Пушкин – первый русский поэт мирового масштаба и значения, и этим определяется его место в художественном развитии человечества как величайшего национального поэта новой, послепетровской России.
Прямого, непосредственного воздействия на современные ему иноземные литературы мира Пушкин не оказал. Но его творчество явилось истоком величайших идейно-художественных открытий и достижений русской литературы, а через это и русской духовной культуры, тех начал, которые получили широчайший международный отклик и мировое признание уже в послепушкинскую эпоху, в эпоху подготовки первой в России буржуазно-демократической революции.
Иначе говоря, творчество Пушкина – это итог и зрелый плод огромного пути, пройденного Россией и ее литературой от эпохи Петра к эпохе Отечественной войны 1812 г. и движения декабристов.
Сформировавшееся именно в эту знаменательную и переломную эпоху русской жизни, озаренное от начала и до конца «священной памятью двенадцатого года» и трагедией революционного подвига декабристов, творчество Пушкина завершило процесс национального самоопределения русской литературы в ряду других исторически зрелых европейских литератур, опыт которых она до того интенсивно усваивала, но обогатить его чем-либо своим еще не могла.
Пушкин был поэтом в сущности только одной темы. Но тема эта – Россия. Не те или другие стороны, явления, процессы, задачи и вопросы русской жизни, будь то ее государственное величие, воспетое Ломоносовым, или самодержавно-крепостническое насилие, заклейменное Радищевым, но и то и другое одновременно и вместе со многим другим и разным, входящим в целое России как живого, саморазвивающегося народного и государственного организма, исполненного огромных, но еще не раскрывшихся сил, одержимого тяжкими болезнями, понятыми Пушкиным как болезни роста.
Все предшественники Пушкина, начиная от Нестора летописца, каждый по-своему были «поэтами» Русской земли и ее истории. Однако ни один из них не стал поэтом русского народа, его неповторимой национальной индивидуальности и «угадчиком» заключенных в ней тайн не только русской, но и мировой истории, каким довелось стать Пушкину, а при его посредстве и всем последующим великим русским писателям и поэтам.
Пушкин был не только гениальным художником слова, но художником, наделенным темпераментом государственного деятеля, широтой философского, трезвостью политического и конкретностью исторического мышления.
Личность Пушкина в ее творческом самовыражении не поддается никакому сколько-нибудь отчетливому нравственно-психологическому определению в силу ее многогранности и динамичности. Но она зримо и художественно в высшей степени активно присутствует во всех произведениях поэта, во всех созданных им картинах и образах русской жизни, заявляя о себе их глубоким лирическим подтекстом.
Будучи объективным качеством и основополагающим принципом творчества Пушкина, его народность представлялась самому поэту необходимой и естественной альтернативой основному, с его точки зрения, пороку послепетровской культурно-исторической жизни России – «насильственному приспособлению всего русского к европейскому» (11, 177). Насильственному – значит некритическому, подражательному, искусственному, а потому не только бесплодному, но вредному, парализующему собственные созидательные силы национального бытия и сознания. В данном случае Пушкин ставит и решает вопрос в его сугубо литературном аспекте, формулируя свои воззрения на задачи русской драматургии, осознанные им в работе над «Борисом Годуновым». Но сам-то вопрос, что Пушкин прекрасно понимал, был поставлен петровскими преобразованиями, их незавершенностью, противоречивостью. Поэтому он до конца XIX в. оставался одним из дискуссионнейших вопросов русской литературной и общественной мысли, находился в центре внимания Гоголя и Лермонтова, Толстого и Достоевского, разделяя западников и славянофилов, революционных демократов и либералов, народников и социал-демократов. Непосредственно этому вопросу во всем его историческом объеме Пушкин посвятил «Медный всадник» и «Историю Петра», работа над которой осталась незавершенной, оборванная смертью поэта.
Насильственному приспособлению всего русского к европейскому Пушкин противопоставил идеал естественного саморазвития русского народа и государства по пути, предначертанному их собственной историей, т. е. сообразному выработанным в самом ходе этой истории гуманистическим ценностям русской культуры, их опять же естественному саморазвитию. Но оно, как и саморазвитие любого народа и его национальной культуры, требует творческого освоения далеко не всех, а только действительно гуманистических, общечеловеческих ценностей исторически наиболее зрелой западноевропейской культуры, именуемых самим Пушкиным «европейским просвещением». Творческое освоение, по мысли Пушкина, предполагает не только естественное приспособление русского к европейскому, но, во всяком случае в перспективе, и обратный процесс – приспособление европейского к русскому, обогащение европейского русским.Положить начало этому процессу, наметить его общие контуры и магистральные пути и было главным делом Пушкина. Наибольшая же его трудность заключалась для Пушкина в состоянии современного ему русского литературного языка. И не только в его все еще недостаточной «европеизированности», как это было для Карамзина, но и в утраченной им былой и крепкой связи с народным просторечием.
Значение Пушкина как основоположника нового русского литературного языка и заключалось в освобождении «книжного» языка от всех стеснявших его до того условных стилистических и жанровых канонов и разграничений, в том числе от социального в своей основе иерархического разграничения на «высокий», «средний» и «низкий» слог. Созданный Пушкиным новый слог имел только единственный, но двуединый стилистический критерий – критерий «точности», адекватности словесного выражения на родном языке национальной специфики русской «мысли» на современном уровне ее европейской образованности. Тем самым Пушкин создал русский литературный язык общенационального значения, т. е. одинаково приспособленный для выражения в слове всех аспектов национального бытия и всех оттенков национального самосознания.
Ни одно из произведений Пушкина не может быть правильно понято без учета того стилевого выражения, которое получает в нем движение самого Пушкина к решению важнейшей задачи его творчества – окончательному самоопределению русского литературного языка, мыслимого им как непосредственная «действительность» (материал) и необходимое условие самоопределения национального сознания и общества.

Бывает, узнав, что я Пушкина перевожу, меня спрашивают – то с насмешкой, то с сочувствием: «Поэзия – вещь прекрасная, а кто квартплату за вас платить будет? Пушкин, что ли?» Многие удивляются, когда я отвечаю не шутя, что именно Пушкин. Потому что они думают так же, как и тот тележурналист, недавно с сомнением спросивший у меня: «Да разве актуален Пушкин сегодня?»

Нас мало избранных, счастливцев праздных,
Пренебрегающих презренной пользой,
Единого прекрасного жрецов…

Не хочется опускаться до рассуждений об «актуальности» вечной красоты, особенно перед теми, кому нужна лишь польза да прибыль во всем. Хочется сказать о другом. О том, что Пушкин – по-пифагорейски целитель, ведь пифагорейцы (как раз жрецы Единого Прекрасного) лечили больных не только зельями, а стихами, веря в целительную силу молитвенной поэзии. Но скажу, чем еще Пушкин «актуален»: Пушкин – Евангелие в стихах, духовное противоядие от окружающей нас пошлости и уныния. И Пушкин особенно нужен нам, «интеллигентам», так как он лечит самую неизлечимую болезнь интеллигентности – пессимизм.

«Суета сует, сказал Екклесиаст, суета сует – все суета!» (Еккл. 1: 2).

Екклесиаст выражает то, что мы современным языком определяем как депрессия. Трагедия жуткая, когда мы не видим смысла в жизни. Древнейшее стихотворение мира, найденное при раскопках города Ур в Месопотамии, тому свидетель:

Несчастный современный человек!
Таскается один-одинешенек
По шумным улицам грязного города,
Голова у него раскалывается от едкой боли.
Он уже не слышит голос бога своего,
Поющего ему в тишине.

Несчастный современный человек – 5 тысяч лет тому назад! Что-нибудь изменилось? Только хуже стало! Из Шумерии духовному страдальцу уже прямая дорога через миллениумы, через того же Екклесиаста до ада Макбета Шекспира:

Мы дни за днями шепчем: «Завтра, завтра».
Так тихими шагами жизнь ползет
К последней недописанной странице.
Оказывается, что все «вчера»
Нам сзади освещали путь к могиле.
Конец, конец, огарок догорел!
Жизнь – только тень, она – актер на сцене.
Сыграл свой час, побегал, пошумел –
И был таков. Жизнь – сказка в пересказе
Глупца. Она полна трескучих слов
И ничего не значит.

Примерно к такому мучительному заключению приходит весь современный театр. Беккет, О’Нил, Жироду, Йонеско, Уильямс, Миллер, Ортон, Вампилов, Мэмет, Фо… Все они – гении пессимизма, все, как Сартр, доказывают как раз то, что и Блок нам объявил:

Ночь, улица, фонарь, аптека,
Бессмысленный и тусклый свет.

Живи еще хоть четверть века –
Все будет так. Исхода нет.

И обреченный Мандельштам нам передал грустный (хоть певучий) привет из Шумерии:

Я скажу тебе с последней прямотой:
Все лишь бредни, шерри-бренди, ангел мой.

Уже в преддверии XXI века, жестоко отвергая даже мимолетное утешение поэзии, унылый гений современного британского театра Гарольд Пинтер злорадствовал с насмешкой: «Убери этот едкий бренди! Он смердит современной литературой» (из его пьесы «Измена»).

Понятно, почему у народа «брэнд» высокой литературы в целом падает. Народ духовно голодает при общественном перерождении веры в цинизм, надежды – в уныние и тепла любви – в «cool» равнодушие. Когда художников сменили «продюсеры» и эстетику сменили «рейтинги», само собой вино поэзии и музыки превращается в духовную «кока-колу», ибо мысли только о «цене» обесценивают искусство. Как амазонские бабочки в «Красной книге», духовность и тонкость редеют, а плодятся, как вирусы, пошлость и наглость. Все это мы чувствуем и… увы! видите, я тоже жалуюсь. К скоро ожидаемому концу обитаемого света мы все давным-давно готовы.

Но все-таки грех нам бессвязно «ныть», когда жизнь у нас одна! Пушкин заметил: «Говорят, что несчастье – хорошая школа. Может быть, но счастье – лучший университет». Физика почти доказала уже, что мысль – материальна. «В начале было Слово». Искусство сотворяет – а не только отражает мир. Лермонтов писал:

И жизнь, как посмотришь с холодным вниманьем вокруг,
Такая пустая и глупая шутка.

Но нельзя смотреть на жизнь только «с холодным вниманием вокруг», не то мы сами охолодим нашу жизнь. (Мне иногда думается, что весь феномен глобального потепления – последствие не только выхлопов углекислого газа и метана, но и плод духовного похолодания. Быть может, продолжение всей нашей жизни на планете Земля истинно зависит от возможности нашего скорейшего перехода от «мудрости» разумной депрессии к «глупости» искреннего сердечного тепла и веры.) Нужно, как Пушкин, смотреть на жизнь с теплым вниманием вокруг:

Вся комната янтарным блеском
Озарена! Веселым треском
Трещит затопленная печь…

В VIII главе «Евгения Онегина» герой, удрученный холодностью Татьяны, вдруг начинает читать:

И что ж? Глаза его читали,
Но мысли были далеко;
Мечты, желания, печали
Теснились в душу глубоко.
Он меж печатными строками
Читал духовными глазами
Другие строки. В них-то он
Был совершенно углублен.

Призвание художника – учить нас видеть духовными глазами, понимать не только умом, а душой. Иначе:

Пока не требует поэта
К священной жертве Аполлон,
В заботах суетного света
Он малодушно погружен.

Ныне в заботах «суетного света» про священное призвание искусства, конечно, забыто. Угождая самым низменным вкусам, продюсеры современных «шоу» и «блокбастеров» кино и ТВ чувствуют себя вынужденными ограничивать безвкусицу и святотатство лишь только бюджетом. Они думают: к чему духовность, когда «время – деньги», когда якобы нам нужны лишь шок да шик и негласное кредо делового и политического мира: «не пойман – не вор»? Ответ словами Пушкина: «Цель искусства – не какая-то польза, а созидание прекрасного…»

«Правда» обыденной жизни, быта, «фактов» и «новостей» – это всего лишь майя (иллюзия), как понималось уже в древних санскритских ведах. Над правдой есть Истина. А Истина в вере, в надежде, в любви.

Пушкин это понимал. Поэтому даже его холод греет:

Мороз и солнце; день чудесный!
Еще ты дремлешь, друг прелестный, –
Пора, красавица, проснись!
Открой сомкнуты негой взоры,
Навстречу северной Авроры
Звездою севера явись!

В Пушкине уникально сочетается несказанное тепло его «всемирной отзывчивости русской души» (словами Достоевского) с восхитительной свободой мысли просвещенного западного интеллектуала. «Я по совести исполнил долг историка: я изыскивал истину с усердием и изучал ее без криводушия, не стараясь льстить ни силе, ни модному образу мыслей».

Не дорого ценю я громкие права,
От коих не одна кружится голова.
Я не ропщу о том, что отказали боги
Мне в сладкой участи оспоривать налоги
Или мешать царям друг с другом воевать;
И мало горя мне, свободно ли печать
Морочит олухов иль чуткая цензура
В журнальных замыслах стесняет балагура.
Все это, видите ль, слова, слова, слова.
Иные, лучшие мне дороги права;
Иная, лучшая потребна мне свобода:
Зависеть от властей, зависеть от народа –
Не все ли нам равно? Бог с ними.

«Иная, лучшая свобода» Пушкина равно пугает и радикалов, и консерваторов. Они ведь вечно между собой борются беспощадно «за правду». А Пушкину дороже милосердие, дороже Истина, поэтому «Бог с ними»…

Никому
Отчета не давать, себе лишь самому
Служить и угождать; для власти, для ливреи
Не гнуть ни совести, ни помыслов, ни шеи;
По прихоти своей скитаться здесь и там,
Дивясь божественным природы красотам
И пред созданьями искусств и вдохновенья
Трепеща радостно в восторгах умиленья.
– Вот счастье! вот права…

Конечно, Пушкин прекрасно понимал трагизм жизни. Он же сказал: «Боже! Как грустна наша Россия!» И все-таки Пушкин остался светлым гением.

Ты, солнце святое, гори!
Как эта лампада бледнеет
Пред ясным восходом зари,
Так ложная мудрость мерцает и тлеет
Пред солнцем бессмертным ума.
Да здравствует солнце, да скроется тьма!

Екклесиаст учил, что «во многой мудрости много печали; и кто умножает познания, умножает скорбь». А Пушкин – мудрец даже в шаловливости своей, доказывая нам порой, что жизнь слишком важна, чтобы ее принимать всерьез. Ибо самый страшный из всех грехов – гордыня. У Пушкина тот, кто по жизни модный «всезнайка»-пессимист, вечно пронизанный цинизмом, холодом и равнодушием, – не кто иной, как демон.

В те дни, когда мне были новы
Все впечатленья бытия –
И взоры дев, и шум дубровы,
И ночью пенье соловья, –
Когда возвышенные чувства,
Свобода, слава и любовь
И вдохновенные искусства
Так сильно волновали кровь, –
Часы надежд и наслаждений
Тоской внезапной осеня,
Тогда какой-то злобный гений
Стал тайно навещать меня.
Печальны были наши встречи:
Его улыбка, чудный взгляд,
Его язвительные речи
Вливали в душу хладный яд.
Неистощимой клеветою
Он провиденье искушал;
Он звал прекрасное мечтою;
Он вдохновенье презирал;
Не верил он любви, свободе;
На жизнь насмешливо глядел –
И ничего во всей природе
Благословить он не хотел.

Пушкин, напротив, пропитан верой божественного наследия, дерзнул даже молиться:

Владыко дней моих! дух праздности унылой,
Любоначалия, змеи сокрытой сей,
И празднословия не дай душе моей.
Но дай мне зреть мои, о Боже, прегрешенья,
Да брат мой от меня не примет осужденья,
И дух смирения, терпения, любви
И целомудрия мне в сердце оживи.

Вот чем Пушкин «актуален». Вот почему в каждом из нас должен сохраниться наш живой Пушкин, чтобы каждый из нас мог в себе хранить тайную, истинную свободу, повторяя себе:

Нет, весь я не умру – душа в заветной лире
Мой прах переживет и тленья убежит.
И славен буду я, доколь в подлунном мире
Жив будет хоть один пиит.

Потомок арапов, роман со шпионкой, смерть от белой головы… Александр Сергеевич и сам немало сделал для того, чтобы его биография походила на легенду. «Вокруг света» разобрался, правда ли, что…

Пушкин, правнук африканца, выглядел как мулат


Портрет А.С. Пушкина. Орест Кипренский. Холст, масло. 1827

На самом деле

Нет
Хотя поэт «неполиткорректно» назвал себя «потомком негров безобразным», внешность Пушкина была вполне европеоидной. Жена его друга, Вера Нащокина, писала о поэте: «Невысок ростом, шатен, с сильно вьющимися волосами, с голубыми глазами…» Два самых известных прижизненных портрета Пушкина, созданные Василием Тропининым и Орестом Кипренским, свидетельствуют о том же. В детстве Александр Сергеевич и вовсе был чуть ли не блондином. В стихотворении «Мой портрет», которое Пушкин написал в 14 лет, есть строки: «У меня свежий цвет лица, русые (blonds) волосы и кудрявая голова».

Пушкин вел свой род от карфагенского полководца Ганнибала


Ганнибал. Франческо Бартолоцци. Гравюра на меди с античной геммы

На самом деле

Нет
Прадед Пушкина по линии матери, «арап Петра Великого» Абрам Ганнибал — эфиоп знатного рода, подростком попавший в Россию. Африканец получил имя Петр Петрович Петров, но предпочитал зваться Абрамом. Не ранее 1723 года он стал подписываться фамилией Ганнибал — по мнению писателя Владимира Набокова, изучавшего родословную Пушкина, в память об африканском стратеге III–II веков до н. э. А в «Немецкой биографии» Абрама, составленной его зятем Адамом Роткирхом, уже утверждалось, будто арап Петра — прямой потомок полководца, что, как выразился Набоков, «конечно же, чушь».

Первые стихи Пушкин писал на французском языке


А.С. Пушкин на акте в лицее 8 января 1815 года. Илья Репин. Холст, масло. 1911

На самом деле

Да
Старшая сестра поэта Ольга вспоминала, что Александр еще до поступления в лицей, лет в 10–12, сочинял стихотворения и даже пьесы на французском по примеру отца и дяди.

Пушкин Написал скабрезную поэму «Лука Мудищев»

На самом деле

Нет
Стиль анонимной поэмы заметно уступает в изяществе языку даже самых фривольных произведений Пушкина. Вероятным автором «Луки…» чаще называли Ивана Баркова, служившего секретарем у Михаила Ломоносова и писавшего «срамные оды», но тоже напрасно: некоторые реалии, упомянутые в поэме, относятся ко времени, когда этого сочинителя уже не было в живых. По третьей версии, «Луку Мудищева» мог сложить еще один «поэт-хулиган» — дядя Александра Сергеевича, Василий Пушкин, однако убедительных доказательств этому не найдено.

Пушкин воевал


Вид на Эрзурум. Артур Уиллмор. Гравюра. 1878

На самом деле

Да
По крайней мере, пытался. Приехав на Кавказ в 1829 году, во время Русско-турецкой войны, поэт в ходе путешествия присоединился к действующей армии, где служил его брат Лев. Уже на следующий день Александру Сергеевичу роли наблюдателя показалось мало. По свидетельству его товарища, поэт, услыхав выстрелы, вскочил на коня и рванулся навстречу турецкому отряду, атаковавшему русские передовые цепи. К счастью, подоспела кавалерия, и турки отступили. Поэт не успокоился и после этого участвовал в набегах русских на турецкие части.

У Пушкина был роман с агентом Третьего отделения


Каролина Собаньская. Рисунок Александра Пушкина. 1820-е годы

На самом деле

Да
С полькой Каролиной Собаньской поэт познакомился в 1821 году. Сохранились черновики его страстных писем к этой женщине, ей через девять лет после знакомства Александр Сергеевич посвятил стихотворение «Что в имени тебе моем?..». Каролина долгие годы была любовницей графа Ивана де Витта, который шпионил за декабристами и Пушкиным. Знавший Собаньскую мемуарист Филипп Вигель сообщал, что возлюбленная служила графу секретарем, строчила по его просьбе доносы, а «потом из барышей и поступила она в число жандармских агентов». Сохранились письма первых лиц Российской империи, подтверждающие агентурную работу Каролины в царстве Польском.

Пушкина от ареста по делу декабристов спас заяц

На самом деле

Не совсем
По легенде, за пару дней до восстания декабристов Пушкин, находившийся в ссылке в Михайловском, нелегально выехал в Петербург, но заяц перебежал ему дорогу, что считалось дурной приметой, и суеверный поэт повернул назад. В 2000 году близ Михайловского зайцу поставили памятник: если бы не он, Пушкин наверняка вышел бы с друзьями на Сенатскую площадь, был бы арестован, сослан в Сибирь, а то и казнен. Однако друг поэта Сергей Соболевский писал, что заяц перебежал дорогу не на пути в столицу, а когда Пушкин ходил попрощаться с соседями. Вернувшись, поэт еще собирался в Петербург, но занемог слуга, а в воротах усадьбы встретился поп (еще одна скверная примета), и только после этого Пушкин решил остаться. Соседка поэта Мария Осипова сообщала, что он встретил зайца (причем три раза) и священника, но выехать в столицу Пушкин, по ее словам, пытался уже после восстания.

Гадалка предсказала поэту опасность, подстерегающую его на 37-м году жизни

На самом деле

Да
В 1819 году Пушкин посетил известную петербургскую ворожею, услугами которой пользовался сам царь, — Шарлотту (Александру) Кирхгоф. Пророчество поэт пересказал нескольким друзьям, в том числе Соболевскому, который передавал слова гадалки так: «…проживет долго, если на 37-м году возраста не случится с ним какой беды от белой лошади, или белой головы, или белого человека». Жорж Дантес, смертельно ранивший поэта на дуэли, был блондином.

Пушкин ревновал жену к Николаю I

Портрет Натальи Пушкиной. Александр Брюллов. 1831–1832 годы.
Портрет императора Николая I. Вильгельм Голике. 1843

На самом деле

Вероятно
У Натали Пушкиной было много воздыхателей (которых она часто обсуждала с мужем), и самым опасным из мужчин, оказывавших ей знаки внимания, был император. Отказать венценосному ловеласу решилась бы не всякая женщина. В письмах поэт неоднократно предупреждал юную супругу: не кокетничай с царем. «Патент на звание рогоносца», из-за которого Пушкин, придя в ярость, в первый раз вызвал на дуэль Дантеса, содержал намек на роман супруги поэта с самодержцем.

Масон Дантес подстроил гибель Пушкина по поручению ордена

Дуэль Александра Пушкина с Жоржем Дантесом. Адриан Волков. Холст, масло. 1869

На самом деле

Нет
В начале XIX века в Российской империи была повальная мода на масонство. В ложах состояли многие родственники Пушкина, включая отца и дядю, друзья поэта, преподаватели и соученики в лицее. Сам Пушкин в 1821-м вступил в кишиневскую ложу «Овидий», не просуществовавшую и года. Современные конспирологи видят в дуэли с Дантесом хитроумную операцию по устранению масонами бывшего «брата», игнорируя личные обстоятельства участников этой истории. Итальянский славист Серена Витале опубликовала частные письма Дантеса, свидетельствующие, что страсть француза к жене Пушкина, ставшая в конечном счете причиной рокового поединка, была совершенно искренней, но роман с Натали не входил в планы офицера.

Дантес не был убит Пушкиным на дуэли, потому что надел под сюртук «бронежилет»

На самом деле

Нет
Некоторые пушкинисты предполагали, что барон Геккерн специально добился для Дантеса отсрочки поединка на две недели, чтобы успеть приобрести кольчугу, другие заявляли, будто дуэлянт каким-то непостижимым образом спрятал под сюртуком кирасу… Исследователь Игорь Стрежнев выяснил, что легенду о панцире, заказанном для противника Пушкина у архангельских оружейников, запустил в литературных кругах в 1930-е годы насмешливый скептик, поэт Владимир Жилкин. На самом деле для дворянина пушкинского времени подобные уловки на дуэлях были просто немыслимы.

23.05.2019, 19:22

23 мая 2019 года в Псковском государственном университете состоялась Международная научно-практическая конференция «Пушкин и литературный процесс» в рамках XXXIX Международных Ганзейских дней Нового времени.

Идейным вдохновителем и душой Пушкинской конференции была и остается доктор филологических наук, профессор, заведующий кафедрой литературы (1992 – 2018 гг.) Наталья Вершинина, которая после продолжительной болезни ушла из жизни 18 мая 2019 года. Участники конференции почтили память Натальи Леонидовны минутой молчания, а доцент кафедры литературы, кандидат филологических наук и координатор конференции Нина Цветкова представила участникам доклад профессора Вершининой, который Наталья Леонидовна подготовила, надеясь, что сможет принять в ней участие.

Конференция проводится в третий раз и в 2019 году приурочена к празднованию 220-ой годовщины со дня рождения Александра Сергеевича Пушкина. В конференции приняли участие пушкиноведы Москвы, Санкт-Петербурга, Риги, Твери, Ростова-на-Дону, Саранска, а также исследователи творчества А.С. Пушкина из Псковского государственного университета, в котором отношение к великому поэту остается трепетным и знаковым: большинство сотрудников кафедры литературы – последователи Пушкинской научной школы, основанной профессором Е.А. Майминым.

На открытии конференции с приветственным словом выступили первый заместитель председателя комитета по образованию Псковской области Геннадий Барышников и декан факультета русской филологии и иностранных языков Галина Маслова. После пленарного заседания участники продолжили работу в четырех секциях: «Изучение творчества Пушкина», «Пушкин в контексте мировой культуры», «Пушкин в школьном и вузовском преподавании», «Студенты – Пушкину».

Управление информационной политики и связей с общественностью

Теги: учёныеПсковГУ, конференцииПсковГУ

[ad01]

Рубрики: Разное

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *