к этому склонность, наверное, купеческий склад характера. Когда я уволилась с престижной высокооплачиваемой работы и пошла работать в храм, я сомневалась, правильно ли поступаю. Сомнения есть всегда, но спустя какое-то время ты оглядываешься назад и понимаешь, что это был правильный выбор.

О семейных ценностях

С супругом я познакомилась тоже в храме. В одиночестве сложнее меняться, а вдвоем — сил больше. Когда я занималась торговлей, у меня всегда была внутренняя потребность жить другой жизнью — более мягкой и спокойной, не с таким жестким графиком. Может быть, даже более патриархальной. Но юбка в пол и смиренный взгляд тоже не по мне. Здесь должна быть золотая середина. Все православные разные, и все семьи разные. Зачем себя подгонять под какие-то рамки, если ты к этому не склонна? Я активный самостоятельный человек, не могу сидеть дома, всегда занимаюсь какой-то деятельностью.

О православных активистах и политике

Движение «Божья воля» — православные экстремисты. А я против насилия и против экстремизма. Они перегибают палку и дискредитируют православие. Если бы я видела только таких христиан, я бы не пошла в их церковь. Чем тогда они лучше мусульман, которые в Париже закидывают машины взрывчаткой?

«Без веры мы не можем преодолеть свое одиночество»

Марии — 22 года, Федору — 27. У пары двое детей: полуторагодовалый Тихон и трехлетняя Рада. Своих малышей супруги решили не отдавать в детский сад и воспитывают дома. При этом Маша параллельно учится на третьем курсе Православного Свято-Тихоновского университета, а Федор (в прошлом журналист) алтарничает в соседнем храме и готовится к поступлению в Коломенскую семинарию.

Фото: Ника Комарова

О пути к вере

Федор: Родители у меня неверующие и некрещеные. Зато у меня была экспериментальная русско-американская школа: в 90-е американцы ринулись спасать и просвещать Россию — приезжали учителя-баптисты, преподавали нам английский и параллельно рассказывали о Христе, пели песенки Jesus loves me, yes I know.

А потом я оказался в Америке по обмену и жил там в баптистской семье. Мне тогда было 10, и, вернувшись в Россию, я решил креститься. У папы был близкий друг, бывший священник, и я пришел к нему и попросил меня крестить. Но он меня тогда отговорил, сказал, что я слишком маленький и что мне это не нужно.

В студенческие годы потребность в вере снова возникла. Но в церковь я тогда не пошел в силу политических стереотипов. Измениться мне дорогого стоило. Постоянно натыкался на свою гордыню. Крещение принял только в 23 года.

Маша: А я пришла к православию после рождения Рады. Поступила в Православный Свято-Тихоновский университет на факультет богословия, и это для меня многое открыло. Я начала читать православные писания и постепенно погружаться.

О прошлой жизни и других религиях

Федор: Раньше у меня был гедонистический образ жизни — жил для себя, хотел, чтобы было как можно больше удовольствий. Хотя внешне я мог считать, что живу ради любви к ближнему. Но это был некий самообман — замена духовного чувственным.

Было время, я интересовался и буддизмом, и индуизмом, и суфизмом. Пробовал медитировать, занимался йогой, путешествовал по Индии. Но я никак не менялся и не работал над собой.

Маша: Когда мы с Федей познакомились, оба еще не были православными. Тогда я тоже увлекалась восточными практиками, но постепенно все это начало отпадать.

Федор: Буддизм — это не тот путь. Однажды мы гуляли с моими учителями из Австралии и Германии по Владимиру, и я их спросил: «А почему мы не задаемся вопросом, в чем смысл жизни, а интересуемся лишь тем, как из нее выйти?» Они всегда уводили разговор в сторону. А мне не хотелось уходить в небытие, не решив для себя главного вопроса.

О семейных ценностях и воспитании детей

Федор: Мне еще бабушка говорила, что жену надо выбирать хорошо — узнавать родословную, не было ли в семье алкоголиков, самоубийц или сумасшедших, не делала ли она аборты. Ты сам несешь ответственность — выбираешь не только жену, но и мать своих будущих детей. Если ты хочешь много детей, а она делала аборты, потом не ропщи. Ты сам подошел безответственно к выбору супруги. И ты уже не имеешь права ни разводиться, ни роптать на Бога, что он тебе не ту жену послал.

Об ЛГБТ и Pussy Riot

Федор: Церковь вовсе не отворачивается от гомосексуалистов. Мне даже известны обратные случаи, когда при помощи веры — исповедью и причастием — люди излечивались от этой болезни. У моего духовника, молодого священника, есть опыт помощи лесбиянке. В какой-то момент эта девушка сама осознала, что это грех и что с этим надо бороться. Она долго ходила в церковь, каялась и на глазах начала меняться. Сперва ей было психологически сложно даже женское платье надеть, но потом она встретила юношу, и они создали семью.

То же самое и с Pussy Riot — истинно православные их не осуждают. Многие за них даже молятся. Я желаю им покаяния и спасения души. Надю я знаю лично еще по анархическим кругам. А вот к Пете Верзилову отношусь негативно. Создается такое впечатление, что все это он устроил неспроста: власть специально закрутила эту историю, чтобы перевести протест в другое русло и, кроме Путина, появился второй раздражитель в лице патриарха.

О жизни без веры

Федор: Жить по принципу «Я борюсь со своими недостатками, не веря при этом в Бога» — самое лучшее, что могло бы быть. Но без веры мы не преодолеваем свое одиночество. Молодым вообще свойственно искать истину. А религия дает ответы на любые вопросы и даже приоткрывает тайну смерти. Без веры человек боится оставаться наедине с собой — у него нет мира в душе.

НЕПРИДУМАННЫЕ РАССКАЗЫ

БАТЮШКИ ВАЛЕНТИНА

«Испытавши все плохое, надо людям помогать. Я знаю вкус горя, учился

сочувствовать ближним, понимать чужую скорбь. В скорбях — нынешних и грядущих — надо особенно учиться любить ближних», — говорит 87-летний протоиерей Валентин Бирюков из г. Бердска Новосибирской области. Он сам перенес такие скорби, которые не каждому выпадут. И теперь хочет подставить пастырское плечо спотыкающимся, неуверенным, унывающим, немощным в вере, угадать душевную скорбь и облегчить ее.

Почти 30 лет служит священником протоиерей Валентин Бирюков. Родом из Алтайского села Колыванское, он ребенком пережил раскулачивание, ког

да сотни семей были брошены на заведомую погибель в глухую тайгу без всяких средств к жизни. Фронтовик, защитник Ленинграда, награжденный боевыми орденами и медалями, он знает цену труда с малых лет. Труда земного и труда духовного. Он взрастил достойный плод — вырастил троих сыновей священников.

Отец Валентин Бирюков и в преклонных годах сохранил детскую веру: остался открыт чистым сердцем и Богу, и людям. «Милые детки, милые люди Божий, будьте солдатами, защищайте любовь небесную, правду вечную…»

Простоту веры ощущаешь сердцем, читая бесхитростные, на первый взгляд, рассказы протоиерея Валентина — рассказы, как он сам их называет, «для спасения души». Не будучи богословом, он находит нужные слова и для протестанта, и для заплутавшего грешника, и для высокоумного атеиста. И слова эти часто трогают душу, потому что сказаны из глубины удивительно верящего и любящего сердца.

Во всех рассказанных им историях ощущаются стремление души к Царствию Небесному, неустанное искание его. Поэтому в рассказах и о самых тяжких скорбях не угасают надежда и упование на Бога.

Архимандрит Алексий (Поликарпов), наместник Данилова монастыря г. Москвы

Господи, прости их

В Бога я верил с детства и, сколько помню себя, удивлялся всегда людям, смотрел на них с восхищением: какие они красивые, умные, уважительные, добрые. Действительно, в селе Колыванское Павловского района Алтайского края, где я родился в 1922 году, меня окружали замечательные люди. Отец мой, Яков Федорович, — учитель начальных классов, на все руки мастер, таких теперь и не сыщешь: и валенки катал, и кожи выделывал, и печки клал без единого кирпича — из глины… Любил я родной храм Казанской иконы Божией Матери, где меня крестили на Казанскую. Внимательная детская любовь была у меня ко всем односельчанам.

Но настало время, когда в 1930 году, на первой неделе Великого поста, отца посадили в тюрьму. За то, что отказался стать председателем сельсовета, не хотел заниматься организацией коммун, калечить судьбы людей — он-то, как верующий человек, хорошо понимал, что это такое: коллективизация. Власти предупредили его:

— Тогда сошлем.

— Дело ваше,—ответил он.

Так отец оказался в тюрьме, которую устроили в монастыре в городе Барнауле.

Сразу после этого и всех нас в ссылку сослали. Восьмой год мне тогда шел, и я видел, как отбирали скот, выгоняли из дома, как рыдали женщины и дети. Тогда сразу что-то перевернулось в моей душе, я подумал: какие люди злые, не мог понять — с ума все сошли, что ли?

И нас, как и всех ссыльных, загнали за ограду сельсовета, своих же сельских поставили часовыми, дали им ружья. Крестная моя, Анна Андреевна, узнала, что нас согнали к сельсовету, принесла нам пирожков. Подбегает к нам, а молодой парень, поставленный караулить ссыльных, ружьем на нее замахнулся:

— Не подходи, стрелять буду!

— Я крестнику пирожков дать хочу!

— Не подходи, это враги советской власти!

— Что ты, какие враги, это же мой крестник!

Тогда парень нацелился на нее ружьем, грубо оттолкнул стволом винтовки. Она заплакала:

— За что ты меня, Иван?!

Свой, деревенский, русский человек, а дали ему ружье—к он меня, мальчишку, уже считает врагом советской власти. Вот такие мы грешные люди. Я этого никогда не забуду. Тогда конечно, я не мог этого понимать, откуда все взялось, почему соседский парнишка — 14-летний Гурька — изо всех сил дал мне подзатыльник, когда я побежал к крестной: и по шее меня бил, и по боку, и пинком, и кулаком, и матерком!.. Я заревел. Подумал: почему люди, которых я хорошо знаю, вдруг зверями сделались?

Потом этого Гурьку на фронте убили. А много лет спустя, в 1976 году, когда я уже стал священником, увидел я его во сне. Будто идет прямо в землю огромная труба, а он держится за кромки этой трубы — вот-вот сорвется. Увидел меня — закричал:

— Ты меня знаешь, я — Гурька Пукин, спаси меня!

Я взял его за руку, вытащил, поставил на землю. Заплакал он от радости, начал мне кланяться:

— Дай Бог тебе вечного здоровья!

Проснулся я и подумал: «Господи, прости его». Это душа его молитвы просила. Пошел на службу, помянул, частичку вынул. Господи, прости нас, глупых! Мы же глупые. Это не жизнь, это травля жизни. Издевательство над самим собою и над другими. Господи, прости. Он же пацан был, 14 лет ему. Я помолился о нем, как мог. На следующую ночь снова увидел его во сне. Будто иду я, читаю Евангелие, а сзади идет он, Гурька. Опять кланяется и говорит:

— Спасибо тебе, дай Бог тебе вечного здоровья!

«Счастливые вы, что у вас все отобрали…»

Многое из этого, что случилось при раскулачивании, предсказала односельчанам прозорливая девица — монахиня Надежда. Удивительна история ее жизни. Она с семилетнего возраста не стала вкушать мясное и молочное, питалась только постной пищей, готовя себя к монашеству. Отец ее всю жизнь был старостой в нашем Казанском храме, мамочка стряпала, убиралась в церкви. Когда Надежда выросла, за нее сватались два купеческих сына — ни за кого не пошла.

— До свидания! — вот и весь разговор.

Был в ее жизни случай, когда она обмирала, — трое суток ее душа была на Небе. Рассказывала она потом, как Царица Небесная ее трое суток по мытарствам водила. И когда очнулась Надежда, то весь девичий наряд раздала по бедным и стала ходить в льняной одежде. Все до ниточки было у нее льняное — даже ленточки в Евангелии.

Она каждый день вычитывала полную Псалтирь и одного Евангелиста. А потом шла на работу. Дров себе навозит на тележке, сеяла сама. А когда землю отобрали, она колосков наберет, на мельницу зимой свозит и живет этим. При этом она никогда ничем не болела.

Эта монахиня Надежда многим предсказала будущее — вплоть до сегодняшнего времени. Я сам свидетель тому, что задолго до «перестройки» она говорила, что у людей будут «большие» деньги, мою жизнь наперед видела.

Ей и было открыто, кто не пойдет в коммуну, кто претерпит за это. В 28-м году, незадолго до раскулачивания, подойдет вечером к двери какого-нибудь дома и тихонько, чтобы не слышали дети, говорит:

— Молодцы вы, что в коммуну не пойдете. Но вас из дома выгонят, отберут землю, скот, все ценности и сошлют в ссылку.

А что такое коммуна — тогда никто и не знал, узнали после. И кого она известила — тех и сослали в ссылку, а к кому не подошла — те пошли в коммуну. Вот какое знание ей было дано от Бога. А когда стали ссылать земляков, она утешала их:

— Вы не плачьте — вы счастливые.

Представляете, какое счастье? Землю отобрали, скот отобрали, из дома выгнали, одежду самую лучшую отобрали. И это называется — счастливые?

— А вот когда Страшный Суд будет — это вам зачтется. Вы будете оправданы — не за то, что вы богатые, а за то, что вас сослали за Христа, что вы за веру страдали, терпеливо терпели.

Даже адреса назвала, кого куда сошлют, сказала, что всего там много будет — полно дичи, рыбы, ягод, грибов. Лес и поля свободные.

Действительно, монахиня Надежда оказалась права. Так и случилось. В тайге, куда нас сослали, девать некуда было рыбы, ягод, грибов, кедровых орехов.

Сначала, правда, очень тяжко пришлось. Люди в дороге сильно пострадали — больше чем полмесяца добирались до глухих лесов Томской области, куда нас определили жить. Вышли все продукты. Да к тому ж все у нас отобрали — не было ни мыла, ни соли, ни гвоздей, ни топора, ни лопаты, ни пилы. Ничего не было. Даже спичек не было — все выжгли в дороге.

Привезли нас в глухую тайгу, милиционеры показывают на нее:

— Вот ваша деревня!

Какой тут вой поднялся! Все женщины и дети закричали в голос:

— А-а-а! За что?!

— Замолчать! Враги советской власти!

И все такое. Страшно говорить. Умирать нас привезли. Одна надежда — на Бога. Да на свои руки. И дал Господь силы…

Спать легли прямо на земле. Комаров — туча. Костры горят. Утром рано лоси пришли на костры. Стоят, нюхают: что это за новоселы? Кедровые шишки лежат на земле, медведи подходят, выбирают орехи из шишек — но нас ни один медведь не тронул.

Потом огляделись: леса-то сколько, да бесплатно все! Вода чистейшая. Приободрились немного.

Ну, а затем пошла работа. Начали строить. Сделали общий барак — на пять семей. Дядя Миша Панин стал нашим опекуном, ведь я еще мал был — вот он и помогал. Там, в тайге, все работали — от мала до велика. Мужчины лес корчевали, а мы, дети (даже двухлетние), палочки бросали в костры и сучки жгли. Спичек не было — так мы днем и ночью держали костры. Зимой и летом. На сотни километров кругом — одна тайга. Среди тайги и появилась наша деревня Макарьевка. С нуля ее построили. Мыслимо ли это, ни копейки у людей не было, никакой пенсии никто не получал, не было ни соли, ни мыла, ни инструментов — ничего. А строили. Продуктов не было — варили травы, все, в том числе и дети, питались травой. И здоровы были, не болели. Все навыки, приобретенные во время тех скорбей, очень мне пригодились позднее, когда я на фронте в блокаду попал. А я уже к тому времени прошел «курс выживания»…

Это была явная милость Божия, что мы выжили, несмотря ни на что. Хотя должны были погибнуть, если рассчитывать только на человеческие силы. В других местах судьбы раскулаченных складывались намного трагичнее.

В 1983 году стала известна судьба поселенцев, вывезенных на безлюдный остров на реке Оби у села Колпашево в Томской области (я жил в этом селе некоторое время после войны).

Местные жители называли этот остров Тюремный. В 30-е годы туда привозили баржи со ссыльными — верующими людьми. Сначала собирали священников:

— Выходите, берите лопаты, копайте себе времянку. Делили всех на две группы и одну заставляли пилить лес, другую копать. Оказалось, люди не времянки— могилы себе копали! Их надо было расселять, а их там расстреливали. Рядком посадят всех — и стреляют в затылок. Потом живым велят закапывать трупы, затем и этих расстреливали и закапывали.

В 1983 году в паводок этот остров сильно размыло, обнажились ямы, в которых закопаны были страдальцы. Трупы их всплывали — чистенькие, беленькие, только одежды истлели — и застревали в бревнах и прибрежных кустарниках. Люди говорили, что место то благодатное — тела мучеников все целы остались.

«Теперь я дома…»

А тем временем наш отец, сбежавший из тюрьмы, шел по тайге к месту нашей ссылки. И не знал, увидит свою семью в живых или нет. Сам он чудом избежал смерти. Его должны были расстрелять — он знал это и готовился. Тогда много составляли ложных протоколов, показывающих, что у человека якобы было много батраков, — чтобы расстрелять его. Двоим его сокамерникам уже руки связали, повели на расстрел. Один из них, Иван Моисеев, успел сказать:

— Передайте нашим — все кончено!

Пришла очередь и моего папки. Пришел прораб и говорит:

— Этих четверых сегодня на работу не пускать — их в расход.

Среди них был и отец. А прораб этот оказался его хорошим знакомым. Показал ему знаком — молчи, значит. Потом тайно вызвал к себе отца и помог бежать из тюрьмы. Другой отцовский друг, дядя Макар, бегал в соседнюю деревню, чтобы узнать адрес, где мы находимся. И пошел отец пешком с Алтайского края в Томскую область. Полтора месяца шел, пешком одолел 800 километров. Без хлеба шел — боялся в деревни заходить, людей боялся. Питался сырыми грибами и ягодами. Спал все время под открытым небом — благо лето было.

Нашел он нас в августе 1930 года. Сапоги изношенные, худой-прехудой, обросший, горбатый, грязный — совершенно неузнаваемый человек, старик стариком! Мы, дети, в это время в костер таскали все, что только могли поднять. Тоже грязные — мыла-то нет. «Старик» этот закричал громко:

— Где тут барнаульские? Ему показывают:

— Вот эта улица Томская, а вон та — Барнаульская.

Он пошел по Барнаульской «улице». Видит — мамка моя сидит, вшей на детской одежонке бьет. Узнал ее — перекрестился, заплакал и упал на землю! Затрясся от волнения и закричал:

— Вот теперь я дома! Вот теперь я дома!

Она от него отскочила — не узнала его совершенно. Он поднял голову, а в глазах — слезы:

— Катя! Ты меня не узнала?! А ведь это я! Только по голосу она признала мужа, нас зовет:

Родители Яков Федорович и Екатерина Романовна

— Дети, идите скорей! Отец пришел!!!

Я быстро подбежал. Папка меня за руку поймал, а я вырываюсь, плачу. Испугался: что за старик оборванный меня сыночком называет. А он держит меня:

— Сынок! Да я же твой папка! — да как заплачет снова — обидно ему, что я не узнал его.

Потом другие детки подошли: 5-летний братишка Василий, 3-летняя сестричка Клавдия. Отец снимает с себя самодельный рюкзачок — холщовый мешок, вытаскивает грязненькое полотенце, в него была завернута зимняя шапка, а в ней — заветный мешочек. Развязал его отец и дает нам по сухарику. А сухарики такие круглые, маленькие, как куриный желток, — для нас хранил, хотя сам полтора месяца голодал. Дает нам по сухарику и плачет:

— Больше нечего дать вам, детки!

А у нас самих только вареная трава — нечего нам больше покушать. А отец так ослаб, что не может на ногах стоять.

Myжики, которые барак строили, услыхали, подскочили:

— Яков Федорович! Это ты?! -Я…

Пообнимали его, поплакали. Но покормить нечем — у всех только трава. Красный кипрей. Мамка поставила отцу миску травы и его сухари ему же отдает:

— Ты сам покушай, мы-то привыкли травой питаться…

Отец наелся травы. Дядя Миша Панин дал ему поллитровую кружку киселя. Он пил-пил, потом повалился на землю. Посмотрели — живой. Накрыли каким-то тряпьем. Всю ночь спал отец — не шелохнулся.

На другой день он проснулся — солнце высоко стояло. Опять заплакал. Начал молиться

— Слава Богу! Вот теперь я дома! Снова накормили его травой — тем, что было,

— Давайте топор! — поплевал на руки и по шел работать.

Он же мастер. Все сделать мог — все дома в нашей новой деревне строил, с фундамента до крыши. Быстро построили барак. Только глухо» ночью бросали работы — керосину-то не было.

А отец и ночами работал — за неделю дом себе срубил, не спал нисколько. Представьте только: за неделю дом срубить! Вот как они работали!..

Наказание Божие

Стала расти наша Макарьевка. Отец стал прорабом по строительству. Его все

I уважали, даже комендант — он ведь такой трудяга. Он сам был и архитектором, и плотником. Он здесь, в Макарьевке, все построил: и дома, и магазин, и школу — десятилетнюю, с жильем для учителей. За одно лето построили эту школу на месте глухой тайги.

Когда я заканчивал третий класс, мы с ребятами разговорились о Пасхе, о Боге. Учительница услышала — и ну «прорабатывать» нас на следующем уроке:

— Ребята, я слышала, вы разговор вели о Боге. Так вот — никакого Бога нет, никакой Пасхи нет! — и для крепчайшего удостоверения своих слов кулаком по столу стукнула изо всех сил — как могла. Все мы пригнули головы.

Прозвенел звонок на следующий урок — идет наша учительница. Но от двери до учительского стола она не дошла — ее начало сводить судоро

гой. Я никогда не видел, чтобы таким образом могло корежить человека: извивалась так, что суставы трещали, кричала что есть сил. Трое учителей унесли ее на руках, чтобы увезти в больницу.

Дома я рассказал мамочке о том, что случилось. Помолчала она, потом сказала тихо:

— Видишь, Господь наказал ее на ваших глазах за богохульство.

Травяной хлеб

Меня тоже направили в военную школу в Омск, когда началась Великая Отечественная война. Потом — под Ленинград, определили в артиллерию, сначала наводчиком, затем командиром артиллерийского расчета. Условия на фронте, известно, были тяжелые: ни света, ни воды, ни топлива, ни продуктов питания, ни соли, ни мыла. Правда, много было вшей, и гноя, и грязи, и голода. Зато на войне самая горячая молитва — она прямо к небу летит: «Господи, спаси!»

Слава Богу — жив остался, только три раза ранило тяжело. Когда я лежал на операционном столе в ленинградском госпитале, оборудованном в школе, только на Бога надеялся — так худо мне было. Крестцовое стяжение перебито, главная артерия перебита, сухожилие на правой ноге перебито — нога, как тряпка, вся синяя, страшная. Я лежу на столе голый, как цыпленок, на мне — один крестик, молчу, только крещусь, а хирург — старый профессор Николай Николаевич Борисов, весь седой, наклонился ко мне и шепчет на ухо:

— Сынок, молись, проси Господа о помощи — я сейчас буду тебе осколочек вытаскивать.

Вытащил два осколка, а третий не смог вытащить (так он у меня в позвоночнике до сих пор и сидит — чугунина в сантиметр величиной). Наутро после операции подошел он ко мне и спрашивает:

— Ну как ты, сынок?

Несколько раз подходил — раны осмотрит, пульс проверит, хотя у него столько забот было, что и представить трудно. Случалось, на восьми операционных столах раненые ждали. Вот так он полюбил меня. Потом солдатики спрашивали:

— Он тебе что — родня?

— А как же, конечно, родня, — отвечаю.

Поразительно — но за месяц с небольшим зажили мои раны, и я снова возвратился в свою батарею. Может, потому, что молодые тогда были…

Опыт терпения скорбей в ссылке, выживания в самых невыносимых условиях пригодился мне в блокадные годы под Ленинградом и в Сестрорецке, на Ладожском побережье. Приходилось траншеи копать — для пушек, для снарядов, блиндажи в пять накатов — из бревен, камней… Только устроим блиндаж, траншеи приготовим — а уж на новое место бежать надо. А где сил для работы взять? Ведь блокада! Есть нечего.

Нынче и не представляет никто, что такое блокада. Это все условия для смерти, только для смерти, а для жизни ничего нет — ни продуктов питания, ни одежды — ничего.

Так мы травой питались — хлеб делали из травы. По ночам косили траву, сушили ее (как для скота). Нашли какую-то мельницу, привозили туда траву в мешках, мололи — вот и получалась травяная мука. Из этой муки пекли хлеб. Принесут булку — одну на семь-восемь солдат.

— Ну, кто будет разрезать? Иван? Давай, Иван, режь!

Ну и суп нам давали — из сушеной картошки и сушеной свеколки, это первое. А на второе — не поймешь, что там: какая то заварка на травах. Ну, коровы едят, овечки едят, лошади едят — они же здоровые, сильные. Вот и мы питались травой, даже досыта. Такая у нас была столовая, травяная. Вы представьте: одна травяная булочка на восьмерых — в сутки. Вкуснее чем шоколадка тот хлебушек для нас был.

Обет друзей

Много страшного пришлось повидать в войну — видел, как во время бомбежки дома летели по воздуху, как пуховые подушки. А мы молодые — нам всем жить хотелось. И вот мы, шестеро друзей из артиллерийского расчета (все крещеные, у всех крестики на груди), решили: давайте, ребятки, будем жить с Богом. Все из разных областей: я из Сибири, Михаил Михеев — из Минска, Леонтий Львов—с Украины, из города Львова, Михаил Королев и Константин Востриков — из Петрограда, Кузьма Першин — из Мордовии. Все мы договорились, чтобы во всю войну никакого хульного слова не произносить, никакой раздражительности не проявлять, никакой обиды друг другу не причинять.

Где бы мы ни были — всегда молились. Бежим к пушке, крестимся:

— Господи, помоги! Господи, помилуй! — кричали как могли. А вокруг снаряды летят, и самолеты прямо над нами летят — истребители немецкие. Только слышим: вжжж! — не успели стрельнуть, он и пролетел. Слава Богу — Господь помиловал.

Я не боялся крестик носить, думаю: буду защищать Родину с крестом, и даже если будут меня судить за то, что я богомолец, — пусть кто мне укор сделает, что я обидел кого или кому плохо сделал…

Никто из нас никогда не лукавил. Мы так любили каждого. Заболеет кто маленько, простынет или еще что — и друзья отдают ему свою долю спирта, 50 граммов, которую давали на случай, если мороз ниже двадцати восьми градусов. И тем, кто послабее, тоже спирт отдавали — чтобы они пропарились хорошенько. Чаще всего отдавали Леньке Колоскову (которого позднее в наш расчет прислали) — он слабенький был.

— Ленька, пей!

— Ох, спасибо, ребята! — оживает он.

И ведь никто из нас не стал пьяницей после войны…

Икон у нас не было, но у каждого, как я уже сказал, под рубашкой крестик. И у каждого горячая молитва и слезы. И Господь нас спасал в самых страшных ситуациях. Дважды мне было предсказано, как бы прозвучало в груди: сейчас вот сюда прилетит снаряд, убери солдат, уходи. Точно, минуты не прошло, как снаряд прилетел, и на том месте, где мы только что были, уже воронка… Потом солдатики приходили ко мне и со слезами благодарили. А благодарить надо не меня — а Господа славить за такие добрые дела. Ведь если бы не эти «подсказки» — и я, и мои друзья давно бы уже были в земле. Мы тогда поняли, что Господь за нас заступается. Сколько раз спасал Господь от верной гибели! Мы утопали в воде. Горели от бомбы. Два раза машина нас придавливала. Едешь — зима, темная ночь, надо переезжать с выключенными фарами через озеро. А тут снаряд летит! Перевернулись мы. Пушка набок, машина набок, все мы под машиной — не можем вылезти. Но ни один снаряд не разорвался.

В годы войны

А когда приехали в Восточную Пруссию, какая же тут страшная была бойня. Сплошной огонь. Летело все — ящики, люди! Вокруг рвутся бомбы. Я упал и вижу: самолет пикирует, бомба летит — прямо на меня. Я только успел перекреститься:

— Папа, мама! Простите меня! Господи, прости меня! Знаю, что сейчас буду, как фарш. Не просто труп, а фарш!.. А бомба разорвалась впереди пушки. Я — живой. Мне только камнем по правой ноге как дало — думал: все, ноги больше нет. Глянул — нет, нога целая. А рядом лежит огромный камень.

Победу мы встретили в Восточной Пруссии, в городе Гумбиннен невдалеке от Кенигсберга.

Вот тут мы радовались! Этой радости не забудешь никогда! Такой радости в моей жизни никогда больше не было.

Мы встали на колени, молились. Как мы молились, как Бога благодарили! Обнялись, слезы текут ручьем. Глянули друг на дружку:

— Ленька! Мы живые!

— Мишка! Мы живые! Ой! И снова плачем от счастья.

А потом давай письма родным писать — солдатские треугольники, всего

несколько слов: мама, я здоров! И папке написал. Он тогда работал в Новосибирске, в войсках НКВД, прорабом по строительству — в войну его мобилизовали. Он жилые дома строил. И он отдал Родине все, несмотря на то что считался «врагом советской власти».

И сейчас, когда другой враг угрожает Родине — враг, пытающийся растоптать ее душу, — разве мы не обязаны защищать Россию, не щадя жизни?..

Русская Мадонна

Об этом потрясающем случае помнят все в Жировицах, где в Успенском монастыре в Белоруссии служит мой сын Петр.

Когда в Великую Отечественную войну немцы стояли в монастыре, в одном из храмов держали оружие, взрывчатку, автоматы, пулеметы. Заведующий этим складом был поражен, когда увидел, как появилась Женщина, одетая как монахиня, и сказала по-немецки:

— Уходите отсюда, иначе вам будет плохо…

Он хотел Ее схватить — ничего не получилось. Она в церковь зашла — и он зашел за Ней. Поразился, что Ее нет нигде. Видел, слышал, что зашла в храм, — а нет Ее. Не по себе ему стало, перепугался даже. Доложил своему командиру, а тот говорит:

— Это партизаны, они такие ловкие! Если еще раз появятся — взять!

Дал ему двоих солдат. Они ждали-ждали, и увидели, как Она вышла снова, опять те же слова говорит заведующему воинским складом:

— Уходите отсюда, иначе вам будет плохо…

И уходит обратно в церковь. Немцы хотели Ее взять — но не смогли даже сдвинуться с места, будто примагниченные. Когда Она скрылась за дверями храма — они бросились за Ней, но снова не нашли. Завскладом опять доложил своему командиру, тот еще двоих солдат дал и сказал:

— Если появится, то стрелять по ногам, только не убивать — мы Ее допросим.

Ловкачи такие! И когда они в третий раз встретили Ее, то начали стрелять по ногам. Пули бьют по ногам, по мантии, а Она как шла, так и идет, и крови нигде не видно ни капли. Человек бы не выдержал таких автоматных очередей — сразу бы свалился. Тогда они оробели. Доложили командиру, а тот говорит:

— Русская Мадонна…

Так они называли Царицу Небесную. Поняли, Кто велел покинуть оскверненный храм в Ее монастыре. Пришлось немцам убирать из храма склад с оружием.

Матерь Божия защитила своим предстательством Успенский монастырь и от бомбежки. Когда наши самолеты бросали бомбы на немецкие части, расположившиеся в монастыре, бомбы падали, но ни одна не взорвалась на территории. И потом, когда прогнали фашистов и в монастыре расположились русские солдаты, немецкий летчик, дважды бомбивший эту территорию, видел, что бомбы упали точно, взорвались же везде — кроме монастырской территории. Когда война кончилась, этот летчик приезжал в монастырь, чтобы понять, что это за территория такая, что за место, которое он дважды бомбил — и ни разу бомба не взорвалась. А место это благодатное. Оно намоленное, вот Господь и не допустил, чтоб был разрушен остров веры.

А если бы мы все верующие были — вся наша матушка Россия, Украина и Белоруссия — то никакая бы бомба нас не взяла, никакая! И «бомбы» с духовной заразой тоже бы вреда не причинили.

Играй, гармонь №22 2008 г.


«Я надеюсь на революцию в РПЦ»
Давай по аналогии такую историю расскажу: лет в 15 или 16 случилась у меня беда. Влюбился я в одну девчонку. Девочка была необыкновенной красоты, но при этом тупая как пробка и невероятная эгоистка. И так вот мне это ее внешнее благолепие нравилось, что я четыре года за ней бегал и просто не обращал внимания на ее совершенно инфернальный характер. Мне уже и друзья говорили: ну ты посмотри, с кем ты связался, а я им буквально словами из песни Высоцкого «Про Нинку» отвечал. Потом, конечно, разрыв, депрессия. Короче, плохо было…
Вот та же история с Церковью: прекрасная обложка, прекрасные слова о любви, о Боге, о самоотверженном служении, но за всей этой позолотой — абсолютный смердящий свинарник. В этом смысле Церковь от секты не отличается вообще ничем. Да, попы не ходят по улицам, как иеговисты, не пристают, не раздают литературу. Но Церковь поступает еще круче. Она выдает себя за оплот патриотизма, хранителя исторической памяти народа, каких-то там абстрактных скреп и традиций, необычные одежды, необычный язык, даже запах в церкви необычный. Все как не отсюда. Знаешь, многие клюют на такую дешевую пропаганду с полпопытки.
А когда человек попал в оборот, тут уже начинается про послушание, смирение, благоговение перед священноначалием, целование надушенных лапок, ежедневное бубнение непонятных текстов, масоны, весь мир хочет уничтожить Россию, потому что она православная, пусть живем в дерьме, зато с молитвой, и тому подобное. А если один раз ударить как следует бронебойным в голову и суметь пробить самую главную защиту под названием «критическое мышление», то мозг можно уже высосать из головы через трубочку. Этим занимаются секты и, тут у нас не должно быть никаких иллюзий, этим же занимается и Церковь.
Кириллу благодарен как отцу родному. Вот как традиционный такой, патриархальный домостроевский отец выбивает ремнем из отрока всякую дурь, так же Кирилл выбил из меня всю оставшуюся романтику и иллюзии. Он открыл для всех думающих людей церковную систему во все ее «красоте», показав, что власть и деньги — это именно то, для чего живет РПЦ. И за это надо быть ему благодарным, потому что, если бы не существовало таких замечательных вещей как похмелье и ломка, то все поголовно были бы алкоголиками и наркоманами.
Он довел власть архиереев до абсолютного абсурда, сделав их неподсудными феодалами, он практически вышвырнул мирян из любых областей, где можно принимать в Церкви хоть какие-то решения, настроил против Церкви интеллигенцию, лишил рядовое духовенство возможности проявлять малейшую инициативу, он превратил проповедь в митинговую речь, рассчитанную только на уши властей и подвластной им толпы с IQ ниже плинтуса.
Помнишь, когда судили Алехину и Толоконникову, не было ведь сказано из его уст ни единого слова о милосердии, мол, да отпустите вы этих дурочек, пусть идут себе на все четыре стороны. Нет, он ответил этим ничтожным панкушкам целым молитвенным стоянием, где своей речью о «предателях в рясах» точно провел черту между толпой и последними думающими людьми в Церкви. Дал совершенно четко понять, что Церковь не с людьми, а с властью, и благословит все, что будет делать власть. Именно при нем стало не просто можно, но и нужно называть убийство людей «священной войной», именно он объяснил, что прощение может быть «нецелесообразным», что прощать можно только тех, кто поджимает хвост перед властью. На панк-молебне в ХХС прозвучал самый главный «прокимен»: «Патриарх Гундяй верит в Путина, лучше бы в Бога, с..ка верил». Никогда на Руси скоморохи не отличались особой нравственностью, но правду о царе говорить умели всегда.
Рядовой священник рад уже тому, что на хлеб заработал и что его не пинают с прихода на приход или за штат только потому, что архиерею в очередной раз моча в голову ударила.
Ничего в лучшую сторону не изменилось. Архиереи как были поместными царьками, которым никто не указ, так и остались, как гребли деньги с приходов, так и гребут. Архиерей в РПЦ непререкаем и неподсуден, пока он не пошел поперек патриарха. Славь Кирилла и делай что хочешь, хоть иподьякона своего в алтаре трахай — ничего тебе не будет, если не уклоняешься от общей вертикали.
Самая главная проблема, на мой взгляд, это абсолютно бесправное положение рядового духовенства. Это все неправда, что попы зажрались и ездят на мерседесах, лезут в школы, и занимаются рейдерством. Всем этим занимается очень тонкая прослойка духовенства, которым по разным причинам можно. Основная масса нормальных, рядовых священников боится лишний раз рот открыть, чтоб произнести что-то, чего нет в Требнике.

У архиереев сильнейший страх перед любой самостоятельностью, перед любым независимым суждением. В большинстве епархиальных управлений (а мне об этом хорошо известно из рассказов тех священников, которые от этого пострадали) есть специальные люди, которые постоянно мониторят все, что священники пишут в социальных сетях, и все эти распечатки кладутся на стол архиерею. И за какой-то невинный комментарий, анекдот, несанкционированное суждение можно потерять место на приходе. Это факт.
Жизнь рядового священника заключается в том, что он не имеет никаких прав. Его могут использовать как угодно, где угодно, могут платить, могут не платить, могут переводить с прихода на приход, отправлять за штат по капризу архиерея, наказывать согласно анонимным доносам. Если учесть, что священники в основной своей массе многодетны, можно представить, с какими это сопряжено проблемами. Рядовой священник живет в страхе, он боится сказать лишнее слово, попасть в немилость, он постоянно ждет какого-то доноса на себя, анонимки, жалобы, которые совсем не зависят от его поведения.
Среди священников довольно много неверующих, иногда, в частном разговоре, откровенных атеистов. Но именно они, по моему мнению, наиболее способны к здравым, независимым суждениям. Я со многими из таких дружу и с ними в разведку пошел бы запросто. По одной простой причине — они в своей жизни руководствуются не какими-то внешними правилами и моральными нормами, скрепами и традициями, а своим умом и опытом, если они что говорят, то не цитируют бездумно священные тексты, а говорят о том, что сами испытали и выстрадали.
Я по молодости задал одному протоиерею такой вопрос: «А как же ты служишь?» Вместо прямого ответа, он предложил мне мысленный эксперимент. Он сказал: «Зайди в интернет на сайт, где объявления проституток с номерами телефонов, позвони какой-нибудь Снежане и спроси ее: «А как же ты занимаешься сексом без любви? Тебя совесть не мучает?» И все что она скажет — это мой ответ тебе».
Как себя ощущает священник через 10 лет служения? Ощущает себя так же, как ощущает себя мужчина, женившийся на прекрасной целомудренной девушке, а прожив с ней несколько лет, понимает, что она всего лишь рядовая шлюха. А выводы из этого знания можно делать разные. Можно собрать вещи и уйти, а можно терпеть, принимая это как «волю Божью». Первых я искренне уважаю, вторых не осуждаю, потому что отчасти к ним и принадлежу, с той только разницей, что ни в какую «Божью волю» давно не верю. Если меня можно с кем-то сравнить, так это с работником мясокомбината, который никогда в жизни не только не станет есть сосиски, но и кошку свою ими не накормит.
Религиозность реально отупляет человека, лишает его самостоятельности, терпимости, человечности. Это можно видеть повсеместно. Это утомляет. Поэтому в моем кругу общения с каждым годом все больше людей, которые не имеют к Церкви никакого отношения или отношение негативное.

( )

Христианские рассказы для детей

Побеждай зло добром

Шкатулка Рудик Лизочкина месть Трудный урок Маленький светильник Мэри Джонс Орлиное гнездо Двоюродная сестра

Шкатулка

Осиротевшая Мирца жила в детском доме, расположенном в одном из живописных уголков гористой страны Австрии. Здесь жили и учились не только сироты, но и дети с отдаленных ферм, которым было далеко ходить в школу.

До обеда дети занимались в школе, а после занятий помогали взрослым на кухне, в саду и огороде, потом готовили уроки. В свободное время Мирца обычно играла с малышами, качалась на качелях и пела. Она любила петь, и ее звонкий голос можно было слышать каждый вечер.

Мирца была рада, что оказалась в детском доме. Ее отец пропал без вести, а мама умерла. Некоторое время Мирца жила у одной женщины; но и та тяжело заболела и умерла. И тогда Мирцу отправили в детский дом.

Заведующая детским домом — тетя Лиза — была богобоязненной женщиной. Она любила детей, и им жилось здесь неплохо. Каждый день, утром и вечером, они вместе читали Слово Божье, молились и пели. Сироты любили тетю Лизу, и многие называли ее мамой. Однажды вечером, когда в доме наступила тишина, Мирца достала с полки небольшую деревянную шкатулку и высыпала ее содержимое на кровать. Это было ее «богатство»: разноцветные лоскутки, несколько маленьких моточков пряжи, красочные открытки и картинки.

Каждый раз, когда Мирца высыпала свои ценности, она с трепетом читала текст, написанный на дне шкатулки: «Моей дорогой доченьке. Да благословит тебя Господь светлым лицом Своим и помилует тебя! Да обратит Господь лицо Свое на тебя и даст тебе мир! Твоя мама».

— Милая мамочка! — вырвалось у Мирцы. В это время тихо скрипнула дверь и в комнату вошла тетя Лиза. Взглянув на Мирцу, она тут же вспомнила, как шесть лет назад к ней привели эту белокурую голубоглазую девочку.

. Худая и бледная, она испуганно смотрела на незнакомых людей и крепко прижимала к себе шкатулку, перевязанную синей ленточкой.

Теперь Мирце уже двенадцать лет. Благодаря искренней любви и заботе тети Лизы, Мирца полюбила Иисуса Христа и Слово Божье, стала хорошей помощницей в хозяйственных делах. Тете Лизе очень хотелось, чтобы Мирца в будущем заменила ее…

— Садитесь, тетя Лиза,- предложила Мирца, прервав ее размышления.

Заведующая присела на край кровати и сказала, что на днях к ним приедут гости из Вены и Мирца должна сходить в поместье Лазер узнать, сможет ли госпожа Эстер принять несколько детей.

Мирца засияла от радости. Ей нравилось ходить в Лазер — по дороге можно было рассматривать горы, которые она так любила. К тому же хозяйка фермы была доброй женщиной. Она всегда угощала парным молоком и разрешала лакомиться фруктами.

— Хорошо, я с удовольствием схожу,- счастливо улыбнулась Мирца и принялась аккуратно складывать свои сокровища.

— Может, шкатулку лучше поставить в шкаф? — спросила она, посмотрев на большой ящик с дверцами, висевший на стене.

— Поставь,- кивнула тетя Лиза.- Там она будет в безопасности.

— Тетя Лиза,- спохватилась Мирца, увидев, что заведующая собралась уходить,- повариха Миля говорила, что двух котят нужно кому-нибудь отдать. Может, их отнести на ферму?

— Отнеси, я думаю, там они будут нужнее! На следующий день было воскресенье. Сразу после собрания Мирца отправилась в поместье Лазер. День выдался теплый и солнечный. Легкий ветерок доносил приятный запах свежего сена, уложенного в огромные стога. Вдали виднелись горы и манили Мирцу своей красотой. Мечтая о поездке в горы, Мирца не заметила, как вошла в поместье.

— Радость ты моя! — всплеснула руками хозяйка.- Заходи, дитя, заходи! Давно ты у нас не была!

— Я принесла вам привет от тети Лизы и письмо. А еще двух котят…

Сняв со спины рюкзак, Мирца достала письмо и подала хозяйке. Котята один за другим выскочили из рюкзака …

[ad01]

Рубрики: Разное

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *