15 января 1891 года родился Осип Мандельштам, русский поэт с трагической судьбой. В его стихах, как в зеркале, отразились жизнь поэта и эпоха: гибель старой России, революция, страшное сталинское время. Вот самые пронзительные строки Мандельштама

Осип Мандельштам учился в Сорбонне, Гейдельбергском и Петербургском университетах, но так и не окончил ни одного из них. Молодой человек, увлеченный западноевропейской поэзией, познакомился с Анной Ахматовой, Николаем Гумилевым, Вячеславом Ивановым, Мариной Цветаевой. В 1911 году Мандельштам выпустил первый сборник своих стихов «Камень». По замыслу автора литературное слово – это камень, поэт – строитель, архитектор, который возводит прекрасные творения из слов. Стихи этого периода сочетают в себе глубину мысли и изящную легкость слога, отражают жизнь такой, какой ее видел поэт в последние спокойные для России годы.

Из книги «Камень»

***

Дано мне тело — что мне делать с ним,

Таким единым и таким моим?

За радость тихую дышать и жить

Кого, скажите, мне благодарить?

Я и садовник, я же и цветок,

В темнице мира я не одинок.

На стекла вечности уже легло

Мое дыхание, мое тепло.

Запечатлеется на нем узор,

Неузнаваемый с недавних пор.

Пускай мгновения стекает муть —

Узора милого не зачеркнуть.

1909 г.

Петербургские строфы

Н. Гумилеву

Над желтизной правительственных зданий

Кружилась долго мутная метель,

И правовед опять садится в сани,

Широким жестом запахнув шинель.

Зимуют пароходы. На припеке

Зажглось каюты толстое стекло.

Чудовищна, как броненосец в доке, —

Россия отдыхает тяжело.

А над Невой — посольства полумира,

Адмиралтейство, солнце, тишина!

И государства жесткая порфира,

Как власяница грубая, бедна.

Тяжка́ обуза северного сноба —

Онегина старинная тоска;

На площади Сената — вал сугроба,

Дымок костра и холодок штыка…

Черпа́ли воду ялики, и чайки

Морские посещали склад пеньки́,

Где, продавая сбитень или сайки,

Лишь оперны́е бродят мужики.

Летит в туман моторов вереница;

Самолюбивый, скромный пешеход —

Чудак Евгений — бедности стыдится,

Бензин вдыхает и судьбу клянет!

Январь 1913 г.

После революции и с началом гражданской войны Мандельштам скитается по России, но продолжает активно работать: печатается в газетах, служит в Наркомпросе, выступает перед публикой со стихами. Важной вехой в жизни поэта стало знакомство Надеждой Яковлевной Хазиной, будущей женой. В 1922 году в Берлине выходит книга стихотворений «Tristia» («Скорбные элегии»), а в 1923 сборник под названием «Вторая книга», которые он посвятил жене. В этих стихотворениях чувствуется горечь по утерянному прошлому, предчувствие грядущих трагедий. Поэзию этого периода отличают сложные ассоциации и парадоксальность.

Из книги «Tristia»

Сумерки свободы

Прославим, братья, сумерки свободы,

Великий сумеречный год!

В кипящие ночные воды

Опущен грузный лес тенет.

Восходишь ты в глухие годы,-

О, солнце, судия, народ.

Прославим роковое бремя,

Которое в слезах народный вождь берет.

Прославим власти сумрачное бремя,

Ее невыносимый гнет.

В ком сердце есть — тот должен слышать, время,

Как твой корабль ко дну идет…

1918 г.

***

Холодок щекочет темя,

И нельзя признаться вдруг,-

И меня срезает время,

Как скосило твой каблук.

Жизнь себя перемогает,

Понемногу тает звук,

Все чего-то не хватает,

Что-то вспомнить недосуг.

А ведь раньше лучше было,

И, пожалуй, не сравнишь,

Как ты прежде шелестила,

Кровь, как нынче шелестишь.

Видно, даром не проходит

Шевеленье этих губ,

И вершина колобродит,

Обреченная на сруб.

1922 г.

Из сборника «Вторая книга»

***

Нет, никогда, ничей я не был современник,

Мне не с руки почет такой.

О, как противен мне какой-то соименник,

То был не я, то был другой.

Два сонных яблока у века-властелина

И глиняный прекрасный рот,

Но к млеющей руке стареющего сына

Он, умирая, припадет.

Я с веком поднимал болезненные веки —

Два сонных яблока больших,

И мне гремучие рассказывали реки

Ход воспаленных тяжб людских.

Сто лет тому назад подушками белела

Складная легкая постель,

И странно вытянулось глиняное тело,-

Кончался века первый хмель.

Среди скрипучего похода мирового —

Какая легкая кровать!

Ну что же, если нам не выковать другого,

Давайте с веком вековать.

И в жаркой комнате, в кибитке и в палатке

Век умирает, — а потом

Два сонных яблока на роговой облатке

Сияют перистым огнем.

1924 г.

С 1925 по 1930 год поэт замолкает. Тучи над Мандельштамом начинают сгущаться. Теперь он работает над прозой, а на жизнь зарабатывает поэтическими переводами. За опального поэта хлопочет Николай Бухарин, которому удается устроить для него командировку по Армении и Грузии. После этого путешествия Осип Мандельштам возвращается к написанию стихов. Но его поэтические искания не были оценены советской критикой – в центральных газетах выходят разгромные рецензии, что в то время было равносильно приговору. Горечь обиды, предчувствие скорой беды читаются между строк в лучших стихотворениях этого периода.

Ленинград

Я вернулся в мой город, знакомый до слез,

До прожилок, до детских припухлых желез.

Ты вернулся сюда, так глотай же скорей

Рыбий жир ленинградских речных фонарей,

Узнавай же скорее декабрьский денек,

Где к зловещему дегтю подмешан желток.

Петербург! я еще не хочу умирать!

У тебя телефонов моих номера.

Петербург! У меня еще есть адреса,

По которым найду мертвецов голоса.

Я на лестнице черной живу, и в висок

Ударяет мне вырванный с мясом звонок,

И всю ночь напролет жду гостей дорогих,

Шевеля кандалами цепочек дверных.

Декабрь 1930 г.

***

Я пью за военные астры, за все, чем корили меня,

За барскую шубу, за астму, за желчь петербургского дня.

За музыку сосен савойских, Полей Елисейских бензин,

За розу в кабине рольс-ройса и масло парижских картин.

Я пью за бискайские волны, за сливок альпийских кувшин,

За рыжую спесь англичанок и дальних колоний хинин.

Я пью, но ещё не придумал — из двух выбираю одно:

Веселое асти-спуманте иль папского замка вино.

11 апреля 1931 г.

А это стихотворение-эпиграмма на Отца народов стало для Мандельштама приговором. Услышав его, друг поэта, Борис Пастернак воскликнул: «Это не литературный факт, но акт самоубийства, который я не одобряю и в котором не хочу принимать участия. Вы мне ничего не читали, я ничего не слышал, и прошу вас не читать их никому другому».

***

Мы живем, под собою не чуя страны,

Наши речи за десять шагов не слышны,

А где хватит на полразговорца,

Там припомнят кремлёвского горца.

Его толстые пальцы, как черви, жирны,

А слова, как пудовые гири, верны,

Тараканьи смеются усища,

И сияют его голенища.

А вокруг него сброд тонкошеих вождей,

Он играет услугами полулюдей.

Кто свистит, кто мяучит, кто хнычет,

Он один лишь бабачит и тычет,

Как подкову, кует за указом указ:

Кому в пах, кому в лоб, кому в бровь, кому в глаз.

Что ни казнь у него — то малина

И широкая грудь осетина.

Ноябрь 1933 г.

После роковой эпиграммы жизнь поэта стремительно катится под откос. В мае 1934 года Мандельштама по доносу арестовывают и отправляют в ссылку в Пермский край, где он пытается свести счеты с жизнью. Его опять спасает Бухарин – поэту меняю место ссылки на Воронеж. Здесь Мандельштам напишет свои последние, самые зрелые стихи, наполненные чувством обреченности и глубокими философскими мыслями. «Воронежские тетради», изданные через многие годы после смерти поэта и чудом сохранившиеся, станут вершиной его творчества.

Из сборника «Воронежские тетради»

***

Еще не умер ты, еще ты не один,

Покуда с нищенкой-подругой

Ты наслаждаешься величием равнин

И мглой, и холодом, и вьюгой.

В роскошной бедности, в могучей нищете

Живи спокоен и утешен.

Благословенны дни и ночи те,

И сладкогласный труд безгрешен.

Несчастлив тот, кого, как тень его,

Пугает лай и ветер косит,

И беден тот, кто сам полуживой

У тени милостыню просит.

15 — 16 января 1937 г.

* * *

За гремучую доблесть грядущих веков,

За высокое племя людей

Я лишился и чаши на пире отцов,

И веселья, и чести своей.

Мне на плечи кидается век-волкодав,

Но не волк я по крови своей,

Запихай меня лучше, как шапку, в рукав

Жаркой шубы сибирских степей.

Чтоб не видеть ни труса, ни хлипкой грязцы,

Ни кровавых кровей в колесе,

Чтоб сияли всю ночь голубые песцы

Мне в своей первобытной красе,

Уведи меня в ночь, где течет Енисей

И сосна до звезды достает,

Потому что не волк я по крови своей

И меня только равный убьет.

конец 1935 г.

В 1937 году был арестован Николай Бухарин, покровительствовавший поэту. А в мае 1938 арестовали самого Мандельштама. Поэт был отправлен по этапу на Дальний Восток. Добравшись до пересыльного лагеря Владперпункт, 27 декабря 1938 года Осип Мандельштам умер от сыпного тифа и был захоронен в лагерной братской могиле, местонахождение которой до сих пор неизвестно.

Впечатлительным не читать
ТАНЬКА БОЛЬШЕ НЕ ПРИДЁТ
09.06.2016 18:35
Здравствуйте, дорогая редакция! Хочу поведать вам о событиях пятилетней давности, случившихся в моей жизни. События жуткие, непонятные, но не могу ими не поделиться – до сих пор тревожат душу. А помню всё, как будто случилось вчера.
Однажды мне приснился яркий сон. Серым утром я стояла перед каким-то светлым зданием, шёл снег, на улице было холодно и безлюдно. Вдруг увидела у огромных деревянных дверей маленькую девочку; на их фоне она казалась совсем крошкой, хотя на вид ей было лет пять-шесть.
Подошла к девочке поближе и уже смогла её разглядеть: растрёпанные волосы, на щёчках грязные следы от слёз, для морозной погоды одета слишком легко. Она посмотрела мне в глаза, и тут я поняла, что её просто не пускают внутрь. Сняла с себя пальто, попыталась укутать девочку, но в её глазах – только пустая грусть, такая же белая и безжизненная, как снег.
Проснулась в холодном поту, никак этот сон не шёл из головы. Выпила кофе, начала собираться на работу, и тут позвонил Гена, муж моей сестры.
– Яська, привет! Судя по всему, Алка (сестра) сломала мизинец. Только что, о стул. Воет, я везу её в травмпункт. Пожалуйста, отведи Софийку в садик.
Софийка – моя племянница. Пришлось собираться быстрее. Звонить сестре не стала – ей было не до меня. Просто собралась и помчалась за Софией Прекрасной.
К счастью, племяшка оказалась одетой, спасибо папе, и я сразу повела её в садик. Погода была дрянной, последние осенние дни, но счастливый ребёнок, вовсе этого не замечая, по дороге отводил душу. Софийка жаловалась, что вокруг столько интересного, а «мама вечером идёт, и вся в своих мыслях, только делает вид, что слушает». А родную тётю, то есть меня, она видит нечасто.
Племянница торопливо рассказывала мне обо всех детсадовских происшествиях, и уже через десять минут я потеряла нить. Но одно её сообщение вывело меня из полудрёмы:
– А Таньку из садика выгнали!
– Как это «выгнали»? – удивилась я. – Разве детей выгоняют из садика?
– Приходила какая-то тётка, ходила с чёрными свечами и сказала, что Танька больше не придёт, – пояснила племяшка.
У меня мороз пошёл по коже. Что за бред? Или это детские фантазии? Сказала Софийке, чтобы не выдумывала.
– Ты как мама! – обиделась девочка.
Мы уже подходили к детскому саду, и тут я увидела то, от чего опешила: у входа стояла та самая девочка из сна! Она тянулась на цыпочках к ручке тяжёлой двери, пытаясь её открыть. А мы как раз оказались на главной дорожке садика. Видимо, малышка пришла сама или её папа опаздывал на работу и уже сбежал, оставив дочку одну.
– А кто эта девочка? – спросила я Софийку. – Вы в одной группе?
Софийка отвлеклась от своих рассказов и посмотрела на меня с удивлением.
– Где?
Я ещё раз глянула вперёд и увидела только кружившиеся снежинки.
Наконец мы дошли. Я не без труда открыла эту огромную деревянную дверь и ещё подумала: неужели её трудно заменить? Софийка показала мне группу и свой шкафчик. Передав ребёнка нянечке, я стремглав помчалась на работу. В обед позвонила Алле, узнала, что мизинец она действительно сломала и теперь сидит в гипсе дома.
Рассказала Алле про её болтушку дочь, упомянула и о Таньке.
– Как же она меня достала своей Танькой! – тяжко вздохнула Алла. – Представляешь, придумала себе Таньку, невидимую девочку. Нет такой ни в группе, ни в садике. Но моя вечером говорит: «А Танька опять чашку разбила». Всё понимаю – детские выдумки, но ведь иногда надо и менять тему. Не обращай внимания. Ты ведь заберёшь Софью сегодня, да? Вот спасибо!
Конечно, заберу, куда я денусь. Пришла вечером в садик, стала одевать Софийку. Вдруг послышались стоны, и в группу вошли сторож, щуплый такой дедуля, и упитанная женщина, державшаяся за его плечи. Оказалось, это сама заведующая. Охая, она присела и стала жаловаться:
– Да что же это такое, опять ногу подвернула! То люстра на меня упадёт, то сама где-нибудь загремлю…
Сторож тихо выполз из-под женщины и пошлёпал на выход. В дверях он обернулся и, как отважная моська, бросил своей недавней ноше:
– Это тебе Танька подножку поставила. Любить детей надо, любить!
С этими словами он исчез за дверью, провожаемый злобным взглядом заведующей. Как потом оказалось, мужичок – её законный муж.
Я подсела поближе к заведующей и навострив уши спросила:
– Что за Танька?
Но та отмахнулась от меня, продолжив потирать ногу.
«Ну уж нет!» – подумала я и сказала:
– Судя по всему, у вас сильное растяжение. Давайте мы вас подбросим до травмпункта.
Женщина сразу оживилась и охотно приняла моё щедрое предложение: «скорая» у нас по таким вызовам точно не станет ездить.
Я позвонила Гене. Как ни странно, он был рад отвезти заведующую. Заодно Софийку домой доставит – и мне полегче.
Пока ждали Гену, племяшка рисовала в группе. Детей ещё оставалось много, и я с пристрастием допрашивала заведующую. Та прикрыла дверь в группу и нехотя стала рассказывать.
Год назад в их сад на самом деле ходила девочка Таня из неблагополучной семьи: папа пил, мама вкалывала где-то за копейки. Ребёнка приводили в тряпье, иногда со вшами. Родители других детей ругались и требовали у заведующей «убрать эту грязнулю из нашего коллектива». Но как уберёшь, это же целый скандал. К тому же Танькина мамаша знала, куда писать и звонить.
Но когда Танька появилась в садике ещё и с чесоткой, тут уж сама заведующая её возненавидела. К тому же Танька была рассеянной, неаккуратной, постоянно витала в облаках: придёт утром, дверь открыть не может и плачет. Дети тоже доставали «грязнулю», отказывались с ней играть, но Танька даже не плакала, просто забивалась в угол и старалась быть незаметной. Лишь однажды бросила в обидевшую её нянечку чашкой. За это няня отлупила Таньку мокрой половой тряпкой.
Вечером за Таней приходил папаша, обычно пьяный. Заведующая однажды отказалась отдавать ему ребёнка и пригрозила вызвать полицию. Тот пообещал, что его, может, и подержат в околотке, зато потом он выйдет, подловит заведующую и выпустит ей кишки. Можно было понять эту грузную женщину – она тоже живой человек, не слишком-то защищённый законом.
Однажды Таньку не привели. Оказалась, пьяный папаша надругался над девочкой. Но, как он сам потом объяснил следственным органам, у него «физически почти ничего не получилось». Улучив момент, девчушка вырвалась из отцовских рук и выбежала из квартиры. Тот помчался за ней – не дай бог дочь кому-нибудь расскажет. Но, видимо, Таня уже тогда хорошо понимала: если побежит вниз, папка всё равно успеет её догнать. Поднялась на верхний этаж и залезла на чердак; на крышу многоэтажки выйти не решилась, спряталась в тёмном чердачном помещении.
Папаша пролезть на чердак не смог, только злобно прошипел:
– Жрать захочешь – вернёшься!
И пошёл спать.
Стояла зима, на чердаке было очень холодно. Таня боялась возвращаться домой – наверняка думала, что мама её за это накажет. Потому что та всегда её наказывала, даже если девочку во дворе обижали другие.
На следующий день Таньку нашли уже холодной. А сразу её искать не стали, потому что мама, вернувшись с работы, легла спать. Даже не поинтересовалась, где её ребёнок. Думала, что Танька, как всегда, прячется где-нибудь в шкафу.
Этот случай не получил огласки, о нём не написали в газетах. Горе-родителями занялись органы, и об их дальнейшей судьбе заведующая ничего не знала. Она только дала характеристику и свидетельствовала, что за ребёнком не ухаживали. В садике тоже довольно быстро забыли о Таньке. Родители же решили, что наконец-то добились справедливости и теперь их чистеньким детям педикулёз не грозит.
А через пару месяцев в саду начало твориться что-то невероятное. Стала постоянно биться посуда, ни один день не обходился без расколоченной чашки. Дети почему-то твердили в один голос, что «чашки бьёт Танька, а потом убегает». На заведующую периодически падали то папки из шкафа, то стенды, а однажды сорвалась люстра.
В учреждении как раз должны были провести проверку, и заведующая всё списывала на нервы, пока однажды к ней не прибежала белая как полотно та самая злыдня нянечка. Её, трясущуюся, долго отпаивали корвалолом, и только через час она рассказала, что именно произошло.
Детей уже уложили спать. Няня помыла после ребятни посуду и расставляла на подносе перевёрнутые чашки. Вдруг ей послышалось, будто за спиной пробежал ребёнок. Поставила поднос с чашками на столик, повернулась – никого! Побурчав, что воспитатели снова не смотрят за детьми, няня пошла в спальню – да нет же, все лежат в кроватках, даже в туалет никто не выходил. Вернувшись на кухню, няня остолбенела от увиденного: в совершенно пустом помещении, в полной тишине, поднос приподнялся, перевернулся, и чашки грохнулись на пол. Все до одной разбились!
Тут заведующая и поняла: нужно что-то делать. Её дочь нашла телефон какой-то тётки-экстрасенса, по слухам, очень сильной. Созвонились. Заведующая заплатила круглую сумму, и экстрасенс обошла все детские комнаты с чёрными свечами, совершила какой-то ритуал. Ведунья сказала, то девочка больше не придёт, так как она поставила ей «замок на двери».
В первую же ночь после этого чуть не поседел второй сторож, непьющий 30-летний Витя. Сказал – всю ночь какой-то ребёнок плакал и стучал во входную дверь. О проведённом обряде Витя ничего не знал, как и о девочке Тане, но после той ночи сразу же уволился. Теперь плачущую Таню слышит только муж заведующей, а новый сторож спит как убитый.
На всякий случай заведующая предупредила: мол, мне она ничего такого не рассказывала, но призналась, что рада хоть кому-нибудь излить душу. Сказала, что впервые в жизни согласилась со своим малообразованным мужем: детям действительно нужна любовь, а не «педагогика». Я посоветовала ей сходить на Танину могилку и попросить у неё прощения за своё равнодушие и раздражение.
После травмпункта мы отвезли заведующую прямо домой, она отделалась эластичным бинтом. Генка с Софийкой тоже уехали.
В ту ночь мне приснилось продолжение странного сна. Не знаю, может быть, он вызван впечатлениями от разговора с заведующей, но я снова видела те же тяжёлые двери и маленькую девочку. Я всё время плакала и обнимала её, оттирала своими слезами её грязные щёчки. Тогда её лицо становилось светлее, спокойнее. Она смотрела на меня своими глазками и, как мне казалось, больше не грустила. Я снимала с себя тёплую одежду и кутала её, постоянно кутала. Потом взяла на руки и понесла прочь от этого детского сада. Помню, как прижимала к себе и грела, целовала её прямо в грязную макушку, в спутанные волосы, и говорила, что никогда не забуду. Потом увидела новый дом – светлый, тёплый, радостный. Я легко открыла двери и поставила девочку на порог, она улыбнулась и вошла внутрь. А я проснулась.
Наутро я снова повела Софийку в садик. Мы застали очаровательную картину: рабочие ставили красивую входную дверь. Рядом валялась гора искорёженных досок. Как оказалось, новый сторож, сменивший Витю и беззаботно спавший все ночи в своей каптёрке, с какого-то перепугу схватил топор, выскочил на улицу и разнёс в щепки тяжёлую уродливую дверь.
Из письма Ярины

28 июля, в продолжение празднования Дня крещения Руси, в Михаило-Архангельском кафедральном соборе г. Ижевска собрались ведущие хоровые коллективы города, чтобы исполнить духовные песнопения православных композиторов.

Перед началом мероприятия всех присутствующих поздравил с праздником благочинный Ижевского округа протоиерей Роман Воскресенских.

«Мы – наследники крещения Руси, наследники той веры, которую мы приняли благодаря великому князю Владимиру. Мы прекрасно знаем, что в нашей стране все создавалось на православной вере и до сих пор все на ней зиждется. И мы сегодня с вами должны свою веру проповедовать так, как это делал благоверный князь. Эту веру мы должны нести нашим детям, чтобы Русь была действительно крепкой духовно, тогда ничто нас не сможет сломить», — сказал отец Роман и поблагодарил всех, кто собрался в храме, чтобы послушать духовные песнопения.

После приветственного слова хоровые коллективы исполнили композиции различных авторов: Д. Бортнянского, П. Чеснокова, П. Чайковского и других.

В завершение сводный хор из всех трех коллективов исполнил стихиру «Земле Русская».

Пресс-служба Ижевской епархии

I

Скажите, что в безумце производит на вас наиболее грозное впечатление безумия? Расширенные зрачки — потому что они невидящие, ни на что в частности не устремленные, пустые. Безумные речи, — потому что, обращаясь к вам, безумный не считается с вами, с вашим существованием, как бы не желает его признавать, абсолютно не интересуется вами. Мы боимся в сумасшедшем главным образом того жуткого абсолютного безразличия, которое он выказывает нам. Нет ничего более страшного для человека, чем другой человек, которому нет до него никакого дела. Глубокий смысл имеет культурное притворство, вежливость, с помощью которой мы ежеминутно подчеркиваем интерес друг к другу.

Обыкновенно человек, когда имеет что-нибудь сказать, идет к людям, ищет слушателей; — поэт же наоборот, — бежит «на берега пустынных волн, в широкошумные дубровы». Ненормальность очевидна… Подозрение в безумии падает на поэта. И люди правы, когда клеймят именем безумца того, чьи речи обращены к бездушным предметам, к природе, а не к живым братьям. И были бы вправе в ужасе

182

отшатнуться от поэта, как от безумного, если бы слово его действительно ни к кому не обращалось. Но это не так.

Да простит мне читатель наивный пример, но и с птичкой Пушкина дело обстоит не так уж просто. Прежде, чем запеть, она «гласу Бога внемлет». Очевидно, ее связывает «естественный договор» с хрестоматийным Богом — честь, о которой не смеет мечтать самый гениальный поэт… С кем же говорит поэт? Вопрос мучительный и всегда современный. Предположим, что некто, оставляя совершенно в стороне юридическое, так сказать, взаимоотношение, которым сопровождается акт речи (я говорю — значит, меня слушают, и слушают не даром, не из любезности, а потому, что обязаны), обратил свое внимание исключительно на акустику. Он бросает звук в архитектуру души и, со свойственной ему самовлюбленностью, следит за блужданиями его под сводами чужой психики. Он учитывает звуковое приращение, происходящее от хорошей акустики, и называет этот расчет магией. В этом отношении он будет похож на «prestre Martin»1 средневековой французской пословицы, который сам служит мессу и слушает ее. Поэт не только музыкант, он же и Страдивариус, великий мастер по фабрикации скрипок, озабоченный вычислением пропорций «коробки» — психики слушателя. В зависимости от этих пропорций — удар смычка или получает царственную полноту, или звучит убого и неуверенно. Но, друзья мои, ведь музыкальная пьеса существует независимо от того, кто ее исполняет, в каком зале и на какой скрипке! Почему же поэт должен быть столь предусмотрителен и заботлив? Где, наконец, тот поставщик живых скрипок для надобностей поэта — слушателей, чья психика равноценна «раковине» работы Страдивариуса? Не знаем, никогда не знаем, где эти слушатели… Франсуа Виллон писал для парижского сброда середины XV века, а мы находим в его стихах живую прелесть…

II

У каждого человека есть друзья. Почему бы поэту не обращаться к друзьям, к естественно близким ему людям?

Мореплаватель в критическую минуту бросает в воды океана запечатанную бутылку с именем своим и описанием

1 «Отец Мартин» (фр.).

183

своей судьбы. Спустя долгие годы, скитаясь по дюнам, я нахожу ее в песке, прочитываю письмо, узнаю дату события, последнюю волю погибшего. Я вправе был сделать это. Я не распечатал чужого письма. Письмо, запечатанное в бутылке, адресовано тому, кто найдет ее. Нашел я. Значит, я и есть таинственный адресат.

Мой дар убог, и голос мой не громок,
Но я живу — и на земле мое
Кому-нибудь любезно бытие:
Его найдет далекий мой потомок
В моих стихах — как знать — душа моя
Окажется с душой его в сношеньи,
И как нашел я друга в поколеньи,
Читателя найду в потомстве я.

Читая стихотворение Боратынского, я испытываю то же самое чувство, как если бы в мои руки попала такая бутылка. Океан всей своей огромной стихией пришел ей на помощь, — и помог исполнить ее предназначение, и чувство провиденциального охватывает нашедшего. В бросании мореходом бутылки в волны и в посылке стихотворения Боратынским есть два одинаковых отчетливо выраженных момента. Письмо, равно и стихотворение, ни к кому в частности не адресованы. Тем не менее оба имеют адресата: письмо — того, кто случайно заметил бутылку в песке, стихотворение — «читателя в потомстве». Хотел бы я знать, кто из тех, кому попадутся на глаза названные строки Боратынского, не вздрогнет радостной и жуткой дрожью, какая бывает, когда неожиданно окликнут по имени.

III

Я не знаю мудрости, годной для других,
Только мимолетности я влагаю в стих.
В каждой мимолетности вижу я миры,
Полные изменчивой радужной игры.

Не кляните, мудрые. Что вам до меня?
Я ведь только облачко, полное огня,
Я ведь только облачко, — видите, плыву
И зову мечтателей — вас я не зову!

Какой контраст представляет неприятный, заискивающий тон этих строк с глубоким и скромным достоинством стихов

184

Боратынского. Бальмонт оправдывается, как бы извиняется. Непростительно! Недопустимо для поэта! Единственное, чего нельзя простить. Ведь поэзия есть сознание своей правоты. Горе тому, кто утратил это сознание. Он явно потерял точку опоры. Первая строка убивает все стихотворение. Поэт сразу определенно заявляет, что мы ему неинтересны:

Я не знаю мудрости, годной для других.

Неожиданно для него, мы платим ему той же монетой: если мы тебе не интересны, и ты нам не интересен. Какое мне дело до какого-то облачка, их много плавает… Настоящие облака, по крайней мере, не издеваются над людьми. Отказ от «собеседника» красной чертой проходит через поэзию, которую я условно называю бальмонтовской. Нельзя третировать собеседника: непонятый и непризнанный, он жестоко мстит. У него мы ищем санкции, подтверждения нашей правоте. Тем более поэт. Заметьте, как любит Бальмонт ошеломлять прямыми и резкими обращениями на «ты»: в манере дурного гипнотизера. «Ты» Бальмонта никогда не находит адресата, проносясь мимо, как стрела, сорвавшаяся со слишком тугой тетивы.

IV

И как нашел я друга в поколеньи,
Читателя найду в потомстве я…

Проницательный взор Боратынского устремляется мимо поколения, — а в поколении есть друзья, — чтобы остановиться на неизвестном, но определенном «читателе». И каждый, кому попадутся стихи Боратынского, чувствует себя таким «читателем»— избранным, окликнутым по имени… Почему же не живой конкретный собеседник, не «представитель эпохи», не «друг в поколеньи»? Я отвечаю: обращение к конкретному собеседнику обескрыливает стих, лишает его воздуха, полета. Воздух стиха есть неожиданное. Обращаясь к известному, мы можем сказать только известное. Это — властный, неколебимый психологический закон. Нельзя достаточно сильно подчеркнуть его значение для поэзии.

Страх перед конкретным собеседником, слушателем из «эпохи», тем самым «другом в поколеньи», настойчиво

185

преследовал поэтов во все времена. Чем гениальнее был поэт, тем в более острой форме болел он этим страхом. Отсюда пресловутая враждебность художника и общества. Что верно по отношению к литератору, сочинителю, абсолютно неприменимо к поэту. Разница между литературой и поэзией следующая: литератор всегда обращается к конкретному слушателю, живому представителю эпохи. Даже если он пророчествует, он имеет в виду современника будущего. Литератор обязан быть «выше», «превосходнее» общества. Поучение — нерв литературы. Поэтому для литератора необходим пьедестал. Другое дело поэзия. Поэт связан только с провиденциальным собеседником. Быть выше своей эпохи, лучше своего общества для него не обязательно. Тот же Франсуа Виллон стоит гораздо ниже среднего нравственного и умственного уровня культуры ХV века.

Ссору Пушкина с чернью можно рассматривать как проявление того антагонизма между поэтом и конкретным слушателем, который я пытаюсь отметить. С удивительным беспристрастием Пушкин предоставляет черни оправдываться. Оказывается, чернь не так уж дика и непросвещенна. Чем же провинилась эта очень деликатная и проникнутая лучшими намерениями «чернь» перед поэтом? Когда чернь оправдывается, с языка ее слетает одно неосторожное выражение: оно-то переполняет чашу терпения поэта и распаляет его ненависть:

А мы послушаем тебя —

вот это бестактное выражение. Тупая пошлость этих, казалось бы, безобидных слов очевидна. Недаром поэт именно здесь, негодуя, перебивает чернь… Отвратителен вид руки, протянутой за подаянием, и ухо, которое насторожилось, чтобы слушать, может расположить к вдохновению кого угодно — оратора, трибуна, литератора — только не поэта… Конкретные люди, «обыватели поэзии», составляющие «чернь», позволяют «давать им смелые уроки» и вообще готовы выслушать что угодно, лишь бы на посылке поэта был обозначен точный адрес. Так дети и простолюдины чувствуют себя польщенными, читая свое имя на конверте письма. Бывали целые эпохи, когда в жертву этому далеко не безобидному требованию приносились прелесть и сущность поэзии. Таковы ложногражданская поэзия и нудная лирика

186

восьмидесятых годов. Гражданское и тенденциозное направление прекрасно само по себе:

Поэтом можешь ты не быть,
Но гражданином быть обязан —

отличный стих, летящий на сильных крыльях к провиденциальному собеседнику. Но поставьте на его место российского обывателя такого-то десятилетия, насквозь знакомого, заранее известного, — и вам сразу станет скучно.

V

Да, когда я говорю с кем-нибудь, — я не знаю того, с кем я говорю, и не желаю, не могу желать его знать. Нет лирики без диалога. А единственное, что толкает нас в объятия собеседника, — это желание удивиться своим собственным словам, плениться их новизной и неожиданностью. Логика неумолима. Если я знаю того, с кем я говорю, — я знаю наперед, как отнесется он к тому, что я скажу, — что бы я ни сказал, а следовательно, мне не удастся изумиться его изумлением, обрадоваться его радостью, полюбить его любовью. Расстояние разлуки стирает черты милого человека. Только тогда у меня возникает желание сказать ему то важное, что я не мог сказать, когда владел его обликом во всей его реальной полноте. Я позволю себе сформулировать это наблюдение так: вкус сообщительности обратно пропорционален нашему реальному знанию о собеседнике и прямо пропорционален стремлению заинтересовать его собой. Не об акустике следует заботиться: она придет сама. Скорее о расстоянии. Скучно перешептываться с соседом. Бесконечно нудно буравить собственную душу. Но обменяться сигналами с Марсом — задача, достойная лирики, уважающей собеседника и сознающей свою беспричинную правоту. Эти два превосходных качества поэзии тесно связаны с «огромного размера дистанцией», какая предполагается между нами и неизвестным другом — собеседником.

Друг мой тайный, друг мой дальный,
Посмотри.
Я — холодный и печальный
Свет зари…
И холодный и печальный
Поутру,
Друг мой тайный, друг мой дальный,
Я умру.

187

Этим строкам, чтобы дойти по адресу, требуется астрономическое время, как планете, пересылающей свой свет на другую.

Итак, если отдельные стихотворения (в форме посланий или посвящений) и могут обращаться к конкретным лицам, поэзия, как целое, всегда направляется к более или менее далекому, неизвестному адресату, в существовании которого поэт не может сомневаться, не усумнившись в себе. Только реальность может вызвать к жизни другую реальность.

Дело обстоит очень просто: если бы у нас не было знакомых, мы не писали бы им писем и не наслаждались бы психологической свежестью и новизной, свойственной этому занятию.

[ad01]

Рубрики: Разное

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *