Наш национальный миф

— Валентин Семенович, сейчас Пушкина читают мало — и это, конечно, плохо. Но неужели в XIX веке его читали больше? Какая часть населения Российской империи была знакома с творчеством Пушкина?

— Думаю, очень небольшая. Пушкина читали немногие, по причине неграмотности большинства жителей России. Но все же именно образованная часть населения всегда определяла вектор культурного развития всего народа. И потом, как это ни странно, имя Пушкина было тогда популярным даже в среде людей малограмотных и совершенно незнакомых с его творчеством.

— Интересно, каким же образом возникала эта популярность?

— Самым парадоксальным и даже сказочным. Вплоть до существования целого ряда мифов о Пушкине. Была статья А. А. Анненковой «Пушкин в простонародном сознании», в ней были собраны воедино сведения из разных источников.

Оказывается, среди неграмотных людей в России бытовали различные слухи о Пушкине как о народном герое. По одной версии, именно он посоветовал царю освободить крестьян, поскольку царь его очень почитал и прислушивался к его мнению. Еще один вариант этого же мифа гласил, что Пушкин умер не на дуэли, а… в темнице, закованный в цепи за то, что стремился опять же — освободить крепостных крестьян.

Были совершенно сказочные истории о том, что Пушкин живет в глухом лесу и иногда выходит на опушку, где поет свои то ли стихи, то ли песни. Такой вот образ поющего лешего. Но другие слухи гласили, что Пушкин вовсе не леший, а совсем наоборот — святой, Божий угодник.

Люди могли не знать «Евгения Онегина» и «Бориса Годунова», но имя Пушкина было им известно и дорого. Каким образом происходило такое знакомство, можно представить себе на примере одного из произведений замечательного собирателя русского северного фольклора Бориса Шергина. Он жил одно время среди неграмотных поморов и целую зиму 1934-1935 годов читал и объяснял им произведения Пушкина, а после собирал и записывал их впечатления. Получился потрясающий сказ «Пинежский Пушкин», перед которым хочется просто умолкнуть с благоговением. Эти необразованные люди сразу почувствовали сердцем, что Пушкин — это родное, свое. И, кстати, в этом сказе Пушкин снова предстает в образе народного героя, который наряду с прочими подвигами еще и со Змеем Горынычем борется.

Так что количественно людей, читавших Пушкина, было в Российской империи немного, но вот дух пушкинской поэзии проникал даже в самые дремучие и безграмотные слои русского народа.

— Но в советское время, в эпоху всеобщей грамотности, ситуация, наверное, изменилась?

— Кинорежиссер Андрон Кончаловский в одной из телепередач как-то рассказывал о любопытном социологическом исследовании той поры. Французским крестьянам и советским колхозникам были заданы два одинаковых вопроса: во-первых — как делают самогон? И во-вторых — кто самый главный поэт их народа?

Ответы русских были просты и очевидны: с самогоном — понятно, без комментариев, а вот главный поэт — Пушкин.

А у французов главного поэта нации определить не получилось. Хотя с самогоном там все оказалось в полном порядке и даже, наверное, похлеще, чем у нас. Но вот на второй вопрос внятного ответа так и не прозвучало.

Поэтому я всегда говорю, что Пушкин — это наш национальный миф. Миф не как сказка, а как средоточие важнейших национальных ценностей и смыслов. Как говорит мой друг, выдающийся филолог Юрий Чумаков: факт — это то, что бывает «когда», а миф — то, что «всегда».

Пушкин, безусловно, — то, что всегда, то есть — миф. Но сейчас этот миф подвергается серьезному испытанию. Все, что сейчас происходит с пушкинским наследием, да и со всей русской культурой — это жесткое испытание нашего национального духа. Устоим ли мы перед нашествием американизированных стандартов и идеалов жизни, которые нам глубоко чужды в своей основе? Дай Бог…

На мой взгляд, американским культурным «символом веры» является произведение «Унесенные ветром» — как роман, так и кинофильм, где очаровательная главная героиня Скарлетт О’Хара в кульминационный момент клянется сделать все, чтобы никогда больше не голодать. Я уже писал, что это твердое плебейское кредо. Потому что Америка по духу своему — плебейская страна, такова ее история, так она сформировалась, и глупо было бы с этим спорить.

У нас тоже есть свое национальное кредо, но совсем иное — «Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать». Это и народное, и аристократическое кредо, поскольку оно предполагает ответственность высшего порядка за все, что ты делаешь. И если бы неграмотный русский крестьянин умел так же, как Пушкин, выражать свои мысли и чувства, думаю, он сказал бы нечто подобное.

— Но это в прошлом, а что сейчас? Вспомните — в XX веке Пушкина то сбрасывали с корабля современности, то чуть ли не канонизировали, объявляли «нашим всем», видели в нем то революционера номер один, то светоч Православия. К чему же в итоге мы пришли? Чем стал Пушкин для наших современников?

— Да, футуристы в начале XX века предложили «сбросить Пушкина с корабля современности», но ведь в то время пытались сбросить не одного только Пушкина. Тогда был период общего культурного слома. И Пушкин появился в этой формуле не просто как поэт, но как некий символ традиции, которую нужно отбросить, потому что она мешает обществу двигаться вперед, к светлому будущему.

А сегодня ни с каких кораблей никого не сбрасывают. Просто бытует мнение, что Пушкин устарел и не отвечает запросам и чаяниям сегодняшнего читателя. Причем так думают люди уже не очень грамотные и плохо знающие творчество Александра Сергеевича. Я помню, как еще в 1999 году, когда Россия отмечала юбилей поэта, один из телеведущих высказался: «Как говорил Пушкин, все мы вышли из гоголевской “Шинели“». Хотя это слова Федора Михайловича Достоевского. В том же юбилейном году московские улицы были украшены многочисленными растяжками с наиболее известными цитатами пушкинских стихотворений. На одной из них можно было прочесть: «…Средь шумного бала, случайно…». Конечно, очень поэтичная фраза, есть в ней некая недосказанность, глубина… Но самое главное — подпись: А.С. Пушкин! Что тут скажешь? Строка из знаменитейшего романса на стихи А.К. Толстого каким-то странным образом оказалась приписана пушкинскому перу — и ни у кого это не вызвало особого возмущения! А сейчас в связи с циклом передач о поэме «Евгений Онегин», который я делал на телевидении, мне довелось узнать мнение одного из сотрудников редакции канала: «Онегинский текст тяжело слушать». Подчеркиваю — это было сказано человеком, работающим на телеканале «Культура». На таком печальном фоне разговоры о том, что Пушкин устарел, звучат как симптом тяжкой духовной болезни всего нашего общества, теряющего связь со своими культурными корнями.

Пушкина не сбрасывают сегодня с корабля современности, его просто отодвигают от себя в сторону, как нечто бесполезное, по принципу: «Да, конечно, Пушкин это — прекрасно, но сейчас другое время, и современный человек вполне может без этого обойтись». Более того, мне даже приходилось выслушивать вопросы типа: »А нужно ли вообще сегодня преподавать классическую литературу в школах?». Я считаю, что для нашей культуры это уже в каком-то смысле эсхатологическая ситуация.

Тогда — прощай, Россия…

Фото Замира Усманова/ТАСС

— К вопросу о преподавании Пушкина в школе. Я хорошо помню, как мы проходили «Евгения Онегина» в восьмом классе по принципу — прочитал и забыл. В пятнадцать лет человек просто не готов адекватно воспринять такое серьезное произведение, нет у него еще ни достаточного жизненного опыта, ни культурного багажа. Как нужно преподавать школьникам Пушкина, не рискуя оттолкнуть их от его поэзии на всю оставшуюся жизнь?

— Конечно, девятиклассникам преподавать «Евгения Онегина» бессмысленно. Это произведение для более взрослых читателей. А в пятнадцать лет, на мой взгляд, прекрасно будут восприняты «Дубровский», «Капитанская дочка»… Даже «Повести Белкина» в восьмом классе будут уместны просто как занятные сюжетные истории, написанные прекрасным языком. Всей их глубины школьники, конечно, понять не смогут, потому что даже филологи с «Повестями Белкина» до сих пор не могут до конца разобраться. Но язык — это такая стихия, войдя в которую, непременно меняешься сам. И это очень важно именно для подростков.

А вот в старших классах преподавание серьезных произведений Пушкина, да и вообще русской классики должно быть преобладающим. Конечно, нужно преподавать и шедевры литературы XX столетия, это бесспорно. Но если мы потеряем традиции преемственности классической русской литературы, если наследие великих авторов XIX века будет сложено в сундук и благополучно забыто, тогда — прощай, Россия. Тогда наша традиционная ментальность буквально за два поколения изменится настолько, что это будет уже совсем другая страна. Которая мне, честно говоря, малоинтересна.

Именно в языке заложен, если можно так выразиться, некий генетический код русской культуры, само понятие «русскости». Ведь ни в одном европейском языке нет слова, которое в полной мере соответствовало бы русскому понятию «совесть». Есть conscientia, франц. conscience, итал. coscienza, англ. conscience, нем. Gewissen, но все эти слова образованы из корня, обозначающего знание, все это слова, в точном смысле соответствующие русскому слову «сознание». И в древнегреческом языке нет слова «совесть». Есть даже специальная работа крупнейшего отечественного филолога-античника Виктора Ноевича Ярхо, которая так и называется «Была ли у древних греков совесть?», где он очень убедительно доказывает, что это понятие в древнегреческой литературе отсутствует. Там есть понятие стыда перед окружающими, то, что у В.И. Даля определено словами «слыть, слава».

В русской же классической литературе понятие совести является ключевым и наиглавнейшим для понимания и изображения русского характера. Недаром Достоевский писал, что даже когда русский человек безобразничает, он все равно помнит, что безобразничает. В классических произведениях русской литературы есть некая иерархия ценностей, вертикальное измерение бытия. А сейчас эта вертикаль и в жизни, и в культуре упразднена. Остаются одни горизонтальные связи. На этом принципе основан весь постмодернизм, где все произведения расположены на одной плоскости и отделены друг от друга лишь расстоянием, а не иерархией. Вот пример: покойный Дмитрий Александрович Пригов, пусть земля ему будет пухом, переложил по-своему «Евгения Онегина» путем употребления двух слов — «безумный» и «неземной». Вместо всех пушкинских эпитетов он вставлял эти свои «безумный» или «неземной», в зависимости от ритмической структуры стихотворения. И почему-то считал это большим своим художественным достижением, он им очень гордился.

Поэтому, повторюсь, состояние отечественной культуры сегодня представляется мне весьма и весьма плачевным. Остается лишь верить в истину слов Чаадаева о том, что русский народ не принадлежит к нациям, которые развиваются по нормальной человеческой логике. Наше развитие происходит по верховной логике Провидения. Кто знает, может быть, пройдет время, и все еще изменится, несмотря на нынешние печальные обстоятельства. Просто очень жаль, что современные русские мальчики и девочки, такие умные, талантливые, свободные, могут лишить себя этого бесценного сокровища — классической русской литературы, которую наше поколение сумело сохранить и пронести сквозь все ужасы истории XX века.

Мне не Пушкина сейчас жалко. Безумно жалко людей, которые растут и живут без него. Потому что они теряют такие ценности, без которых человеку очень трудно оставаться человеком.

Уроки афеизма, или «поэт православного народа»

— А теперь я задам вопрос, который сейчас вызывает множество споров, в том числе и в церковной среде. Был ли Пушкин верующим человеком?

— Я скажу так: до определенного момента он считал себя неверующим, потому что его так воспитали — французская литература, Вольтер, Дидро… В Лицее их, конечно, водили в церковь, к исповеди и причастию, но все равно это было скорее для проформы. Лицейские методики воспитания и преподавания были во многом основаны на идеях французского Просвещения. И в идеологическом плане юный Пушкин был скорее атеистом, чем верующим. Но посмотрите его стихотворение «Безверие», написанное им в 1817 году для экзамена. Как он там описывает духовные страдания неверующего человека! Совершенно очевидно, что в этом лирическом стихотворении Пушкин изливает собственные переживания.

Напрасно в пышности свободной простоты
Природы перед ним открыты красоты;
Напрасно вкруг себя печальный взор он водит:
Ум ищет божества, а сердце не находит.

Придумать такое нельзя, это искренняя печаль человеческого сердца, лишенного веры. Конечно, это была всего лишь заданная на экзамене тема — неверие. Но если содержание этого стихотворения изложить несколько иным образом, то получилась бы прекрасная церковная проповедь. И все же он продолжает считать себя неверующим. Даже в 1824 году, когда он уже работает над «Борисом Годуновым» — который написан так, что и малейшего сомнения не возникает в том, что это произведение принадлежит перу глубоко верующего православного человека — даже тогда он пишет в письме Кюхельбекеру:

«…читая Шекспира и библию, святый дух иногда мне по сердцу, но предпочитаю Гёте и Шекспира. — Ты хочешь знать, что я делаю — пишу пестрые строфы романтической поэмы — и беру уроки чистого афеизма. Здесь англичанин, глухой философ*, единственный умный афей, которого я еще встретил. Он исписал листов 1000, чтобы доказать qu’il ne peut exister d’être intelligent Créateur et régulateur**, мимоходом уничтожая слабые доказательства бессмертия души. Система не столь утешительная, как обыкновенно думают, но, к несчастию, более всего правдоподобная».

То есть Пушкин соглашается с тем, что, скорее всего, Бога нет, но считает это ужасным фактом, который ему совершенно не нравится. И в то же время он пишет «Бориса», в котором описывает русскую историю так, как она не могла бы идти, если бы Бога не было.

После «Бориса Годунова» он меняет свои политические пристрастия. Пушкин становится спокойным монархистом, без всяких крайностей и истерик. Или, как потом скажет о нем Вяземский, — либеральным консерватором. И тогда же он обнаруживает, что все-таки верит в Бога. Пушкин понимал очень тонкое различие между личностью человека и его душой. Эти понятия часто сливают воедино, но Пушкин знал, что они — различны. Это тот самый случай, о котором Тертуллиан говорил, что душа человека по самой природе своей — христианка. Душа Пушкина всегда была христианкой, просто он до поры не знал этого или не хотел признавать. А потом — чем дальше, тем больше в нем начинает проявляться вера: «Борис Годунов», «Медный всадник», «Анжело» — откровенно христианские по духу произведения. Стихотворение «Странник» — потрясающей силы свидетельство веры. Это перевод английского автора Джона Буньяна, протестанта, но ничего специфически протестантского в пушкинском переводе нет:

…Познай мой жребий злобный:

Я осужден на смерть и позван в суд загробный — И вот о чем крушусь: к суду я не готов,
И смерть меня страшит.

Ну, и последний его цикл 1836 года, где «Отцы-пустынники и жены непорочны…» — переложение молитвы преподобного Ефрема Сирина, и перевод сонета об Иуде итальянского поэта Франческо Джанни «Как с древа сорвался предатель-ученик»… Здесь уже совершенно ясно, что все эти стихи написаны глубоко верующим человеком, они так и называются — Евангельский цикл.

И в то же время Пушкин не был человеком церковным. В храм он ходил редко и даже писал жене, которая была весьма набожна: «Помню, как ты молилась на коленях… Я не молитвенник, так хоть ты помолись за меня». Вера была в его сердце, но жил он очень по-разному. Понимаете, быть поэтом — это ведь очень тяжелая доля. Это — стихия, которая может унести человека куда-то даже вопреки его воле и желанию… Поэтому, когда я слышу разговоры о том, что Пушкин был православным поэтом, я всегда возражаю — нет, он им не был. Православный поэт — Хомяков, потому что он выражает в своих стихах православную идеологию. А Пушкин — поэт православного народа. Чувствуете разницу?

Он выражает в своих стихах душу православного народа, но не декларирует и не призывает… Нет, он, конечно, прекрасно знал Писание, читал и перечитывал Евангелие, пробовал писать о преподобном Савве Сторожевском, была у него рецензия на «Словарь о святых», причем написанная таким слогом, что можно подумать, будто это принадлежит перу умудренного жизнью старца. У Пушкина был интерес к духовной стороне жизни Церкви, но он не выпячивал его, все таилось у него внутри, было скрыто от посторонних взоров.

Но когда он умирал, раненный на дуэли, и велел позвать священника, то батюшка из ближайшей церкви, принимавший у Александра Сергеевича исповедь, вышел от него и сказал: «Я себе желал бы такой кончины». Так потрясла священника глубина покаяния Пушкина.

А то, что Александр Сергеевич на смертном одре простил Дантеса, покусившегося на честь его жены, лишившего его репутации в обществе да и самой жизни — это говорит о христианстве Пушкина гораздо больше, чем любые устные и письменные свидетельства. Когда Данзас сказал ему, что собирается вызвать Дантеса на дуэль, уже умирающий в страшных мучениях Пушкин твердо сказал ему: «Нет, мир. Мир…». Он простил своего убийцу. Я считаю, это — проявление высочайшего христианского духа, который таким вот образом открылся в Пушкине за несколько минут до смерти.

И вообще, это ведь еще Гоголь писал: «Говорить о вере брата твоего во Христе — дело страшное». Поэтому я всегда стараюсь очень осторожно высказываться о религиозных чувствах других людей. Их сердца видит Господь, а мы можем лишь строить какие-то предположения. Только чего они стоят?..

Валентин Семенович НЕПОМНЯЩИЙ родился в 1934 году в Ленинграде. Окончил филологический факультет МГУ. Писатель, доктор филологических наук, зав. сектором изучения жизни и творчества А.С. Пушкина и председатель Пушкинской комиссии Института мировой литературы РАН. Автор книг «Поэзия и судьба» и «Пушкин. Русская картина мира» (за которую он получил в 2001 году Государственную премию Российской Федерации), а также множества публикаций о Пушкине (первая вышла в 1962 году).

«Россия обязана Пушкину…»

10 февраля (29 января – по старому стилю) – день памяти Александра Сергеевича Пушкина. Готовясь к этой печальной дате, редакция «Ключика» решила обратиться к трудам двух замечательных авторов: Александра Васильевича Никитенко и Валентина Семёновича Непомнящего.

Александр Васильевич Никитенко – человек удивительной биографии: крепостной, домашний учитель, студент, журналист, историк литературы, цензор, чиновник Министерства народного просвещения, дослужившийся до тайного советника, профессор Петербургского университета и действительный член Академии наук. Он был очевидцем тех дней, когда Россия прощалась с поэтом. Об этом А. В. Никитенко написал в своём дневнике, отрывки из которого предлагаем вам прочитать.

1 февраля 1837 года

«Похороны Пушкина. Это были действительно народные похороны. Всё, что сколько-нибудь читает и мыслит в Петербурге, – всё стеклось к церкви, где отпевали поэта. Это происходило в Конюшенной. Площадь была усеяна экипажами и публикою, но среди последней – ни одного тулупа или зипуна. Церковь была наполнена знатью. Весь дипломатический корпус присутствовал. Впускали в церковь только тех, которые были в мундирах или с билетом. На всех лицах лежала печаль – по крайней мере наружная. Возле меня стояли: барон Розен, В. И. Карлгоф, Кукольник и Плетнёв. Я прощался с Пушкиным: «И был странен тихий мир его чела». Впрочем, лицо уже значительно изменилось: его успело коснуться разрушение. Мы вышли из церкви с Кукольником.

– Утешительно по крайней мере, что мы всё-таки подвинулись вперед, – сказал он, указывая на толпу, пришедшую поклониться праху одного из лучших своих сынов.

Ободовский (Платон) упал ко мне на грудь, рыдая как дитя.

Тут же, по обыкновению, были и нелепейшие распоряжения. Народ обманули: сказали, что Пушкина будут отпевать в Исаакиевском соборе, – так было означено и на билетах, а между тем тело было из квартиры вынесено ночью, тайком, и поставлено в Конюшенной церкви. В университете получено строгое предписание, чтобы профессора не отлучались от своих кафедр и студенты присутствовали бы на лекциях. Я не удержался и выразил попечителю своё прискорбие по этому поводу. Русские не могут оплакивать своего согражданина, сделавшего им честь своим существованием! Иностранцы приходили поклониться поэту в гробу, а профессорам университета и русскому юношеству это воспрещено. Они тайком, как воры, должны были прокрадываться к нему.

Попечитель мне сказал, что студентам лучше не быть на похоронах: они могли бы собраться в корпорации, нести гроб Пушкина – могли бы «пересолить», как он выразился. Греч получил строгий выговор от Бенкендорфа за слова, напечатанные в «Северной пчеле»: «Россия обязана Пушкину благодарностью за 22-летние заслуги его на поприще словесности».

Краевский, редактор «Литературных прибавлений к «Русскому инвалиду», тоже имел неприятности за несколько строк, напечатанных в похвалу поэту.

Я получил приказание вымарать совсем несколько таких же строк, назначавшихся для «Библиотеки для чтения». И все это делалось среди всеобщего участия к умершему, среди всеобщего глубокого сожаления. Боялись – но чего?

Церемония кончилась в половине первого. Я поехал на лекцию. Но вместо очередной лекции я читал студентам о заслугах Пушкина. Будь что будет!

12 февраля 1837 года

…До меня дошли из верных источников сведения о послед-них минутах Пушкина. Он умер честно, как человек. Как только пуля впилась ему во внутренности, он понял, что это поцелуй смерти. Он не стонал, а когда доктор Даль ему это посоветовал, отвечал:

– Ужели нельзя превозмочь этого вздора? К тому же мои стоны встревожили бы жену.

Беспрестанно спрашивал он у Даля: «Скоро ли смерть?» И очень спокойно, без всякого жеманства, опровергал его, когда тот предлагал ему обычные утешения. За несколько минут до смерти он попросил приподнять себя и перевернуть на другой бок.

– Жизнь кончена, – сказал он.

– Что такое? – спросил Даль, не расслышав.

– Жизнь кончена, – повторил Пушкин, – мне тяжело дышать.

За этими словами ему стало легко, ибо он перестал дышать. Жизнь окончилась; погас огонь на алтаре. Пушкин хорошо умер.

Дня через три после отпевания Пушкина, увезли тайком его в деревню. Жена моя возвращалась из Могилёва и на одной станции неподалеку от Петербурга увидела простую телегу, на телеге солому, под соломой гроб, обёрнутый рогожею. Три жандарма суетились на почтовом дворе, хлопотали о том, чтобы скорее перепрячь курьерских лошадей и скакать дальше с гробом…

30 марта 1837 года

…Сегодня держал крепкий бой с председателем цензурного комитета, князем Дондуковым-Корсаковым, за сочинения Пушкина, цензором которых я назначен. Государь велел, чтобы они были изданы под наблюдением министра. Последний растолковал это так, что и все доселе уже напечатанные сочинения поэта надо опять строго рассматривать. Из этого следует, что не должно жалеть наших красных чернил.

Вся Россия знает наизусть сочинения Пушкина, которые выдержали несколько изданий и все напечатаны с высочайшего соизволения. Не значит ли это обратить особенное внимание публики на те места, которые будут выпущены: она вознегодует и тем усерднее станет твердить их наизусть.

Я в комитете говорил целую речь против этой меры и сильно оспаривал князя, который всё ссылался на высочайшее повеление, истолкованное министром. Само собой разумеется, что официальная победа не за мной осталась. Но я как честный человек должен был подать мой голос в защиту здравого смысла.

31 марта 1837 года

Жуковский мне объявил приятную новость: государь велел напечатать уже изданные сочинения Пушкина без всяких изменений. Это сделано по ходатайству Жуковского…»

P.S. Покажите эту публикацию родителям и учителям, ведь раньше у них не было возможности познакомиться с трудами А. В. Никитенко. В 20 веке они издавались всего дважды: в 1904-м и 1955 – 1956 годах. В 21 столетии их тоже напечатали, но мизерным тиражом – всего 2 тысячи экземпляров.

Наш национальный миф

Валентин Семёнович НЕПОМНЯЩИЙ родился в 1934 году в Ленинграде. Окончил филологический факультет МГУ. Писатель, доктор филологических наук, заведующий сектором изучения жизни и творчества А. С. Пушкина и председатель Пушкинской комиссии Института мировой литературы Российской Академии наук. Автор книг «Поэзия и судьба» и «Пушкин. Русская картина мира» (за которую он получил в 2001 году Государственную премию Российской Федерации), а также множества публикаций о Пушкине (первая вышла в 1962 году).

Теперь вместе со взрослыми прочтите фрагмент из интервью В. С. Непомнящего, которое он дал столичному журналу «Фома». К сожалению, и это серьёзное издание выходит небольшим тиражом, а между тем пушкиновед Непомнящий рассказал об удивительном явлении 19 века, связанном с нашим национальным гением.

– Валентин Семёнович , сейчас Пушкина читают мало – и это, конечно, плохо. Но неужели в 19 веке его читали больше? Какая часть населения Российской империи была знакома с творчеством Пушкина?

– Думаю, очень небольшая. Пушкина читали немногие, по причине неграмотности большинства жителей России. Но всё же именно образованная часть населения всегда определяла вектор культурного развития всего народа. И потом, как это ни странно, имя Пушкина было тогда популярным даже в среде людей малограмотных и совершенно незнакомых с его творчеством.

– Интересно, каким же образом возникала эта популярность?

– Самым парадоксальным и даже сказочным. Вплоть до существования целого ряда мифов о Пушкине. Была статья А. А. Анненковой «Пушкин в простонародном сознании», в ней были собраны воедино сведения из разных источников. Оказывается, среди неграмотных людей в России бытовали различные слухи о Пушкине как о народном герое. По одной версии, именно он посоветовал царю освободить крестьян, поскольку царь его очень почитал и прислушивался к его мнению. Ещё один вариант этого же мифа гласил, что Пушкин умер не на дуэли, а… в темнице, закованный в цепи за то, что стремился опять же – освободить крепостных крестьян.

Были совершенно сказочные истории о том, что Пушкин живет в глухом лесу и иногда выходит на опушку, где поёт свои то ли стихи, то ли песни. Такой вот образ поющего лешего. Но другие слухи гласили, что Пушкин вовсе не леший, а совсем наоборот – святой, Божий угодник.

Люди могли не знать «Евгения Онегина» и «Бориса Годунова», но имя Пушкина было им известно и дорого. Каким образом происходило такое знакомство, можно представить себе на примере одного из произведений замечательного собирателя русского северного фольклора Бориса Шергина. Он жил одно время среди неграмотных поморов и целую зиму 1934 – 1935 годов читал и объяснял им произведения Пушкина, а после собирал и записывал их впечатления. Получился потрясающий сказ «Пинежский Пушкин», перед которым хочется просто умолкнуть с благоговением. Эти необразованные люди сразу почувствовали сердцем, что Пушкин – это родное, своё. И, кстати, в этом сказе Пушкин снова предстаёт в образе народного героя, который, наряду с прочими подвигами, ещё и со Змеем Горынычем борется. Так что количественно людей, читавших Пушкина, было в Российской империи немного, но вот дух пушкинской поэзии проникал в самые дремучие и безграмотные слои русского народа…

ЗАДАНИЕ

Александра Пушкина художники начали рисовать, когда он был ещё ребёнком. И до сих пор графиков, живописцев и скульпторов волнует образ человека, сделавшего из русского языка чудо.

Мы предлагаем вам, дорогие ребята, перечислить художников, которые в своём творчестве обратились к образу Пушкина. Авторы самых длинных и верных списков (можно с комментариями) получат в подарок книгу «Имя предков моих», в которой подробно рассказывается о родственниках Пушкина, живших на Липецкой земле.

В. А. Тропинин. А. С. Пушкин. 1827.

Е. Е. Моисеенко. Памяти поэта. 1985.

Н. П. Ульянов. Пушкин в кабинете. Эскиз. 1930-е гг.

А. А. Пластов. Пушкин в Болдине. 1949.

В. В. Фаворская. Из серии «Детство Пушкина». 1950-е гг.

В. А. Серов. Пушкин в парке. 1899.

Изложение,наш Пушкин национальный мир

НАШ ПУШКИН — Национальный МИР

Сейчас Пушкина читают мало — и это, конечно, плохо. Но неужели в XIX веке его читали больше? Пушкина читали немногие по причине неграмотности большинства жителей России. Но все же именно образованная часть населения всегда определяла вектор культурного развития всего народа. И потом, имя Пушкина было тогда популярным даже в среде людей малограмотных и вовсе не знакомых с его творчеством.

Популярность эта возникла сказочным образом, появился ряд «мифов о Пушкине». Среди неграмотных людей в России бытовали слухи о Пушкине как о народном герое. Говорили, что именно он посоветовал царю освободить крестьян, поскольку царь прислушивался к его мнению. По второй версии, Пушкин умер не на дуэли, а… в темнице, закованный в цепи за стремление освободить крепостных крестьян. Были и совершенно сказочные истории о том, что Пушкин живет в глухом лесу и иногда выходит на опушку, где поет свои то ли стихи, то ли песни. Такой вот образ поющего лешего. Но другие слухи гласили, что Пушкин не леший, а наоборот — Божий угодник.

В советское время, в эпоху всеобщей грамотности, ситуация, разумеется, изменилась. Французским крестьянам и советским колхозникам был задан вопрос: кто самый главный поэтих народа. Ответы русских были просты и очевидны: главный поэт — Пушкин. А у французов главного поэта нации определить не получилось. Поэтому я всегда говорю, что Пушкин — это наш национальный миф. Миф не как сказка, а как сосредоточение важнейших национальных ценностей и смыслов.

Сейчас бытует мнение, что Пушкин устарел и не отвечает чаяниям современного читателя. Причем так думают люди, плохо знающие творчество Александра Сергеевича.

Очень жаль, что современные мальчики и девочки, такие умные, талантливые, могут лишить себя этого бесценного дара — классической русской литературы, которую наше поколение сумело сохранить и пронести сквозь все ужасы истории XX века.

Мне не Пушкина сейчас жалко. Безумно жалко людей, которые растут и живут без него. Потому что они теряют такие ценности, без которых человеку очень трудно оставаться человеком.

Доктор филологических наук. Главный научный сотрудник.

Зав. группой изучения творчества А. С. Пушкина Отдела русской классической литературы ИМЛИ РАН

1952–1957 гг. — учеба в МГУ им. Ломоносова (филологический факультет, отделение классической филологии).

С 1988 г. Работает в ИМЛИ РАН.

Председатель Пушкинской комиссии ИМЛИ РАН (с 1988 г.). Руководит заседаниями Пушкинской комиссии ИМЛИ РАН — постоянно действующей Пушкинской конференции в Москве (с 1888 г. по сие время более 250 заседаний).

В 1999 г. защитил диссертацию в форме научного доклада на соискание уч. ст. д.ф.н. «Феномен Пушкина как научная проблема. К методологии историко-литературного изучения».

Участник многочисленный конференций и коллоквиумов, среди которых:

Международная конференция «Пушкин и мир в преддверии III тысячелетия» (ИМЛИ РАН, 1999 г.);

Международная конференция «Универсальность Пушкина» (Фонд К.Аденауэра, Кёльн, 1999 г.);

Международный коллоквиум (Париж, Институт Славянских исследований, Сорбонна).

Руководитель гранта РГНФ » “Собрание сочинений А. С. Пушкина”, размещенных в хронологическом порядке» (с 1996 г. по сие время).

На протяжении 40 лет читает лекции и курсы лекций о Пушкине в вузах и школах; публичные лекции и курсы публичных лекций о Пушкине в культурных центрах и театрах Москвы, Нижнего Новгорода, Пскова и др. городах России.

Имеет награды: Медаль «К 60-летию победы в Великой Отечественной войне»; «К 850-летию Москвы»; «Медаль Пушкина» (1999 г.). Лауреат Государственной премии России 2000 г.

Основные публикации

1. Двадцать строк. Пушкин в последние годы жизни и стихотворение «Я памятник себе воздвиг нерукотворный». «Вопросы литературы», 1965, № 4.

2.Зачем мы читаем Пушкина. Ответ проф. Д. Д. Благому. — «Вопросы литературы», 1966, № 7.

3. О «маленьких трагедиях», предисловие в кн.: А. С. Пушкин. Маленькие трагедии. М., 1967.

4. «Сила взрыва». О пушкинском слове и русской народной поэзии. — «Литература в школе», 1971, № 3.

5. Заметки о сказках Пушкина. — «Вопросы литературы», 1972, № 4.

6. К творческой эволюции Пушкина в 30-е годы. — «Вопросы литературы», 1973, № 11.

7. «Собирайтесь иногда читать мой свиток верный». О некоторых современных толкованиях Пушкина. — «Новый мир», 1974, № 6.

8. «Наименее понятый жанр». О духовных истоках драматургии Пушкина — «Театр», 1974, № 6.

9. «Пушкин» — Большая Советская Энциклопедия, т. 21, 1976.

10. Ранние пушкинские штудии Анны Ахматовой, Комментарий к публикации В. Лукницкой. — «Вопросы литературы», 1978, № 1.

11. Молодой пушкинист Анна Ахматова. — «Вопросы литературы», 1978, № 1.

12. Предназначение. — «Новый мир», 1979, № 6.

13. «Начало большого стихотворения». «Евгений Онегин» в творческой биографии Пушкина. Опыт анализа первой главы. — «Вопросы литературы», 1982, № 6.

14. Театр Пушкина. — «Октябрь», 1983, № 6.

15. Судьба одного стихотворения (о послании «В Сибирь») — «Вопросы литературы», 1984, № 6.

16. «Пророк». Художественный мир Пушкина и современность. — «Новый мир», 1987, № 1.

17. Сетования и надежды. О современных направлениях в пушкиноведении: вопросы методологии. — «Вопросы литературы», 1989, № 4.

18. «Новые русские сказки». — В кн.: А. С. Пушкин. Сказки, М., 1991.

19. Лирика Пушкина. Цикл статей. — «Литература в школе», 1994, 1995.

20. О Пушкине и его художественном мире. — «Литература в школе», 1996, № 1.

21. Удерживающий теперь. Феномен Пушкина и исторический жребий России. К проблеме целостной концепции русской культуры. — «Новый мир», 1996, № 5; в кн.: «Пушкин и современная культура», М., 1997; в новой редакции — «Московский пушкинист», вып. III, 1997.

22. Из заметок составителя… — в кн.: “Моцарт и Сальери”, трагедия Пушкина. Движение во времени», М., 1997.

23. Новый тип издания: Собрание сочинений, размещенных в хронологическом порядке. — «Вестник РГНФ», 1997, № 2.

24. Из заметок о лирике Пушкина. 1. Время в его поэтике. 2. Три сонета и вокруг них. — «Московский пушкинист», вып. IV, 1997.

25. Христианство Пушкина, легенды и действительность — в кн.: Ежегодная богословская конференция православного Свято-Тихоновского Богословского Института. М., 1997.

26. Пушкин: проблема целостности подхода и категория контекста. — «Вестник РГНФ», 1999, № 1.

27. Книга, обращенная к нам. «Евгений Онегин» как проблемный роман. — «Москва», 1999, № 12.

28. Пушкин «духовными глазами». Послесловие в кн.: «Дар. Русские священники о Пушкине», М., 1999.

29. «Да укрепимся», Послесловие к кн.: «Речи о Пушкине 1880–1960-х гг.». М., 1999.

30. Поэзия и судьба. Статьи и заметки о Пушкине. М., 1983.

31. Поэзия и судьба. Над страницами духовной биографии Пушкина. М., 1987.

32. Поэзия и судьба. Книга о Пушкине. М., 1999.

33. Пушкин. Русская картина мира. М., 1999.

34. Да ведают потомки православных. Пушкин. Россия. Мы. М., 2001.

35. Лирика Пушкина как духовная биография. М., 2001.

36. Пушкин. Избранные работы 1960-х гг. В 2-х книгах. М., 2001.

Телефон (домашний) 678-18-44

Электронный адрес — ИМЛИ РАН

Пушкинист Валентин Непомнящий: «Невыносимо видеть плебеизацию русской культуры»

Валентин Семёнович Непомнящий (род. 1934) — советский и российский литературовед-пушкинист. В 1963—1992 гг. работал редактором в журнале «Вопросы литературы», с 1992 г. старший научный сотрудник Института мировой литературы РАН. Доктор филологических наук. Председатель Пушкинской комиссии ИМЛИ РАН (с 1988 г.). Лауреат Государственной премии России (2000). Специалист по творчеству А.С. Пушкина, автор книг «Поэзия и судьба. Статьи и заметки о Пушкине» (1983, дополненное издание 1987), «Пушкин. Русская картина мира» (1999), «Да ведают потомки православных. Пушкин. Россия. Мы» (2001), «На фоне Пушкина» (2014). Ниже размещен текст интервью Валентина Непомнящего, которое он дал в 2009 году корреспонденту «Российской газеты» Валерию Выжутовичу.

— Пушкинская комиссия что из себя представляет?
— Пушкинская комиссия ИМЛИ — это неформальное подразделение при нашем институте, которое по существу — постоянно действующая Пушкинская конференция в Москве. Притом не собственно московская, но общероссийская и международная. Докладчики приезжают к нам из разных городов мира. Существует комиссия вот уже 20 лет, и на ней сделано и обсуждено около 300 докладов (часть напечатана в наших институтских сборниках «Московский пушкинист»).
— Вот я шел сейчас к вам и в вестибюле ИМЛИ увидел объявление: «Заседание Пушкинской комиссии. Слово «Бог» в «Капитанской дочке». Неужели в творчестве Пушкина что-то еще осталось неизученным? Неужели еще возможны открытия?
— А как же! Вот, например, после упомянутого вами доклада с его простодушным названием завязался интереснейший разговор не только о России XVIII века, но и о русской ментальности вообще, а ведь как это важно сегодня! Да, конечно, неясен целый ряд подробностей биографии Пушкина, неизвестны какие-то письма его и к нему, а все это может иметь отношение к самому главному — его творчеству. Но фактология — такая вещь, которая никогда не может быть прощупана «до конца». И вот одна из самых мучительных для нас проблем — датировка многих пушкинских текстов, порой очень важных. Это мучительная работа, потому что мы в ИМЛИ составляем новое, совершенно небывалое Собрание сочинений Пушкина: в нем произведения размещаются не так, будто в хранилище на полках (лирика отдельно, поэмы отдельно, проза, драмы и пр. — все по отдельности), а в том хронологическом порядке, в каком произведения создавались. В результате творчество Пушкина, его путь предстанут как живой процесс, словно идущий на наших глазах, и это позволит ответить на множество вопросов, многое по-новому понять.
— А есть ли в пушкинистике вечные вопросы?
— Настоящая, великая литература только и занимается «вечными вопросами» (они же — «детские вопросы»): что такое жизнь, смерть, добро, зло, любовь, наконец, главное: что такое человек. Проблема человека, проблема соотношения в нем предназначения и реального его существования — вещь бездонная. Валерий Брюсов сказал, что Пушкин похож на реку с необычайно прозрачной водой, сквозь которую дно кажется совсем близким, а на самом деле там страшная глубина. Простота Пушкина и есть его бездонность; и главная его тема — именно проблема человека. Возьмите хоть стихотворение «Я вас любил…», написанное самыми простыми словами, хоть поэму «Медный всадник», вещь, изученную вроде бы вдоль и поперек; там такая бездна, такое сплетение смыслов…
— Проблематика «Медного всадника» действительно многослойна. И на каждом витке российской истории что-то в этой поэме приобретает для современников особую актуальность, а что-то отступает на второй план. Вот, скажем, сегодня нас может интересовать, как Пушкин относился к петровским преобразованиям. Из «Медного всадника» это можно понять?
— Можно. Пушкин сознавал величие Петра и со временем хотел написать его историю. Мало того, сам государь заказал ему такой труд. И Пушкин очень увлекся темой, буквально вцепился в нее. В одном из писем он сообщает: «Скопляю матерьялы — привожу в порядок — и вдруг вылью медный памятник, которого нельзя будет перетаскивать с одного конца города на другой, с площади на площадь, из переулка в переулок». Но чем дальше он углублялся в историю Петра, тем страшнее ему становилось. И вылился медный памятник, но совершенно иной. Вылился «Медный всадник» — очень страшная вещь. В ней величие Петра — такое величие, которое сверхчеловечно, может быть, даже внечеловечно. Медного всадника никуда не «перетаскивают» — он сам скачет, чтобы раздавить человека (хотя происходит это не наяву, а в помутневшем разуме Евгения). Понимая величие царя-реформатора, Пушкин в то же время понимал, что этот «первый большевик» (так скажет потом М. Волошин) решил Россию, что называется, через коленку переломить, силой «поменять менталитет» народа (о чем нынче мечтают некоторые наши деятели). Было немало толкований «идеи» этой поэмы: «власть и народ», торжество «общего» над «частным» и т.д. Но есть еще один смысл, на сегодня, по-моему, самый актуальный, а именно — страшная «обратная» сторона того, что называется цивилизацией, каковая призвана вроде бы улучшать условия существования человека, но при этом самого-то человека уродует, изничтожая в нем человеческое.
— Еще один сегодняшний вопрос: Пушкин был либералом в европейском значении этого слова?
— Ну, это вещь общеизвестная. Пушкин с молодости был воспитан в духе западного рационализма, просвещения, вольтерьянства, атеизма и т.п. И в этой духовной атмосфере он чувствовал себя как рыба в воде. Но вот его стихотворение «Безверие», написанное в 1817 году по экзаменационному заданию (требовалось описать, как несчастен неверующий человек, или обличить его), с такой искренностью передает муки безверия, что переведи его в прозу, немного поменяй строй речи, и получится прекрасная церковная проповедь.
— Дружба Пушкина с декабристами — тоже свидетельство его либеральных воззрений?
— Да нет, дружба у него всегда основывалась только на человеческих симпатиях, идеология тут была ни при чем. Просто и он, и они воспитывались в одном духе — либеральном. Но ему было свойственно много и независимо думать. И вот, живя в Михайловском, среди народа, с декабристами он начал расходиться во мнениях очень скоро — нисколько не жертвуя при этом чувством дружбы. А после «Бориса Годунова», оконченного в 1825 году, как раз к 7 ноября (правда, по старому стилю), он уже монархист. Но не «кондовый»: просто он утвердился в том, что монархия — оптимальный для России способ правления. «Демократическую» Америку Пушкин презирал. Вяземский называл его «либеральным консерватором».
— Вы тоже, насколько я понимаю, завязали с либерализмом.
— Да я, в сущности, либералом никогда и не был. Был обычный советский человек. Родители — совершенно советские люди, так сказать, «честные коммунисты». Отец в сорок первом ушел добровольцем на фронт, мама долгие годы была секретарем парторганизации. В конце пятидесятых я окончил классическое отделение филфака МГУ (греческий, латынь), а работать стал в фабричной многотиражке, куда меня устроил отец-журналист. В то время, после смерти Сталина и ХХ съезда партии, в среде думающей интеллигенции распространялось мнение, что «порядочные люди должны идти в партию». И когда мне начальство фабрики велело вступать в партию (как «работнику идеологического фронта»), я, не задумываясь, пошел. Потом оказался в «Литературной газете», в литературной среде, много думал о том, что происходит в литературе, в стране, и во мне рос какой-то протест. И постепенно я стал воспринимать свою «партийность» с тоской, будто не в своей тарелке сижу, будто у меня путы на ногах…
— А кончилось тем, что вас из партии исключили.
— Да, в 68-м году. За письмо в защиту Гинзбурга и Галанскова, выпустивших «Белую книгу» о «процессе Синявского и Даниэля».
— Это знаменитое письмо — ваших рук дело?
— Моих. До этого мне не раз предлагали подписать письма протеста, но они мне все не нравились.
— Чем же?
— А вот этим своим либерально-крикливым, истеричным тоном, дурным вкусом. Но я же был и всерьез возмущен тем, что людей много месяцев противозаконно держат в заключении. В общем, я сел и написал свое письмо — спокойное, я бы сказал толерантное, основанное только на публикациях нашей прессы, а не на сообщениях «вражеских голосов». И под этим письмом подписались двадцать пять человек — от Паустовского и Каверина до Максимова и Войновича, его потом так и стали называть «писательским». А вот Юрий Карякин отказался подписать: «Знаешь, если либералы придут к власти, они во многом будут похлеще, чем большевики», — как в воду глядел… Ну, так или иначе, это спокойное письмо вызвало в «верхах» самую отчаянную злобу. Меня быстро взяли за шиворот и протащили по всем ступенькам лестницы допросов, дознаний, угроз…
— Вами занимался КГБ или это было партийное разбирательство?
— Партийное. Была даже должность такая — партследователь. Началось с разговора в редакции журнала «Вопросы литературы», где я в ту пору работал. Ну а дальше райком, горком, обком… я тогда насчитал двенадцать или пятнадцать разных ступенек. Но я стоял, как вкопанный в землю столб.
— Вас потом с работы не погнали?
— Представьте себе, нет. Главным редактором «Вопросов литературы» был Виталий Михайлович Озеров — писатель и критик насквозь партийный, но человек очень порядочный. Он меня просто понизил в должности: я был завотделом, а сделался младшим редактором. И вместо 230 рублей стал получать 110. И кроме того, мне на год запретили выступать по радио, публиковаться в печатных изданиях. Плюс к тому я лишился возможности издать книгу о сказках Пушкина. И за это я благодарю Бога. Потому что если бы книга вышла в том виде, в каком была написана в 68-м году, мне потом было бы стыдно.
— Неужто образы Попа и его работника Балды там трактовались с классовых позиций?
— Да нет, такого у меня быть не могло. Там было много хорошего, прочувствованного, верного, но в целом я тогда, видно, до темы не дорос, до настоящей глубины не достал. Позже я эту книжку написал заново, теперь она считается одной из лучших на эту тему: я даже слышал ее определение как «классической» — во как!
— Где-то вы сказали, что ваш метод исследования пушкинской поэзии включает в себя, помимо прочего, еще и публичное чтение стихов. Объясните, почему вам без этого трудно обходиться.
— Дело не в публичности. Мне для понимания пушкинских строк требуется их произнесение, a не просто чтение глазами. Стихи — идеальное проявление языка. А русский язык — самый гибкий, самый выразительный. У нас огромную роль играет интонационная музыка. Причем музыка не только в фоническом значении, но и в смысловом. И это всегда меня пленяло в русском языке. Тут большую роль сыграла моя мама, которая мне читала «Медного всадника» на ночь. Я с пяти лет помню эту поэму наизусть. Так вот, в самой музыке стиха таится смысл. Я как-то размышлял над стихотворением «Послание в Сибирь» («Во глубине сибирских руд…»). И вдруг последнюю строчку я прочел не так, как ее обычно читают. Не «и братья меч вам отдадут», а — «и братья меч вам отдадут». Отдадут — значит, вернут обратно то, что взяли. А что было взято у декабристов? У них отняли шпаги и сломали. Их лишили чести дворянской. У них отобрали дворянство. И вот оказалось, что стихотворение это — не революционная прокламация, как считалось, а намек на возможную в будущем амнистию, надежду на которую Пушкин вынес из своего разговора с Николаем I после возвращения из ссылки. В результате получилась большая статья «История одного послания». Или вот «Евгений Онегин». Его невозможно понять по-настоящему, читая глазами. Там половина смысла — в интонации, а ее подсказывает чуткому уху сам пушкинский стих.
— Впервые ваше имя широко прогремело в 1965 году. Известность вам принесла статья «Двадцать строк». С подзаголовком: «Пушкин в последние годы жизни и стихотворение «Я памятник себе воздвиг нерукотворный». Скажите, чем эта статья так зацепила тогдашнюю читательскую публику?
— Статья была молодая, романтическая, задиристая, со скрытыми шпильками на тему отношения власти к писателям, да еще с дуновениями неосознанной религиозности. А главное — Пушкин был в ней не «классик»-идол, а живой и страдающий человек. В ней же возникло и зерно моего метода: через одно произведение «просматривается» едва ли не весь Пушкин — его жизнь, большой контекст его творчества.
— В те времена литературоведческая статья могла стать бестселлером. Сильнейшее влияние на умы производили, к примеру, «новомирские» публикации Владимира Лакшина о русских классиках. Потому что в произведениях Пушкина, Толстого, Чехова автор «вычитывал» и проклятые вопросы современной жизни, и делал это остро, с публицистическим темпераментом. Такое литературоведение ныне отошло в область предания. Как думаете, почему?
— Думаю, потому, что и сама литература перестала быть тем, чем она раньше была, когда учила мыслить и страдать. Теперь ей отведена роль служанки, источника развлечений. Я не раз напоминал, что по программе Геббельса покоренным народам полагалось только развлекательное искусство. Культура как духовное возделывание человеческой души (культура по-латыни и есть «возделывание») теперь прислуживает цивилизации — устроению удобств житейского быта. Это страшней, чем всякие преследования и запреты. Начальника, цензора можно было иногда обойти, обмануть, можно было найти другой способ высказаться; а деньги — это такой цензор, которого не обойдешь и не обманешь. Это счастье, что среди большевиков попадались люди, выросшие на великой классике XIX века, на прежней системе ценностей, — может, благодаря этому вся русская литература не была запрещена, как был запрещен Достоевский. Если бы это случилось, еще неизвестно, как и чем закончилась бы Великая Отечественная война. Ведь дух нашего народа формировался и укреплялся Пушкиным, Лермонтовым, Толстым, Гоголем, Тургеневым…
— А может, это хорошо, что литература у нас наконец перестала быть общественной кафедрой? Общественной кафедрой литература, так же как и театр, становится только в условиях несвободы. Так, наверное, стоит порадоваться тому, что литература в России теперь не больше, чем литература, поэт — не больше, чем поэт?
— Чему тут радоваться? Для других стран такое положение литературы, может, и не беда; для России это национальная катастрофа. Русская литература по природе своей была проповедником высоких человеческих идеалов, а мы такие люди, что, вдохновляясь высоким идеалом, можем совершать чудеса. А под знаменем рынка… Помню, как в начале девяностых русскую литературу обвиняли во всех наших бедах. Она, мол, виновата в революции, виновата во всем… Появилось ироническое определение: «так называемая великая русская литература». А обращенные к Толстому знаменитые слова Тургенева «великий писатель Земли Русской» были остроумно заменены на ВПЗР. Под знаменем «деидеологизации» (помню, с каким трудом Борис Николаевич Ельцин выговаривал это слово) рыночные понятия стали активно внедряться в массовое сознание, диктовать идеи и идеалы, и в конце концов сам рынок превратился в идеологию, а культура-служение — в культуру-обслугу.
— Вы считаете, рыночная идеология чужда русскому сознанию, отторгается им?
— Надо различать рынок как орудие житейского устроения и рынок как идеологию: это совсем разные вещи. Рынок как орудие был всегда, это и из евангельских притч ясно: Христос пользовался в них примерами рыночных отношений. Еда необходима для жизнедеятельности человека, но если на интересах еды построить все человеческие отношения, они перестанут быть человеческими, превратятся в животные. Примерно то же и с рынком. Когда выгода, прибыль становятся основой идеологии, определяют систему ценностей общества, общество превращается в стадо — либо дикое, хищное, либо тупо-конформистское. Рынок в России был всегда (советское время — случай особый): без обмена услугами общество немыслимо. Но рынок никогда не был у нас точкой отсчета человеческих ценностей. Вспомним А.Н. Островского, одного из современнейших сейчас классиков: во всех этих его толстосумах и хищниках, в глубине души каждого рано или поздно обнаруживается человек. А тема денег… Она в нашей литературе присутствовала, но почти всегда — с оттенком какой-то душевной тяжести, трагизма и… я бы сказал, стыдноватости, что ли… Ведь наша иерархия ценностей складывалась веками как именно духовная, и за века это устоялось. У нас духовное выше материального.
У нас идеалы выше интересов. У нас нравственность выше прагматики. У нас совесть выше корысти. Эти очень простые вещи всегда были краеугольными камнями русского сознания. Другое дело, что русский человек в своих реальных проявлениях мог быть ужасен, но при этом он понимал, что ужасен. Как сказал Достоевский: русский человек много безобразничает, но он всегда знает, что именно безобразничает. То есть знает границу между добром и злом и не путает первое со вторым. Мы в своих поступках гораздо хуже своей системы ценностей, но она — лучшая в мире. Центральный пункт западного (в первую очередь американского) мировоззрения — улучшение «качества жизни»: как жить еще лучше. Для нас всегда было важно не «как жить», а «для чего жить», в чем смысл моей жизни. Это ставит нас в тяжелое положение: идеалы Руси всегда были, по словам Д.С. Лихачева, «слишком высоки», порой осознавались как недостижимые — от этого русский человек и пил, и безобразничал. Но эти же идеалы создали нас как великую нацию, которая ни на кого не похожа, которая не раз то удивляла, то возмущала, то восхищала весь мир. Когда много лет назад в Гватемалу после огромного стихийного бедствия съехались спасатели из разных стран, большинство их с наступлением пяти или шести часов застегивали рукава и шли отдыхать: рабочий день был кончен. А наши продолжали работать дотемна. Наши идеалы породили и неслыханного величия культуру, в том числе литературу, которую Томас Манн назвал «святой». А теперь вся система наших ценностей выворачивается наизнанку.
— Вам некомфортно в нынешней культурной ситуации?
— Я живу в чужом времени. И порой у меня, как писал Пушкин жене, «кровь в желчь превращается». Потому что невыносимо видеть плебеизацию русской культуры, которая, включая и народную культуру, всегда была внутренне аристократична. Недаром Бунин говорил, что русский мужик всегда чем-то похож на дворянина, а русский барин на мужика. Но вот недавно один деятель литературы изрек: «Народ — понятие мифологическое». Что-то подобное я уже слышал в девяностых годах, когда кто-то из приглашенных на радио философов заявил: «Истинность и ценность — понятия мифологические. На самом деле существуют лишь цели и способы их достижения». Чисто животная «философия». В такой атмосфере не может родиться ничто великое, в том числе в литературе. Людей настойчиво приучают к глянцевой мерзости, которой переполнены все ларьки, киоски, магазины, и неглянцевой тоже.
— Вы думаете, кто-то осознанно и целенаправленно истребляет в народе тягу к разумному, доброму, вечному?
— Скажу честно — не знаю. Просто, думаю, это делают люди с другим кругозором, с совсем иными представлениями о ценностях, о добре и зле. Одним словом — «прагматики», то есть те, для кого главная «ценность» — выгода, и поскорее. Но Россия — страна Пушкина, Гоголя, Гончарова, Достоевского, Платонова, Белова, Солженицына, Твардовского, Астафьева, — не может жить «прагматикой», истинность и ценность для нее не мифологические понятия. Но сегодня ей усердно навязывают «прагматическую» идеологию. Посмотрите на так называемую «реформу образования» с ее тупой, издевательской лотереей ЕГЭ вместо экзамена, с введением «болонской системы», в которой основательность и широта образования приносятся в жертву узкой специализации, наконец — с самым чудовищным: с выведением русской литературы из категории базовых предметов. Последнее — повторю еще и еще раз — это крупнейшее преступление против народа, против каждого человека, особенно молодого, убийственный удар по нашему менталитету, по нашей системе ценностей, по России, по ее будущему. Ведь свойство «прагматиков» — не уметь и не желать видеть дальше своего носа. И если «реформа образования» в таком ее виде осуществится, через три-четыре десятка лет в России появится другое население. Оно будет состоять из грамотных потребителей, прагматичных невежд и талантливых бандитов. Это будет уже другая страна: Россия, из которой вынули душу. Вот что сейчас не дает мне покоя.
Отсюда
Вы также можете подписаться на мои страницы:
— в фейсбуке: https://www.facebook.com/podosokorskiy
— в твиттере: https://twitter.com/podosokorsky
— в контакте: http://vk.com/podosokorskiy
— в инстаграм: https://www.instagram.com/podosokorsky/
— в телеграм: http://telegram.me/podosokorsky

03:17 pm — Как говорил Пушкин
Услышать, увы, нельзя, но представить можно.
Сто-двести лет назад в русском языке было аристократическое произношение, в лингвистике оно называется «старшая московская норма». Можно послушать аудиозаписи графа Льва Толстого – вот там как раз она. Основные отличия от младшей московской нормы (речь образованных москвичей последних 50 лет) – в примерах. Все сильно упрощаю, конечно.
– Мягкие шипящие – Дождь – дожди , позже
– Твердые окончания в прилагательных – Высокий , тихий
– «Ы» вместо «а» после шипящих – Шаги , жакет , лошадей
– Твердые «к», «г», «х» в суффиксах глаголов – Подскакивает , подпрыгивает
– «Шн» вместо «чн» – Булочная , горничная
– Мягкие согласные перед мягкими – Дверь , зверь , четверг
– «Ю» вместо «я» в глаголах – Гонят , пилят
– Твердое «с» в глаголах – Боюсь , призналась
– «Х» вместо «к/г» в словах «Бог» , «когти» , «ногти» , «Господи» .
Любопытно, что у старшей московской нормы есть исторический локус – речь жителей района так называемой Собачьей площадки (это примерно около кинотеатра Октябрь на Новом Арбате), а также кодифицирующий институт – Малый театр в Москве.
UPD. Поясню, что эта норма была образцовой не только для Москвы, а для всего русского языка. Императоры, двор и Пушкин, жившие в Питере, говорили в 19 в. именно так. Об этом есть классическая книга М.В.Панова «История русского литературного произношения».
FB
Добавлю несколько слов от себя. В Малом театре это произношение можно было услышать еще лет двадцать назад у «актеров старой школы» – Царев, Анненков, Любезнов, Гоголева и др. Элементы произношения присутствовали в спортивных репортажах Николая Озерова и даже – как ни странно! – у Никиты Михалкова.
Ну, а произношение «дощ» можно услышать до сих пор у дикторов телевидения, которые получали профессию не на месячных коммерческих курсах J И последнее: как отметил один из комментаторов, «У Высоцкого почти во всех песнях слышатся все перечисленные в посте «устаревшие» нормы, особенно в песнях от лица московских народных персонажей. Есть и еще одна исчезающая норма: ударения на предлог с уводом ударения с основного слова (как когда-то говорили пошлИ пО грибы, пО воду, нА реку) «Мне хтой-то нАплечи повис, Валюха крикнул — берегис! Валюха крикнул берегис, но было позна.»

Почему говорят, что «Пушкин — наше всё»? В чём грандиозность его вклада в русскую культуру, что позволяет так о нём говорить?

Никита Евдокимов 45 4 года назад Digital marketing, CEO «PrLab»

На самом деле, стоит начать с того, кому принадлежит эта фраза. Она была впервые введена известным литературным и театральным критиком, поэтом и переводчиком того времени — Аполлоном Григорьевым в сочинении «Взгляд на русскую литературу со смерти Пушкина»:

«А Пушкин — наше всё: Пушкин представитель всего нашего душевного, особенного, такого, что останется нашим душевным, особенным после всех столкновений с чужими, с другими мирами.»

Творчество Пушкина проложило дорогу Гоголю, Тургеневу, Толстому и Чехову. В результате русская культура сделалась ведущим голосом, к которому вынужден был прислушаться весь культурный мир. Достаточно прочитать воспоминания этих великих писателей о А.С.Пушкине.

Пушкин блестяще проявил себя во всех тогда известных литературных жанрах. Он и создал стилистическое разнообразие русской художественной литературной речи.

Пушкин завершил длительную эволюцию литературного языка, используя все достижения русских писателей XVIII — начала XIX века в области русского литературного языка и стилистики, совершенствуя все то, что сделали до него Ломоносов, Карамзин, Крылов, то есть замечательные реформаторы языка 18 столетия.

Со временем Пушкина русский язык входит как равноправный в семью наиболее развитых литературных языков мира. «Из русского языка Пушкин сделал чудо», писал Белинский. По определению акад. Виноградова, национально — русский поэтический язык, высшее свое воплощение находит в языке Пушкина. Русский язык становится языком художественной литературы, культуры и цивилизации мирового значения.

Уникальная неповторимость языка Пушкина, находящая свое конкретное воплощение в литературном тексте на основе чувства соразмерности и сообразности, благородной простоты, искренности и точности выражения, таковы главнейшие принципы Пушкина, определяющие его взгляды на пути развития русского литературного языка в задачи писателя в литературно-языковом творчестве. Эти принципы полностью соответствовали как объективным закономерностям развития русского литературного языка, так и основным положениям развиваемого Пушкиным нового литературного направления — критического реализма.

Пушкин намного превосходит восприятие современного русского человека. По осмыслению художественной образности и звуковому оформлению стихов Пушкин и сегодня недосягаем для современных поэтов. Литературоведческая и языковедческая науки еще не выработали такого научного аппарата, с помощью которого можно было бы оценить пушкинский гений. Русские люди, русская культура еще долго будут приближаться к Пушкину, в далеком будущем они, может быть, объяснят и превзойдут его. Но навечно останется восхищение человеком, опередившим современный ему художественный мир и определившим его развитие на много столетий вперед.

Пушкина у нас в стране на протяжении многих лет читают люди всех возрастов. Именно Пушкина люди цитируют, когда выражают сильные эмоции, признаются в любви, воспитывают детей, возвращаются домой, спустя годы, или прощаются навсегда.Стоит добавить, что многие произведения Пушкина остаются актуальными и в наши дни.

[ad01]

Рубрики: Разное

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *