текст Алексей Биргер
иллюстрация Виктор Меламед

Лермонтов, в отличие от многих русских поэтов, не перелагал целиком и полностью ни одного псалма, но при этом образами и ассоциациями Псалтири пронизано все его творчество. В этом, если хоть чуть-чуть приглядеться, нет ничего удивительного. Известно, что его бабушка Елизавета Алексеевна Арсеньева стремилась дать внуку блестящее образование, в его учителях-гувернерах были и француз, и англичанин, и немец, причем не абы какие, как случалось в помещичьих семействах, когда учителем могли любого приезжего из Парижа взять, хоть мусорщика, хоть сапожника, лишь бы дети язык учили, — нет, Елизавета Алексеевна, при ее-то возможностях, выписывала настоящих специалистов, знатоков своего дела и блестящих педагогов.

И при том, она, женщина строгая и патриархальная, считала, что нет основ обучения крепче и надежней тех, которые существовали испокон века. Поэтому грамоте маленький Миша Лермонтов учится по Псалтири, она становится его первой настольной книгой и первым букварем. Известно, как воздействуют первые прочитанные книги и как они закрепляются в подсознании. Заостряя до парадоксальности, можно сказать, что, если копнуть поглубже творчество многих современных поэтов, то выяснится, что образы и ритмы их поэзии произрастают, причудливым и извилистым путем, от тех же «Ехали медведи / На велосипеде». Чаще всего это бывает незаметно, но при первом же вдумчивом анализе вылезает наружу.

Главная книга

И здесь возникает достаточно сложный вопрос переиначивания, переоформления в сознании Лермонтова глубоко внедренных с самого раннего детства образов и созвучий. Предстоит сложнейший и кропотливейший поиск тех зерен, из которых произрастает многое. Причем очень часто эти зерна можно узнать только по их колосьям и цветкам, из которых они взошли, а зерно, оставшееся само собой и не давшее всходов, оказывается мертвым. Образ, переработанный в иные слова и преподнесенный чуть иными словами, остается тем же образом, а прямая цитата может означать нечто совершенно иное, отрицание прежнего смысла и внесение нового. За примерами далеко ходить не надо. «Мой дядя самых честных правил» означает совсем не то же, что «Осел был самых честных правил», взятая у Бестужева (Марлинского) строка «Белеет парус одинокий» у Лермонтова приобретает совершенно иной смысл.

Да, как ни крути, а в итоге неизбежно подходишь к принципиально почти неразрешимому вопросу о том, насколько у Лермонтова эта заложенная с детства основа проявляется сознательно, а насколько бессознательно, тайными путями определяя его творчество.

Какие-то вещи, впрочем, остаются достаточно узнаваемыми, чтобы мы могли сразу их обозначить. Например, стихотворение «Смерть поэта» ассоциациями и аллюзиями из псалмов пронизано вполне очевидно, а его заключительная часть («А вы, надменные потомки…») — это во многом переложение псалма 51 — «Что хвалишися во злобе, сильне?..» — причем поэтическая вольность этого переложения не выходит, в принципе, за рамки тех вольностей, которые позволял себе и Державин в своих переложениях псалмов.

Или, скажем, псалом 68, звучащий абсолютно «по-лермонтовски», включая важнейшую для Лермонтова тему чуждости даже самым близким — «чуждь бых братии моей, и странен сыновом матери моея» — прямо-таки «растаскан» Лермонтовым во множество произведений. Когда читаешь этот псалом, то не успеваешь помечать: да это ж, в минимально переработанном в формы современного языка виде, фраза из такой-то лермонтовской вещи, а это из такой-то. И если составить список всех вещей, в которые так или иначе кусочками разошелся псалом 68, мы получим интереснейший ряд (а вернее сказать, «отряд» — объединенный общим командованием), заслуживающий отдельного глубокого и подробного исследования. Сразу можно сказать, что откроются истины вроде бы простые и очевидные, но настолько неожиданные и непривычные, что придется очень многое в расхожих взглядах на Лермонтова пересматривать.

Ситуация, в чем-то обратная ситуации со стихотворением «Из Андрея Шенье», а в чем-то очень схожая с ней. Сколько первых исследователей Лермонтова споткнулись и обожглись на этом стихотворении. Читают — вроде бы, и образы Шенье, и блистательно переданный на русском языке сам дух его поэзии, и смутное воспоминание крутится: «Читал я такое у Шенье, точно читал!» А начинают искать — нет такого стихотворения у Шенье. Выясняется, что Лермонтов приготовил «сборную солянку» из кусочков разных стихотворений Шенье, суть этого поэта выявляя, и приходится целый список составлять, откуда в стихи Лермонтова пришли те или иные строки и фразы.

Михаил Юрьевич Лермонтов

Если Лермонтов кусочки из Шенье собрал воедино, то псалом 68, наоборот, кусочками раскидан по его поэзии — в этом обратность ситуации. А схожесть в том, что и тут, и там Лермонтов использует прием «исключения связующих звеньев», маскируя от читателей подоплеку развития своей мысли. И получается, что не всякий читатель, а только «свой», способен понять истинную мысль поэта — от слишком широкой открытости на любопытствующую потеху «бессмысленной толпе» самое сокровенное скрыто, при всей внешней распахнутости чувств, чтобы эта толпа «обратившись, не растерзала».

А когда слово Лермонтова окончательно «искушено и очищено седмерицею», он создает одно из величайших произведений не только в русской, но и во всей мировой поэзии: «Выхожу один я на дорогу…»

Есть особая загадка в лермонтовском прославлении «свободы и покоя». У Лермонтова эти понятия шире даже пушкинского «покой и воля», выходят за его пределы. Куда?

Здесь, как ни странно, нам может помочь нащупать самый что ни на есть «нервный узел» знаменитый — и феноменальный — перевод Рильке этого стихотворения Лермонтова на немецкий. Об этом переводе увесистые исследования написаны, целые тома, библиотеку составить можно из работ, посвященных этому переводу. Потому что, действительно, случай уникальный. Рильке перевел слово в слово, почти дословно, не утратив при этом лермонтовской музыки и конгениально передав стихотворение Лермонтова на другом языке. Тут нужно было особое вдохновение, посещающее, может быть, раз в жизни — и особое потрясение.

Есть лишь одна строка, в которой Рильке резко отошел от подлинника. Об этой строке тоже тома написаны — зачем Рильке это сделал?

Лермонтовскую строку И звезда с звездою говорит, Рильке перевел Und Eone redet mit Eone, (И вечность говорит с вечностью).

Как Рильке ни вникал, как ни изводил черновики, он все больше убеждался, что простое лермонтовское «звезда», идеально звучащее на русском, на другом языке совершенно не передает смысла и глубины того, о чем Лермонтов ведет речь. А когда он пошел на очень смелый ход — все остальное встало на свои места. «Собралось» стихотворение на немецком.

Вот так. Выясняется, тем путем «опыта, который есть критерий истины», что, когда начинаешь «очищать седмерицею», лермонтовское «звезда» вовсе не звезда, при всей, вроде бы, простоте, ясности и точности нарисованного им пейзажа:

Выхожу один я на дорогу; Сквозь туман кремнистый путь блестит; Ночь тиха. Пустыня внемлет Богу, И звезда с звездою говорит.

Мы, изнутри языка, привыкли к сказанному и не чувствуем, что Лермонтов о другом говорит, а Рильке, извне проникая в суть, почувствовал. Грубо и условно говоря: когда Райнер Мария Рильке разобрал сложнейший часовой механизм (разобрался в нем), он столкнулся с проблемой «лишнего колесика» из анекдотов и присказок и, голову сперва сломав, нашел-таки ему место… Но почему — именно так, именно туда вставил? Почему — «вечность», а не что-либо еще?

Однозначного ответа на этот вопрос не существует. Всякое большое произведение искусства многогранно, и разбирать его надо в объеме, а не на плоскости. Я укажу на ту грань, которая мне сейчас больше всего интересна и нужна, но это не значит, будто я воображаю, что этой гранью все и исчерпывается.

«Бездна к бездне взывает…» говорится в Псалтири. Что «бездна» часто используется в церковнославянском как одно из обозначений (пусть и не совсем синоним) безграничности, вечности, можно на многих примерах из Псалтири показать. (Наугад выхватываю: «Правда Твоя яко горы Божия, судьбы Твоя бездна многа……Яко у Тебе источник живота, во свете Твоем узрим свет.» — псалом 35.) Да и в разговорном языке мы говорим «бездна времени», «бездна мира», «бездна неба», может быть и поэтическое «бездны звезд», и все это подразумевает разные оттенки безграничности и бесконечности — вечности, как мы ее представляем. В немецком языке, в том слове, которое употребляет Рильке, эта близость понятий ощущается еще явственней и крепче.

«Бездна к бездне взывает», «звезда с звездою говорит» — о чем? О том, что «Пустыня внемлет Богу». И тут само выскакивает: «…и настави я в бездне, яко в пустыни». После чего нельзя не обратить внимания на то, что псалом 105, как и следующий 106, посвящен странствиям в пустыне и тем, кто среди этих странствий либо внемлет Богу, либо отвергает его заветы.

Кроме всего прочего, «Пустыня внемлет Богу» вместо «народ в пустыне внемлет Богу», — нормальнейшая и законнейшая синекдоха, но заостряться на этом не будем, потому что у Лермонтова смысл направлен несколько в иную сторону. Лермонтов выходит на дорогу в подчеркнутом одиночестве — и в присутствии Бога. В псалмах много мест, посвященных такому одинокому выходу, и все они откликаются на настроение и смысл стихотворения, начиная от «Блажени непорочнии в путь…»

Но тут время зайти с другой стороны. Есть в стиховедении понятие «семантический ореол», утвердившееся как вполне научное. Оно означает, что, когда возникает мощное произведение, оно своим воздействием притягивает, почти гипнотизирует все последующие поколения, и все дальнейшие произведения, созданные тем же ритмом и размером, так или иначе отображают тему «первоисточника», никуда не могут от нее вырваться. Гаспаров, разбирая в «Очерке истории русского стиха» это явление, говорит о том, что самым ярким и могучим примером семантического ореола становится судьба пятистопного хорея с цезурой преимущественно на третьей стопе после «Выхожу один я на дорогу…»: невозможно после этого стихотворения вырваться из-под магии и влияния Лермонтова. И подавляющее большинство произведений, созданных этим размером, так или иначе варьируют тему Лермонтова — выхода в одинокий путь, озаряемого светлой надеждой и верой, и при этом с тенью сомнения. На полюсах — такие разные в художественном и смысловом наполнении вещи, как «Выхожу я в путь, открытый взорам» Блока и «Выходила на берег Катюша», а между ними — тысячи других примеров. («Гул затих. Я вышел на подмостки…» Пастернака — и т.д.).

Действительно, ни одно другое стихотворение в русской поэзии так не «замыкает на себя» определенный размер, не устанавливает такую победоносную монополию на некую тему. Одно это говорит поболее многого прочего о неисчерпаемой энергии лермонтовских стихов.

Можно только один вопрос задать, откуда у самого Лермонтова взялся именно этот ритм и размер? Тут, конечно, тысяча причин сошлись, как при возникновении любого крупного художественного произведения, но на одно бесспорное влияние мы можем указать. На влияние книги, которая стала для Лермонтова букварем, чуть не наизусть должна была им заучиваться, и, как всякая первая книга, многое для него определила: «Кто наставит мя до Идумеи?» — более яркого примера беспримесного пятистопного хорея с цезурой на третьей стопе, испокон веков с детства заучиваемого и повторяемого на Руси и в России, просто не найти. Фраза эта совсем не проходная (собственно, в Псалтири ничего проходного нет, но эта фраза — тем более), дважды возникает (!), стоит она на самом ударном месте сразу в двух псалмах, 59-м и 107-м. И звучит она в ситуации, предельно схожей по внутреннему наполнению с ситуацией лирического героя Лермонтова. Царь Давид готовится выступить в поход, в путь, он одолеваем и надеждой, и сомнениями, потому что, с одной стороны, на Бога уповает и верит, что Бог его не оставит, а с другой стороны — враги слишком многочисленны, и не означает ли это, что отступился от него Господь? Нам известен «благополучный исход», мы знаем, что в Идумее он поставит свой военный гарнизон, сокрушив всех врагов… но сам царь Давид этого еще не знает. Кроме всего прочего, ситуация, предельно привлекательная для Лермонтова, по всему характеру его поэзии; легко и естественно можно представить лермонтовскую поэму, созданную на эту тему (и отзвуки этой ситуации мы находим, например, в стихотворении «Спор»), и, несомненно, Лермонтов не раз обращался к этому эпизоду и через Псалтирь, и через Книгу Царств.

Невероятно, чтобы эта фраза могла не «ударить» мальчика Лермонтова и не отозваться каким-то образом потом; как всякое ударное воздействие запечатлевается и находит себе выход.

Сопоставляя — смыкая — то препятствие, в которое уткнулся Рильке, и его способ преодоления этого препятствия, и тот «семантический ореол» Псалтири, который самого Лермонтова настиг, мы словно соединяем воедино две части сломанного ключика к стихотворению, восстанавливаем цельный ключик, и этот ключик способен отпереть для нас многие и многие дверцы.

С этим ключиком узнаваемые переклички, распознаваемая «цитатность» «Выхожу один я на дорогу…», начинают накапливаться у нас и накапливаться.

Можно сказать, что здесь происходит нечто схожее со стихотворением «Из Андрея Шенье»: собирание воедино из разных мест. Такое ощущение, что перед нами следующий этап: если прежде кусочки из одного псалма расходились по разным стихотворениям, то теперь кусочки из разных псалмов в одно стихотворение собираются. «Время собирать камни и время их кидать».

И, отсюда, можно будет хоть сколько-то приблизиться к разгадке, что за голос поет и про какую любовь.

Если я не даю подробного перечисления, сопоставления и анализа всех скрытых и не очень цитат в шедевре Лермонтова, то по единственной причине. Вопрос, поставленный в самом начале, остается без ответа. Вопрос о том, откуда берется такое широкое воздействие Псалтири на творчество Лермонтова, от «детской запрограммированности», от музыки той впервые и в раннем возрасте услышанной поэзии, которая потом всю жизнь, подсознательно и порой неразличимо, влияет на восприятие человека, на то, какой музыке он в принципе открыт, а к какой навсегда останется глух, либо в этом достаточно много от постоянного осознания источника, от сознательного акта.

Свой ответ для меня существует, но он остается только моим, пока у меня нет достаточных оснований твердо его высказать. Будь у меня достаточно оснований говорить о преимуществе, превалировании осознанного и осознаваемого, я бы вместо слов «перенос», «замещение» просто взял бы слово «метафора» — ведь именно так оно и переводится — и говорил бы о метафорическом раскрытии Псалтири у Лермонтова. Но — «метафоричность» уже подразумевает прием, означает, что человек знает и понимает, что делает, переносит все в план сознательного волеизъявления, оставляя кое-что на интуицию и на вдохновение, но не оставляя ничего на иные пласты человеческой психики. Значит, слово «метафора» я не имею права употреблять. Лучше оставаться в пределах тех понятий, которыми пользуются Фрейд и прочие, потому что туманная область подсознательного, бессознательного и надсознательного позволяет удерживать любые выводы и предположения в тех границах, за которые лучше не заступать, чтобы не наворотить чудовищных ошибок. В пределах той области, которая оставлена нам для постижения.

К прошлому возврата больше нет

Среди множества прочих примеров, очень стоило бы вдумчиво и неспешно разобраться с одним особенным — с Есениным, который доверяет (иначе не скажешь!) выход на дорогу своей матери, «Что ты часто ходишь на дорогу В старомодном ветхом шушуне», совершая очень своеобразный перенос главного события, главного действия с лирического героя, не способного сделать шаг (что подчеркивается парафразом Лермонтова, превращающегося в возражение Лермонтову — «Уж не жду от жизни ничего я И не жаль мне прошлого ничуть…» — «И молиться не учи, не надо, К прошлому возврата больше нет…»; если Лермонтову «не жаль прошлого», потому что ему открывается перспектива «свободы и покоя», то Есенин попросту отсекает как прошлое, так и то будущее, обещанием которого могла бы стать молитва — но «молитва чудная» в нем умерла, и сомнение в действенности молитвы превращается в прямой спор с Лермонтовым), на мать лирического героя, а отсюда, если вглядеться, все стихотворение оказывается подспудно пронизанным иной, нежели у Лермонтова, надеждой — надеждой и чаянием лирическим героем молитвы матери за него. Он — в определенном смысле — тот хромой и увечный, который «чает движения воды». И многое другое, неожиданное и глубокое, открывается, когда глядишь на стихотворение Есенина через Лермонтовское «эхо» — через заданный Лермонтовым «семантический ореол». Через призму Есенинского отклика становится прочней и очевидней связь «Выхожу один я на дорогу» с Псалмом 83, в числе прочих псалмов.

«салом» — рассказ. Опубликован: Накануне, Берлин — М., 1923, 23 сент. Вошел в сборник: Булгаков М. Трактат о жилище. М.-Л.: Земля и фабрика, 1926 (Библиотека сатиры и юмора).
В П. отражена жизнь Булгакова в Нехорошей квартире — кв. №50 в д. 10 по Б. Садовой. Первая жена писателя Т. Н. Лаппа вспоминает атмосферу тамошней жизни: «Вообще дом был знаменитый… Кого только в нашей квартире не было! По той стороне, где окна выходят на двор, жили так: хлебопек, мы, дальше Дуся — проститутка; к нам нередко стучали ночью: «Дуся, открой!» Я говорила: «Рядом!» Вообще же она была женщина скромная, шуму от нее не было; тут же и муж ее где-то был недалеко… Дальше жил начальник милиции с женой, довольно веселой дамочкой… Муж ее часто бывал в командировке; сынишка ее забегал к нам…»
Она также утверждала, что в доме 10 действительно жила женщина, Александра Николаевна Кибель, с сыном Вовкой, однако ее комната была в квартире №34, куда Булгаковы переехали только в августе 1924 г. Кто именно из них послужил прототипом Славки и его матери в П., трудно определить однозначно. Писатель Владимир Артурович Лёвшин (Манасевич) (1904-1984), сын крупного финансиста А. Б. Манасевича, живший в квартире 34 и знавший Булгакова, в своих воспоминаниях назвал прототипом Славки именно Вовку из 34-й квартиры.
Однако сын Н. А. Кибель родился 3 февраля 1922 г. и в 1923 г. ему никак не могло быть около четырех лет, как герою П. Скорее всего, Булгаков взял в основу П. житейскую драму Н. А. Кибель, о которой рассказал В. А. Лёвшин: «Молодая миловидная женщина (комната по коридору направо) потихоньку глотает слезы, напрасно ожидая возвращения любимого человека. «Скоро приедет муж!» — говорит она соседке. «Скоро приедет папа!» — обещает она своему малышу». Славку же автор П. списал с сынишки начальника милиции.
В П. отразилась любовь Булгакова к детям, притом, что своими детьми он так и не обзавелся. Т. Н. Лаппа, вспоминая, что ей приходилось делать от Булгакова два аборта, один — в 1912 г., еще до свадьбы, а другой — в конце 1916 или начале 1917 г., не без основания считала: «Он любил чужих детей, не своих. Потом, у меня никогда не было желания иметь детей. Потому что жизнь такая. Ну что б я стала делать, если б у меня ребенок был? А потом, он же был больной морфинист. Что за ребенок был бы?» (морфинизм Булгакова описан в автобиографической повести «Морфий»).
Вторая жена писателя Л. Е. Белозерская в мемуарной книге «О, мед воспоминаний» свидетельствует: «М.А. любит детей и умеет с ними ладить, особенно с мальчиками». При этом она рисует трогательную картину, как он успокаивал четырехлетнего Витьку, сына соседки, когда они жили во флигеле во дворе дома №9 по Обуховому переулку. Происходило это в 1924 г., уже после создания П., но вел себя Булгаков совсем так, же, как автобиографический герой рассказа: «Когда плаксивые вопли Витьки чересчур надоедают, мы берем его к себе в комнату и сажаем на ножную скамейку. Здесь я обычно пасую, и Витька переходит целиком на руки М. А., который показывает ему фокусы. Как сейчас слышу его голос: «Вот коробочка на столе. Вот коробочка перед тобой… Раз! Два! Три! Где коробочка?».
Третья жена Е. С. Булгакова в своем дневнике неоднократно фиксирует самые теплые отношения, сложившиеся между Булгаковым и жившим вместе с ними ее сыном Сергеем Шиловским (1926-1975), а также с другим сыном, Евгением (1921-1957), оставшимся с отцом, Е. А. Шиловским (1889-1952).
Строки, которые разучивают автор со Славкой: «Куплю я себе туфли к фраку, /И буду петь по ночам псалом, /И заведу себе собаку. /Ничего, как-нибудь проживем», — это несколько измененная цитата из песни Александра Вертинского (1889-1957) «Это все, что от Вас осталось» (1918):
Вот в субботу куплю собаку,
Буду петь по ночам псалом,
Закажу себе туфли к фраку…
Ничего. Как-нибудь… проживем.

Наверх

Элла (Елена) Шапиро перелагает псалмы Пророка и Царя Давида на стихи. Почтенный и традиционный труд. И хотя подобных переложений и русский, и иные языки знают немало, но нельзя не порадоваться тому, что Псалтирь всё ещё поётся, звучит, пересказывается, переживается людьми. Протоиерей Павел Карташев.

Псалом 5

Псалом Давида

Ты гласу моего моления внемли!

Заутра, Господи, Тебя узрю я снова.

Убийцы дерзкие останутся вдали,

Лишённые навек небесного покрова.

На мерзостных лжецов не хочешь Ты взглянуть.

Гнушается Господь мужей бесстыдных, льстивых.

Исправи пред Тобой Ты мой тернистый путь

И от себя отринь подальше нечестивых.

Ни слова истины в устах их не найдёшь.

Их мерзкая гортань, как будто гроб открытый.

Медоточивая с их уст сочится ложь,

И в суетных сердцах мрак злобы неизжитой.

Отвергнувших Тебя суди и прогони

За мысли злобные и мерзкое нечесть,

А любящим Тебя продли блаженства дни,

Оберегая их от клеветы и мести.

Того, кто праведен и жизнь ведёт в смиреньи,

Ты осенил уже венцом благоволенья.

Псалом 6

Не обличи меня Ты яростью своею,

Не дай мне испытать отчаянье и страх.

Я немощен и сил для брани не имею,

И жизни больше нет в рассохшихся костях.

Доколе, Господи? Спаси меня! Доколе

В немилости Твоей я буду пребывать?

Душа моя давно смутилася от боли,

И недоступны ей любовь и благодать.

К тебе взываю я в отчаянном бессилье:

«Спаси мя, Господи, внемли моей мольбе!

Я исповедь смогу ль Тебе вознесть в могиле

И в смертном сне смогу ль я вспомнить о Тебе?

Ужель не снизойдешь, о Господи, ужели

Не облегчишь мои терзанья по ночам?

Весь содрогаюсь я, лишь прикоснусь к постели,

Всю ночь я предаюсь безудержным слезам.

Да постыдятся все, кто мне чинил страданья,

Опомнитесь скорей и отступите прочь!

Когда моё Господь услышит воздыханье,

Уже ничто, ничто не сможет вам помочь.

О Господи! Услышь в ночи мой скорбный зов

И порази стрелой мятущихся врагов!

Псалом 7

когда узнал про Куш из племени Вениамина

О Боже праведный, надежда, упованье!

Не дай торжествовать над истиной врагам

И душу Ты мою не дай на растерзанье

Из-за кустов за мной следящим хищным львам.

Но ежели в душе моей теснится злоба,

Пусть славу погребёт мою заклятый враг,

Пусть сгину я тогда в отверстой пасти гроба

И поглотит земля мой недостойный прах.

По правде рассуди меня, о святый Боже!

За беззакония мои суди меня.

Когда б не Ты, кто нам ещё помощник, кто же,

Кто нам исправит путь в сиянье ярком дня?

Пускай скончается навеки грешных злоба,

Чтоб Господу спасти заблудшие сердца.

Он испытает дух, и мысли, и утробы

С долготерпением всезрящего отца.

Но если к Господу никто не обратится

И будет грех людской искоренить нельзя,

То тучи жгучих стрел он из своей десницы

Пошлёт с высот, врагов заносчивых разя.

Снедаемый грехом, идти не может прямо.

За ним болезнь и скорбь плетутся по пятам.

По воле Божией падёт он в ту же яму,

Что опрометчиво другим копает сам.

Всё то, что совершил, к нему же возвратится,

И на главу его болезни все падут.

Останется ему пред Господом взмолиться,

Чтоб милосердным был к нему Всевышний суд.

Псалом 8

Как имя, Господи, Твоё повсюду чудно!

Великолепнее, превыше всех небес.

Из уст младенческих прославлен многолюдно

Бескрайний этот мир, исполненный чудес.

Создавшему луну, и солнце, звёзды в небе,

И землю, и простор морской из ничего,

Чтó человек с его заботою о хлебе,

И чтó он для Тебя, коль помнишь Ты его?

От ангелов его Ты умалил немногим,

Всё под ноги его Ты щедро положил.

Над рыбой, птицею и над скотом двурогим,

Над всем творением ему Ты власть вручил.

И буду громко петь я с птицами лесными:

«Как чудно, Господи, Твоё повсюду имя!»

Псалом 91

Псалом. Песнь на день субботний

Как исповедаться Тебе мне сладко, Боже!

Я милость воспою Твою в рассветный час.

И ночью истине Твоей внимаю тоже,

В бескрайности своей раскрывшейся для нас.

На арфе буду петь, на сладкозвучной лире,

И буду восхвалять Тебя я без конца

За то, что дал нам жизнь в своём цветущем мире,

За то, что Ты от нас не отвратил лица.

Познать Твой замысел безумцу не под силу,

И не понять глупцу величье дел Твоих.

Но беззаконные низвергнутся в могилу,

Хоть их не перечесть, как сорных трав густых.

И будешь восседать извечно Ты на троне.

Мой рог, как рог быка, искоренит врагов.

Во мрак земли сойдёт, кто делал беззаконье,

И защитит меня божественный покров.

Воспрянут к небу ввысь дела любви, как кедры.

Как пальма, праведник на солнце расцветёт.

Господь служителей своих одарит щедро

И во дворах своих укроет от невзгод.

Все те, кто с Богом неразрывно слиты,

И в старости своей свежи и плодовиты.

Да будут возвещать они из дома в дом,

Что, как скала, наш Бог и нет неправды в Нём.

О книге

Хотите узнать истинную историю мира? Хотите знать, что нас ожидает в будущем? Хотите знать, Кто есть Бог и что Он о нас думает? Каковы Его намерения относительно нас? Какова судьба Израиля? Ответы на все эти и многие другие вопросы вы найдёте, читая книгу Псалтирь. Это также необыкновенно ценная школа общения с Богом и молитвы.

Вот почему я переложил эту замечательную книгу в стихи, чтобы обратить на неё особо ваше внимание. Я старался быть как можно ближе к тексту Писания, но при переложении приходиться делать некоторые допуски, которые не искажают основной смысл данного псалма. Если вас заинтересует эта книга, то советую потом прочитать Псалтирь из Библии в русском синодальном переводе. Искренне ваш Станислав Маген.

Читайте онлайн полную версию книги «Псалтирь в стихах» автора Станислава Магена на сайте электронной библиотеки MyBook.ru. Скачивайте приложения для iOS или Android и читайте «Псалтирь в стихах» где угодно даже без интернета.

Подробная информация

Дата написания: 2019

Год издания: 2019

[ad01]

Рубрики: Разное

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *