Юрий Казаков

НИКИШКИНЫ ТАЙНЫ

ежали из лесу избы, выбежали на берег, некуда дальше бежать, остановились испуганные, сбились в кучу, глядят завороженно на море… Тесно стоит деревня! По узким проулкам деревянные мостки гулко отдают шаг. Идёт человек — далеко слышно, приникают старухи к окошкам, глядят, слушают: сёмгу ли несёт, с пестерем ли в лес идёт или так…

Чуткие избы в деревне, с поветями высокими, крепко строены, у каждой долгий век — всё помнят, всё знают. Уходит помор на карбасе, бежит по морю, видит деревня его тёмный широкий парус, знает: на тоню к себе побежал. Придут ли рыбаки на мотоботе с глубьевого лова, знает деревня и про них, с чем пришли и как ловилось.

Никишку в деревне любят. Какой-то он не такой, как все, тихий, ласковый, а ребята в деревне все настырные, насмешники. Лет ему восемь, на голове вихор белый, лицо бледное в веснушках, уши большие, тонкие, а глаза разные: левый пожелтей, правый побирюзовей. Глянет — и вот младенец несмышлёный, а другой раз глянет — вроде старик мудрый. Тих, задумчив Никишка, ребят сторонится, не играет, любит разговоры слушать, сам говорит редко, и то вопросами: «А это что? А это почто?» — с отцом только разговорчив да с матерью. Голос у него тонкий, приятный, как свирель, а смеётся басом, будто немой: «гы-гы-гы!» Ребята дразнят его: как чуть что, бегут, кричат: «Никишка-молчун! Молчун, посмейся!» Сердится тогда Никишка, обидно ему, прячется в поветь, сидит там один, качается, шепчет что-то. А в повети хорошо: темно, не заходит никто, подумать о разном можно, и пахнет крепко сеном, да дёгтем, да водорослями сухими.

Стоит конь оседланный возле Никишкиного крыльца. Грыз плетень крупным жёлтым зубом; надоело ему, глаза закрыл, голову свесил, осел, ногу заднюю поджал, только вздохнёт другой раз глубоко, ноздри разымутся. Стоит конь, дремлет, а деревня знает уже: собрался Никишка к отцу на тоню ехать за двадцать вёрст по сухой воде, мимо гор и мимо леса.

Выходит Никишка с матерью на крыльцо. Через плечо киса, на ногах сапоги, на голове шапка, шея тонкая шарфом замотана: холодно уже, на дворе октябрь.

— Ступай всё берегом, всё берегом, — говорит мать. — В стороны не сворачивай, будут тебе по пути горы. Проедешь ты эти горы, а там тебе тропа сама покажет. Тут близко, не заблукай гляди-дак… Двадцать вёрст всего — близко!

Никишка молчит, сопит, мать плохо слушает, на коня лезет. Взбирается на седло, ноги в стремя, бровки сдвигает…

— Но-о!

Тронулся конь, просыпается на ходу, уши назад насторчил, хочет понять, что за седок на нём нынче. Закачались мимо избы, подковы по мосткам затукали: тук-ток. Кончились избы, высыпали навстречу бани. Много бань — у каждого двора своя, — и все разные: хозяин хорош — и банька хороша, плох хозяин — и банька похуже. Но вот и бани кончились, и огороды с овсом прошли, блеснуло справа море. Конь по песку захрупал, по сырым водорослям. На море косится, глаз выворачивает, не любит моря, хочет всё левее забрать, подальше от воды. Но Ники ка знай себе подёргивает за правый повод, знай пятками по бокам коня колотит! Покоряется конь, по самому краю воды бежит, шею согнул, пофыркивает.

Недалеко от берега — камни. Их много, обнажённых отливом, они черны и мокры. Там, возле камней, разбиваются в пену волны, вскипают белыми бурунами, глухо, бессильно рокочут. Здесь, возле берега, совсем тихо, светлое дно видно, вспыхивают искры перламутровых раковин и пропадают, лижет песок прозрачная волна.

Сидят на камнях чайки, сонно смотрят в море. Потихоньку слетают, когда Никишка близко подъедет, скользят стремительно над самой водой и вдруг — крылья вверх, хвост веером! — садятся на воду. Сильно светит низкое солнце, блестит под ним море и кажется выпуклым. Длинные мысы плавают впереди в голубой дымке, будто висят над морем.

Смотрит Никишка вокруг, сияет разноглазьем, в улыбку губы распускает. Глядит на солнце, на выпуклое, огненное море, смеётся:

— Солнушко, гы-гы-гы!..

Перелетают вдоль берега кулички, кричат печально и стеклянно. Качаются на высоких ножках у моря, бегают у самой воды: волна отойдёт, они по мокрому за ней, волна обратно, и они назад.

— Кули-кули… — лопочет Никишка, останавливает лошадь, смотрит, какие они подбористые, с клювами, как шило.

А чего только нет на песке у моря! Вон красные мокрые медузы, оставшиеся после отлива. Есть медузы другие — с четырьмя фиолетовыми колечками посередине. Есть и звёзды морские с пупырчатыми, искривлёнными лучами, а ещё — следы чаек, долгие, запутанные. Лежат грудами водоросли, тронутые тлением, тяжело и влажно пахнут. А то ещё след босой ноги тянется у самой воды, сворачивает к лесу, топчется возле странной, вросшей в песок тёмной коряги. Кто это шёл? Куда шёл и зачем?

А слева всё брёвна да брёвна: белые, вымытые дождями и волнами, выбеленные солнцем, промороженные и вновь прогретые, высушенные. Слышал Никишка, много лет тому назад на большой реке Двине запань прорвало. Весь лес, который был, в море убежал, не могли его поймать, а море выкинуло по берегам. Лежит с тех пор тут лес, никто его не берёт, никому не нужно, рыбак разве только да охотник редкий — на костёр…

Весело Никишке. А конь всё копытами хрупает да фыркает. Ступит иногда с маху на медузу, разбрызгивается она по песку, как редкий камень драгоценный. Пусто впереди, пусто позади, пусто слева, пусто справа. Справа море, слева лес. А в лесу что? В лесу вереск да сосны кривые, маленькие, злые, да берёзы такие же. Ещё в лесу ягоды есть сладкие: брусника да черника. И грибы: маслята липкие, рыжики крепкие, сыроежки с плёночкой, с торчащими на шляпках сосновыми иглами. Медведи в лесу ходят и другие звери, а птицы совсем нет, рябки одни тонко перекликаются. Дед Созон говорит: «Отлетела чегой-то птица. Бывало, побежишь с пестерем-то в лес, полон пестерь набьёшь-дак. А ныне отлетела чегой-то птица, бог с ней, совсем ушла!»

Выбегают из лесу в море реки большие и маленькие. Через большие реки мосты положены. Мосты сгнили уже, нюхает конь брёвна, слушает, как внизу вода вызванивает. Ступнёт шаг, шею выгнет, назад оглядывается.

— Но! — скажет Никишка потихоньку.

Конь ещё шагнёт. А звук на таких мостах глухой, мёртвый, как по гробу, и вода внизу тёмная, будто крепкий чай. Все реки из болот выбегают, нету чистой воды, вся такая, и море возле впадения рек жёлтую пену швыряет на песок.

А вон ещё что-то темнеет впереди. Подъезжает ближе Никишка: шхуна в песок вросла. Мачт нет, и киля не видно, засосало. Лежит шхуна на боку, палуба сгнила, борта светятся, внутри водоросли с песком, больше ничего нет. Волна подходит, затопляет всё, хлюпчит внутри, клокает, булькает, отходит — тонко струйки звенят, стекает вода на камни.

Воля, простор везде, воздух синий, резкий, и никого нет вокруг, на много вёрст. Попадёт когда тоня рыбачья пустая, заброшенная. Стены мхом поросли. Окошки маленькие, голову только просунуть, крыша осела, прохудилась, да и сама тоня на один бок села, другой задрала, глядит окошками в пустое небо.

А то чёрное что-то в песок вросло, коряга там или, может, камень тёмный, бугристый. Конь издали ещё заметит, насторчит уши, голову задерёт и вот вбок норовит, боится.

— Ты уж вбок не ныряй, — говорит коню Никишка. — Это ничего. Это так, дерево росло, да сгнило, да в песок устряло. Вишь, коряга. Вишь, это тебе ничего.

© Текст, Казаков Ю. П., насл., 2012

© Ил., Устинов Н. А., 2012

© ООО «Издательство Астрель», 2012

Глупый Чик

Жил-был один воробей по имени Чик. Но это просто так говорится, что один. На самом деле воробьев в нашей деревне было душ тридцать, а может, и больше. Кто их там будет считать!

После длинной зимней ночи деревня просыпается: вот кто-то пошел за дровами, заскрипел дверью сарая, потом залаяла собачонка в своей конуре. Для людей наступило утро, а звезды светят еще по-ночному, и воробьи спят по чердакам, тесно прижавшись друг к другу.

И только когда звезды погаснут и порозовеет небо на востоке, воробьи вылетают со своих чердаков и собираются все вместе на каком-нибудь голом кусте сирени.

– Брррр! – кричит кто-нибудь и взъерошивает перья. – Ну и холодина! Ну и мороз!

– Бррр! Справедливо сказано! Мороз! – подхватывают остальные, и клубочки пара вылетают при этом у них из клювов. – Даже глаза мерзнут!

– Братцы! – пищит один воробей. – Ну и сон мне приснился!

– Какой? Расскажи скорей!

– Будто сижу я возле горячей трубы.

– Ах, замечательно! – дружно вскрикивают остальные.

– Да! Возле трубы… А передо мной полное корыто зерна! И вот я клюю, клюю…

– И мне такой сон приснился! – кричит кто-нибудь.

– И мне!

– И мне!

Всем воробьям в жестокие зимы снятся одинаковые сны.

Потом старый воробей спрашивает:

– Ну? Куда мы сегодня летим?

Какой шум тогда поднимается на сиреневом кусте! Одни пищат, что надо лететь к булочной, другие зовут к столовой, третьи – на станцию, где одна старушка торгует семечками…

– Ладно, – решает старый воробей. – Летим во все концы. Если кто найдет что-нибудь стоящее, пусть зовет остальных.

И все разлетаются, зорко глядят вниз, на дороги, на остановки автобуса, на платформу, на задний двор столовой. И когда кто-нибудь увидит рассыпанные зерна или корки хлеба, он тут же взвивается к небесам и вопит во весь голос:

– Братцы! Ко мне!

Мигом слетаются к нему воробьи, и каждый старается перекричать других:

– Молодец, чик-чиририк!

И так они перелетают шумными стайками целый день, пока темнота не загонит их опять по чердакам.

Так вот, жил-был среди наших воробьев Чик. Родился он прошлым летом, и сперва его кормили папа с мамой, а потом он и сам стал летать и клевать все, что попадется: червяков, гусениц, зерно на дорогах, семечки на базаре, и думал, что всегда будет много корма, и страшно удивился, когда настала зима и все вкусные вещи исчезли под снегом.

Это был глупый воробей, хотя про себя он думал, конечно, что умней его нет никого на свете. Он был молоденький воробей, ничем замечательным себя еще не проявил, а просто летел туда, куда все летели, клевал то, что находили другие, и так же, как все, по утрам зевал, взъерошивался и говорил:

– Братцы! Ну и мороз!

Но однажды утром наш Чик вдруг взял и подумал: «Дай-ка и я куда-нибудь сам слетаю. Если найду что-нибудь, позову всех. И все станут кричать: «Молодец, Чик! Какой ты умный!»

Взял и полетел куда глаза глядят. Летал он, летал, глядел, глядел – нигде ничего не видно. Замерз Чик, продрог и хотел уж поворачивать назад, как вдруг увидел такое, что у него дух захватило, и он вынужден был присесть на веточку отдышаться и опомниться от удивления.

Недалеко от нашей деревни в лесу стоял небольшой деревянный дом. Жили в нем только летом, а зимой он стоял пустой, снег так его засыпал, что и трубы не было видно. Все птицы в округе знали, что зимой дом пустует, и никто поэтому туда не летал.

Но в эту зиму в доме поселились люди. По утрам из трубы весело валил дым, а вечерами уютно светились окошки.

Люди знали, как холодно и голодно зимой птицам, и поэтому сразу же сделали кормушку и насыпали туда всякой всячины. Но проходили дни, а к кормушке никто не прилетал. Ведь птицы не знали, что тут их ждет корм.

Скучно стало людям слушать по ночам мышиную возню, пришли они к нам в деревню, выпросили в одной избе котенка, принесли домой и назвали Васькой. Васька был беленький, пушистый, днем играл, а вечерами пугал мышей или, сидя возле печки, громко мурлыкал от удовольствия, будто маленький моторчик: фрррррр, фрррррр, фрррррр…

Вот к этому-то дому и подлетел случайно наш Чик. Опомнившись от удивления, он сел на край кормушки и поглядел на корм сперва одним глазом, потом другим, а потом уж сразу обоими.

Чего тут только не было! Обычно птичьи кормушки называют лесными столовыми. Но это была не столовая, а целое кафе. Люди насыпали в кормушку овсяных хлопьев, пшена, конопли, льняного семени, семян сосны и елки, гречневой каши, хлебных крошек и даже колбасы, нарезанной тоненькими, как червячки, дольками!

Если бы у воробьев были слюни, то у Чика наверняка потекли бы слюнки – так аппетитно все это выглядело.

Сначала Чик хотел сразу лететь за друзьями. Но он так ослаб и был такой голодный, что подумал: «Я сперва сам поем. Совсем немножко… А потом уж полечу!» – и принялся клевать.

Чик попробовал всего понемногу. Все было очень вкусно, но вкусней всего была колбаса. И он навалился на колбасу. Через полчаса Чик почувствовал, что просто уже не может лететь.

Тогда он сел на край кормушки и закрыл глаза. «Это я нашел, – думал он. – Мне и одному тут хорошо. А то позови всех сюда – сразу всё съедят! А одному мне тут на целую зиму хватит».

От еды ему стало тепло, он взъерошился, стал похож на серый шарик, втянул в плечи голову и решил: «Не стану я их звать. Пускай лучше буду один я сыт».

Решив так, Чик тут же забыл, как его самого звали друзья, когда что-нибудь находили, забыл, совсем успокоился и даже вздремнул немножко. А проснувшись, опять принялся за еду.

Люди заметили Чика и обрадовались.

– Теперь нужно ждать других воробьев, – говорили они. – Он их приведет.

День кончался, и солнце заходило за дальний лес, когда Чик прилетел в деревню. Все воробьи, перед тем как разлететься по чердакам на ночлег, опять сидели на сиреневом кусте, тесно прижавшись друг к другу, и вспоминали сегодняшний день.

Чик прислушался и узнал, что день был неудачный – друзьям удалось поклевать немного рассыпанных подсолнухов на станции да порыться в навозе у переезда. Чику стало немножко стыдно. Сгоряча он хотел даже поделиться тайной с лучшим своим другом по имени Тик, с которым он спал бок о бок и с которым ему снились одинаковые сны, но потом передумал. «Одному скажешь, – рассудил он, – а тот еще кому-нибудь, так и пойдет…» И Чик сам перед собой поклялся, что будет молчать.

– Ну как, Чик, поел ты сегодня чего-нибудь? – спросил Тик, когда они устроились рядом возле печной трубы на ночлег.

– Ах, братец Тик! Одних березовых почек, одних мороженых почек… – грустно ответил Чик, потихоньку отдуваясь от сытости и заводя глаза.

– А впереди еще целая зима! – сказал Тик и вообразил морозы и холодный ветер.

– Да, да, Тик! Целая зима… – грустно сказал Чик и вообразил гречневую кашу и колбасу, которые ждали его в кормушке.

Хорошо зажил Чик! Утром он сперва летел за остальными, потом незаметно отставал и присаживался на дерево. Выждав время, он поднимался в небо и летел к кормушке. Но подлетал к кормушке он не сразу, а сначала садился на верхушку высокой голой березы и зорко оглядывался по сторонам. Он боялся, что кто-нибудь из воробьев увяжется за ним.

Убедившись, что его никто не видит, он незаметно появлялся у кормушки и с жадностью набрасывался на еду. Наевшись, он встряхивался и принимался весело чирикать. Так воробьи чирикают только весной, но для Чика все время была весна, и он не мог удержаться. Начирикавшись, он заводил глаза и дремал. Потом опять клевал и вечером возвращался в деревню.

– Да, плохо нам зимой! – жаловался он Тику. – В животе так и пищит от голода…

– Ты прав, ты прав! – соглашался озябший и голодный Тик.

Так бы хорошо и прошла зима для Чика, если бы его не заметил однажды Васька. Нервно пошевеливая хвостом, он долго слушал, как чирикает-заливается Чик, а потом стал красться к кормушке.

Васька был белый, и снег белый, и Чик ничего не замечал. Подойдя совсем близко, Васька дальше идти не осмеливался, а прилег и стал терпеливо ждать, когда Чик отвернется. Вдруг он так удивился, что даже привстал: воробей перелетел на сук ближайшего дерева, встряхнулся, взъерошился, закрыл глаза и задремал!

Васька подполз к дереву с другой стороны и осторожно стал подниматься вверх по стволу. Поднявшись, он выглянул из-за ствола: воробей спал так сладко, что даже похрапывал.

Васька вылез на сук, подобрал под живот лапы, изловчился и прыгнул. С Чиком в зубах он свалился с дерева и прыжками помчался к дому.

Чик проснулся от ужасной боли, вытаращил глаза, увидел Васькин огромный глаз и толстые белые усы – и даже чирикнуть не смог.

Тут бы ему и конец, но Ваську с воробьем в зубах заметили люди, выскочили на крыльцо, затопали, закричали на разные голоса: «Брысь! У-у! Васька! Брось сейчас же!» Васька выронил воробья и залез на всякий случай на дерево.

Чика принесли в теплый дом. Сначала он не подавал признаков жизни, потом очнулся, слабо подпрыгнул и стал биться об оконное стекло, не понимая, что мешает ему улететь в лес. Его выпустили, когда убедились, что он может летать.

Чик взлетел на макушку елки, сел там и почувствовал, что не может дальше лететь. Так он и сидел неподвижно до самого вечера.

Уже совсем стемнело, когда он добрался до деревни и сразу забился за трубу. А утром во всем покаялся и рассказал о страшном звере, который его схватил. Выслушав его, старый воробей сказал:

– Это тебя схватила кошка! Она бы тебя никогда не схватила, если бы рядом были мы. Тебя нужно прогнать из нашего общества. Но ты глуп, потому что молод. Чтобы исправить свою ошибку, ты покажешь нам это место.

С тех пор воробьи каждый день летают к лесной кормушке, и возле дома весело звенят их голоса. Иногда к ним пробует подкрадываться Васька, но его кто-нибудь обязательно замечает, воробьи взлетают, рассаживаются по веткам и насмешливо чирикают сверху на Ваську.

А люди радуются, что птицы привыкли к их дому, и каждый день подсыпают им корму. Всем хватает!

Зачем мыши хвост?

Хотя Алеше было пять лет – он был такой умный, что я даже боялся его.

Как увидит меня, так и спросит о чем-нибудь таком, чего я не знаю.

«Угадай!..» – говорит.

Я думаю, думаю и никак угадать не могу!

Так и на этот раз.

Сидел я как-то в один прекрасный летний день у раскрытого окна и читал книгу. Слышу – бежит кто-то по дорожке во весь дух. Потом слышу, лезет к подоконнику снаружи и пыхтит. Только я успел голову повернуть, как появился в окне Алеша и так хитро на меня посмотрел, что я вздрогнул и даже книгу закрыл.

Ну, думаю, так и есть! Сейчас опять о чем-нибудь спросит, чего я не знаю.

Только я так подумал, вдруг Алеша как крикнет:

– А вот скажи – знаешь?

– Что? – спросил я. – Что знаю?

– А вот скажи, зачем мыши хвост, знаешь?

А я растерялся и молчу. «В самом деле, – думаю, – зачем?»

Подумал я, подумал и говорю:

– Нет, – говорю, – не знаю. А ты знаешь? Скажи!

– Хитрый какой! – закричал Алеша. – Так я тебе сразу и сказал! Сам думай!

– Да я, – говорю, – все передумал, ничего не получается.

– Ну, тогда я тебе завтра скажу. А ты пока еще подумай. Я и сам три дня думал, пока догадался!

Убежал Алеша, а я стал думать.

Ну, зачем, например, хвост корове? Чтобы по бокам и по спине себя стегать, разных мух и слепней отгонять.

И лошади – для того же самого.

А собаке? Ну, это всем известно – для радости и любви. Если она хвостом виляет, значит любит тебя и радуется.

Даже обезьяне известно, зачем нужен хвост! Она хвостом за ветки дерева цепляется. Зацепится, висит вниз головой, а сама всеми четырьмя руками бананы уплетает за обе щеки.

А у мыши хвост как будто совсем даже лишний. Он и не болтается, не виляет, крючком не загибается, а просто волочится за ней, как веревочка. И если зимой она по снегу пробежит, то между следов от ее лапок как раз посередине – бороздка от хвоста. Будто маленький-маленький человечек разогнался и поехал потом на одной лыже.

Ничего я не придумал и пошел на улицу. «Спрошу, – думаю, – у какого-нибудь умного человека».

Только вышел, гляжу, идет умный человек. Человек как человек, только по лицу сразу видно, что умный.

– Так и так, – говорю, – объясните мне, зачем мыши хвост? Засмеялся умный человек и отвечает:

– А затем, что у всех зверей есть хвост. Один только человек без хвоста, а у остальных – хвост!

Ну и обрадовался же я!

«А и в самом деле, – думаю, – у всех зверей хвосты. Даже у зайца и у медведя есть хвосты, только маленькие. И у птиц, и у рыб, и у китов у всех. До чего же просто!» – решил я и со спокойной совестью пошел домой.

На другой день опять явился Алеша, залез из сада на подоконник и с любопытством уставился на меня.

– Ну как, угадал?

– Еще бы! – сказал я.

– Ну и зачем?

– А затем, – важно сказал я, – что ни зверь, ни птица, ни рыба…

Но Алеша больше и слушать не стал, спрыгнул на землю и закричал.

– Эх ты! – закричал он и запрыгал на одной ножке. – И не знаешь! И не знаешь! И не знаешь! А хвост ей – для кота!

– Как для кота?

– А вот и так! Кот ка-а-ак на нее прыгнет! А она от него в норку – юрк! Что? Скажешь, не так?

– Значит, она в норку спрячется…

– Вот тебе и значит! Она сама уже в норке, а хвост у нее снаружи! Кот ее за этот хвост – цап! Попа-а-алась! Вот зачем ей хвост. А ты думал?

– Да-а, – грустно согласился я. – Вот, значит, зачем ей хвост. Бедная мышка!

– Вовсе и не бедная! – радостно крикнул в ответ Алеша. – А ты знаешь, коту зачем хвост?

– Ну? Зачем?

– Не скажу! Сам догадайся!

– Ну скажи!? – стал просить я. – Пожалуйста!

– Сказать? Ну ладно, так и быть… А коту хвост – для мыши! Догадался?

– Ничего не понимаю, – сознался я.

– Эх ты! Кот как мышь ловит? Ляжет, к земле прижмется… Вот ни за что не заметишь! А хвост у него шевелится туда-сюда, туда-сюда, так и ходит! Это он для того шевелится, чтобы мышь его заметила и скорей бежать! Ну? Понял теперь?

– Здорово! – догадался, наконец, и я. – Значит, у мыши хвост для кота, а у кота – для мыши? Здорово!

– Еще бы! – согласился Алеша.

– Ну, ты молодец! Сам придумал?

– А кто же еще? – гордо ответил Алеша. – Я еще и не такое придумаю, нипочем не отгадаешь!

Алеша шмыгнул носом и убежал придумывать новые загадки.

Как я строил дом

Когда я был маленьким, я больше всего любил рисовать дома´. Я рисовал их целыми сотнями. Я рисовал их в тетрадях, в альбомах,

на оборотной стороне фотокарточек и на обоях,

на стенах домов и на заборах,

во дворе на асфальте

и в кухне на кафельной стене.

На каждом кафеле я нарисовал по дому.

Другие ребята тоже рисовали. Но они рисовали разные вещи: человечков и собак, коров и кошек, лес, траву и солнце. Один я рисовал только дома. Они у меня были одноэтажные и двухэтажные, с высокими крышами и низенькими. Одни дома выходили у меня в пять окошек, другие в восемь, или десять, или в одно окошко. На каждом доме была у меня труба, а из трубы обязательно шел дым. Дым выходил у меня лучше всего.

Дым выходил у меня такой замечательный, что все останавливались и долго не могли опомниться, а потом говорили разные слова.

Одни говорили:

– Ай-яй-яй!

Другие говорили:

– Вот это да!

Третьи говорили:

– Ну и ну!

А четвертые говорили:

– Ничего не скажешь!

И все думали, что я стану великим художником. Но я не стал великим художником, а совсем наоборот.

Когда я стал большой, у меня объявилось ужасно много родственников.

Сначала у меня были только отец, мать, брат и старшая сестра. Потом у меня завелись сначала мои племянники, потом моя жена, потом мои дети, потом тетки, бабки, свекрови, золовки, невестки, зятья, девери, свояки и свояченицы, двоюродные и троюродные братья, а у тех, в свою очередь, были племянники, дети, свояки, свекры, золовки и невестки.

Дело дошло до того, что я уже не знал, кто чей свекор, а кто чей сын.

Днем я работал, и жить было можно. И вечером ничего страшного не было. Все были на ногах, все бегали, возились, играли, плакали, кричали, говорили, жарили, варили и стирали. И впечатление было от всего этого радостное. Как на площади в большой праздник.

Зато ночью, когда все ложились спать, а мне надо было пойти за чем-нибудь на кухню – вот тогда бывало мне не по себе. Везде и всюду, в комнатах, в коридоре и на кухне, спали мои родственники. Одни храпели. Другие дышали тихо. Третьи совсем не дышали. Я светил спичкой, шагал туда и сюда, наступал на ноги, на руки и сам себе напоминал картину «Ночь полководца после битвы».

Все мне завидовали, что у меня такая необыкновенная семья. Но мне чего-то не хватало. Весь день на работе я думал: чего же мне не хватает? По дороге домой я тоже об этом думал. Дома я уже не думал, а чувствовал, как мне чего-то не хватает. И во сне мне тоже чего-то не хватало.

И вдруг однажды ночью я вскочил и закричал. Все мои родственники тут же проснулись, но вскочить сразу не могли, потому что опирались руками друг о друга и друг другу мешали вскакивать. Зато думать они могли все сразу. И они все сразу подумали, что меня кто-то режет.

Покричав минут пять, я успокоился и сказал:

– Ура! Я понял, чего мне не хватало! Мне не хватало дома! Я буду строить дом! Это будет самый замечательный дом! Такой дом, какого вы никогда не видали!

Тут все родственники опомнились, зажгли свет, оделись и выстроились в очередь, чтобы обнять меня и пожать мне руку. Они все рыдали и говорили разные слова о том, что я гений, что у меня светлый ум и что они всегда верили в меня.

– Вот это голова! – говорили они.

– Вот это сила!

– Ух ты!

– Ах ты!

А так как обнять меня хотел каждый, то последний родственник обнял уже утром. После чего усталый, но довольный пошел я на работу.

И вот взялся я за дом.

Сперва привез я белого камня и щебенки под фундамент, красной звонкой черепицы на крышу, желтого круглого леса с каплями смолы для стен.

Потом я привез: рубанки, фуганки, пилы, стамески, долота, дрель, отвертки, молотки, коловороты и сверла.

Еще я привез: мела, известки, песку и кирпича, толстых гвоздей для полов и тонких – для дранки, сто банок краски, самой разной краски – зеленой, белой, красной, синей, оранжевой, черной и желтой, столярного клея, олифы и лака, оконные задвижки, дверные ручки, замки, крюки, скобы, шурупы, доски, рейки, дранки, штакетник для забора, толь, вар, паклю, замазку – и из всего этого начал строить свой замечательный дом!

Сперва я решил построить дым. Я пустил на него самые лучшие материалы. Я его клеил, сколачивал, смазывал замазкой, свинчивал, сбивал, поправлял топором и стамеской, красил всеми красками. Потом пошли в дело известка, штукатурка, бревна, кирпич, толь, доски, песок, черепица. Я выводил в небе узоры и завитки. Дым у меня то клонился на сторону, то опять круто шел вверх. В некоторых местах я его строгал рубанком и полировал. Другие места я нарочно оставлял шершавыми. Дым был у меня разноцветным – на одно место поглядишь, будто ночь на дворе или тучи. В другую сторону поглядишь – совсем синий мой дым, с розовым оттенком, будто под солнцем.

Через месяц с дымом было покончено. Он был так красив, что нельзя было глаз оторвать от него. Он был так высок, что его видно было отовсюду за сто километров. Иногда я брал билет на электричку и отъезжал километров на пятьдесят полюбоваться своим дымом издали. Издали дым был еще красивее.

Во всех деревнях и городах люди то и дело бросали работу и любовались дымом. При этом они говорили разные слова.

Одни говорили:

– Ай-яй-яй!

Другие говорили:

– Вот это да!

Третьи говорили:

– Ну и ну!

А четвертые говорили:

– Ничего не скажешь!

– Это я построил! – говорил я. – Это мой дым!

В ответ все смотрели на меня, качали головами и говорили:

– А!

Но не в этом было главное. Главное было в том, что, когда я построил свой замечательный дым, у меня не осталось материала для дома. Ничего не осталось, ни одного гвоздя! И дом мне строить было не из чего.

Корова-спасительница

Жил я как-то у лесника и пошел на охоту.

Лес мне был незнакомый, и я боялся сначала далеко уходить. А потом увлекся рябчиками. Так они в березах, в елках вспархивали, так умело затаивались, что я скоро забыл про все, а только думал, как бы увидеть и подстрелить птицу.

Ходил я, ходил, устал, сел отдохнуть, осмотреться. А была осень, и весь лес стоял передо мной золотой, потупившись, и березы тихо роняли листья. На всем золотом и нежно-желтом одни рябинки, как флаги, как красные знамена, горели – такой у них горячий красный цвет.

Подумал я о грибах, но только, смотрю, не видно совсем грибов. «Как же так? – думаю. – Рябчиков не добыл, так хоть грибов набрать надо!»

Взял я тогда палку, вышел на поляну, стукнул три раза палкой по старому корневищу и сказал волшебные слова:

Моховики-боровики,

Подберезовики,

И козлята, и опята,

И маслята, и сморчки!

Вы меня не прозевайте,

Из-под листьев вылезайте!

И только сказал я это, сразу вижу – полно везде грибов с коричневыми бархатными шляпками; под кустами, на полянках, под березами, под елками, под хвоей и под листьями.

Кинулся я на них, сперва с корешками брал, а потом опомнился, одни шляпки стал срезать. Сумка моя все тяжелее становилась. А тут еще глухарь поднялся – старый, бородатый, – забухал крыльями так, что у меня сердце остановилось. Выстрелил я, поднял глухаря, а он тяжелый-тяжелый, с холодными лапами.

Очень я обрадовался и запихнул его тоже в сумку, поверх грибов. Нагрузился так, что впору только домой дойти. Одно жалко было: некому в лесу похвалиться своей удачей. «Ах, какой, – думаю, – сегодня удачный день! И грибов набрал, и глухаря домой принесу!»

Только недолго мне радоваться пришлось. Стал я к дому пробираться, шел, шел, а лес кругом все сплошной, незнакомый. Вижу я, что заблудился. И смеркается уже, дни осенью короткие. Стал я поворачивать туда-сюда, стал бросаться в разные стороны – и запутался окончательно.

Сел на пень, пригорюнился, очень не хотелось мне в лесу ночевать. Да еще и тучи стали собираться, дождик накрапывать принялся.

Хорошо, когда дождь идет, а ты в тепле, под крышей сидишь и чай пьешь. Зато каково в лесу-то под дождем да ночью! «Ну, – думаю, – пропал я совсем, промокну весь до нитки!»

Вдруг слышу – вдалеке где-то будто колокольчик забренчал, какие у нас на коров надевают, когда те в лесу пасутся. Снял я шапку, прислушался. В самом деле, бренчит колокольчик – его у нас боталом зовут. Обрадовался я, вскочил и пошел на звук. Потеряю направление, остановлюсь, послушаю. Ботало забренчит, я опять к нему.

Вышел на поляну, гляжу – наша корова, лесникова, с теленком. Теленок черный, а корова белая. Идет она лесом и, видно, знает, куда идет, а теленок за ней.

Так мы и пошли: корова впереди, теленок за ней, а я за теленком. Скоро совсем стемнело, корова рысью побежала, теленок тоже топочет, и я спешу из последних сил. Очень устал, ноги дрожат, сумка с глухарем и грибами плечи режет, ружье так тянет, будто пуд целый весит. И главное, остановиться нельзя, дороги не знаю.

А корова на бегу мычать стала. Замычит, вздохнет глубоко с тоненьким свистом, помолчит немного и опять замычит. Слышу я в ее мычании жажду отдыха, хлева, теплого пойла и так ее понимаю, что, если бы не стыдно было, сам бы замычал вместе с ней.

Выбежали мы на дорогу. Тут уж я приободрился, места знакомые пошли, можно было бы и отстать, да не хочу вот отставать, спешу что есть силы. А дорогу развезло: скользко, грязно. Известно – осень.

Потянуло наконец дымком, блеснул меж темных деревьев огонек, показался дом лесника. Корова успокоилась, остановилась, подождала теленка, лизнула его и шагом пошла. А я вспомнил, что в кармане у меня хлеб остался.

Догнал корову.

– Буренушка! – зову ее. – Буренушка…

Она остановилась, горячо на меня дохнула, хлеб с руки взяла и опять двинулась к дому.

Через полчаса я уже чай пил, махорку покуривал и рассказывал леснику, как меня корова выручила. За окном темно – глаз выколи, по крыше дождик шумел. А в печке дрова трещали, на плите глухарь кипел, грибы жарились и так вкусно пахли!

А корову доили.

Главным героем произведения является маленький мальчик Никишка, живущий с матерью в деревеньке, расположенной на морском побережье.

Никишка отличается кротким, спокойным характером и предпочитает пребывать в одиночестве с собственными мечтами. Это не очень нравится деревенским ребятам.

В один из дней мама отправляет сына к отцу для доставки продуктов. Никишка взбирается на коня и направляет его на дорогу, ведущую вдоль берега моря. Через несколько километров дорога сворачивает в сторону узкой лесной тропинки, уходящей в глубь лесных дебрей. Вскоре мальчик слышит вдалеке собачий лай, а также раздающийся стук топора.

Подъехав к сторожке, сын обнаруживает отца, ремонтирующего весло. Автор описывает мужчину, на которого так похож Никишка, поскольку оба имеют светлые волосы.

Отец предлагает Никишке отправится вместе с ним на ловлю рыбы. В баркасе отец с сыном ведут беседу на тему будущего выбора профессии. Опытный мужчина дает советы сыну, предлагая профессию капитана дальнего плавания либо инженера. Лицо мальчика озаряется вдохновением.

По окончании рыбалки Никишка устраивается на печи, рядом с которой укладывается верный рыжий пес, а отец в это время начинает приготовление ухи.

Читательский дневник.

Другие произведения автора:

Московский механик Крымов был счастлив, потому что ехал в ночном автобусе на три дня в заветное место, за пятьсот километров от Москвы, ловить рыбу. На рассвете он должен был выйти на повороте шоссе и пройти мокрым лугом к реке. Крымов скрытно закурил сигарету и дал закурить соседке, которой рассказал, что он — заядлый рыбак, работает на производстве, реки не видит месяцами, вот и вырвался на три дня отгулов за неурочное время. Он добавил, что женщины не любят и не понимают охоты, рыбалки. Женщина ответила, что охота – убийство, а женщина — мать, и ей убийство противно.

Автобус доехал до поворота шоссе, Крымов вышел, взял из багажника рюкзак и спиннинг. Женщина тоже вышла из автобуса, попросила сигарету. а когда прикуривала, у неё дрожали губы и руки. Через шоссе перебежала собака. Женщина поблагодарила за сигареты и поднялась в автобус. Крымов подошёл к реке, спрыгнул с небольшого обрыва на песок, быстро распаковал рюкзак, достал кофе, котелок, зачерпнул воды, развёл небольшой костёрчик. Крымов был счастлив! Он рыбачил, радовался одиночеству, спал в палатке, ночью просыпался, пил кофе. Днём купался в тёплой реке, плавал, лежал на солнце.

Так он провёл двое суток. На третий день к вечеру, загорелый, похудевший, лёгкий, с двумя щуками в рюкзаке, вышел на шоссе и стал ждать московского автобуса. Потом он вспомнил, как выходил здесь три дня назад на рассвете, бегущую через шоссе собаку, свою спутницу по автобусу, и как у неё дрожали губы и руки, когда она прикуривала. Крымов понял, что с женщиной что-то случилось. Ему вдруг стало жарко, душно и мерзко, острая тоска схватила его за сердце, и он почувствовал себя сволочью и подонком, потому что не спросил и не помог.

[ad01]

Рубрики: Разное

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *