В романе «Преступление и наказание» главный герой, Родион Раскольников, однажды пишет статью и посылает ее в одну из петербургских газет.
Ниже представлено краткое содержание статьи Раскольникова «О преступлении», суть и смысл статьи, ее роль в развитии сюжета романа.
Смотрите:
Все материалы по «Преступлению и наказанию»
Все статьи о Раскольникове

История написания и публикации статьи Раскольникова

За полгода до совершения преступления бедный студент-юрист Раскольников пишет статью под названием «О преступлении». Молодой человек относит статью в одну из петербургских газет — «Еженедельная речь». Однако эта газета вскоре закрывается и Раскольников теряет надежду, что статью опубликуют:
«…я действительно написал, полгода назад, когда из университета вышел, по поводу одной книги, одну статью, но я снес ее тогда в газету «Еженедельная речь», а не в «Периодическую».» За два месяца до преступления статья Раскольникова неожиданно появляется в газете «Периодическая речь» (это издание объединилось с закрывшейся «Еженедельной речью» и унаследовало ее материалы). Судя по всему, редакторам понравилась смелая статья Раскольникова, поэтому они решили ее напечатать:
— Да ведь «Еженедельная речь» перестала существовать, потому тогда и не напечатали… — Это правда-с; но, переставая существовать, «Еженедельная речь» соединилась с «Периодическою речью», а потому и статейка ваша, два месяца назад, явилась в «Периодической речи». В это время сам Раскольников не догадывается, что его статья опубликована. Он также не подозревает, что статью уже прочитал следователь Порфирий Петрович. Конечно, статья не могла не насторожить такого тонкого психолога и опытного следователя, как Порфирий:
«Два месяца назад имел удовольствие в «Периодической речи» прочесть.» (Порфирий о статье) Вскоре после преступления Раскольников и Порфирий встречаются на квартире у последнего. Именно в эту встречу Раскольников узнает от самого Порфирия о том, что его литературный труд опубликован. И хотя статья Раскольникова не была подписана, Порфирий Петрович установил личность автора:
— А вы почему узнали, что статья моя? Она буквой подписана. — А случайно, и то на днях. Через редактора; я знаком… Весьма заинтересовался. В ходе первой встречи Порфирий Петрович расспрашивает Раскольникова о сути его публикации. Молодой человек понимает, что его статья вышла очень невовремя и может вызвать подозрения.

Краткое содержание статьи Раскольникова «О преступлении»

Текст статьи «О преступлении» в романе не приводится. Однако смысл и краткое содержание статьи можно понять из первой беседы Раскольникова и Порфирия Петровича. Текст этой беседы читайте .
В статье «О преступлении» Раскольников описывает психологическое состояние преступника в ходе преступления, а также излагает свою теорию о двух рязрядах людей.
По мнению Раскольникова, люди делятся на два разряда — «низший разряд» («обыкновенные люди», «материал») и «людей, которые двигают мир» («собственно люди», «Наполеоны»). Именно эта теория становится причиной преступления Раскольникова.
Вот как следователь Порфирий Петрович пересказывает суть статьи Раскольникова:
«Одним словом, если припомните, проводится некоторый намек на то, что существуют на свете будто бы некоторые такие лица, которые могут… то есть не то что могут, а полное право имеют совершать всякие бесчинства и преступления, и что для них будто бы и закон не писан.» «Всё дело в том, что в ихней статье все люди как-то разделяются на «обыкновенных» и «необыкновенных». Обыкновенные должны жить в послушании и не имеют права переступать закона, потому что они, видите ли, обыкновенные. А необыкновенные имеют право делать всякие преступления и всячески преступать закон, собственно потому, что они необыкновенные.» Вот как сам Раскольников передает краткое содержание своей статьи «О преступлении»:
«…Я только в главную мысль мою верю. Она именно состоит в том, что люди, по закону природы, разделяются вообще на два разряда: на низший (обыкновенных), то есть, так сказать, на материал, служащий единственно для зарождения себе подобных, и собственно на людей, то есть имеющих дар или талант сказать в среде своей новое слово. » «…первый разряд, то есть материал, говоря вообще, люди по натуре своей консервативные, чинные, живут в послушании и любят быть послушными.» «Второй разряд, все преступают закон, разрушители, или склонны к тому, судя по способностям. Преступления этих людей, разумеется, относительны и многоразличны; большею частию они требуют, в весьма разнообразных заявлениях, разрушения настоящего во имя лучшего. Но если ему надо, для своей идеи, перешагнуть хотя бы и через труп, через кровь, то он внутри себя, по совести, может, по-моему, дать себе разрешение перешагнуть через кровь, — смотря, впрочем, по идее и по размерам ее, — это заметьте. В этом только смысле я и говорю с моей статье об их праве на преступление…» «Первый разряд всегда — господин настоящего, второй разряд — господин будущего. Первые сохраняют мир и приумножают его численно; вторые двигают мир и ведут его к цели. И те, и другие имеют совершенно одинаковое право существовать. Одним словом, у меня все равносильное право имеют…» Вот как Разумихин понимает главную мысль статьи Раскольникова:
«…но что действительно оригинально во всем этом, — и действительно принадлежит одному тебе, к моему ужасу, — это то, что все-таки кровь по совести разрешаешь, и, извини меня, с таким фанатизмом даже… В этом, стало быть, и главная мысль твоей статьи заключается. Ведь это разрешение крови по совести, это… это, по-моему, страшнее, чем бы официальное разрешение кровь проливать, законное…» Следователь Порфирий Петрович считает статью Раскольникова нелепой, фантастичной и мрачной, но при этом искренней и смелой:
«Статья ваша нелепа и фантастична, но в ней мелькает такая искренность, в ней гордость юная и неподкупная, в ней смелость отчаяния; она мрачная статья-с, да это хорошо-с. Статейку вашу я прочел, да и отложил, и… как отложил ее тогда, да и подумал: «Ну, с этим человеком так не пройдет!» Ну, так как же, скажите теперь, после такого предыдущего не увлечься было последующим! Ах господи!» (Порфирий — Раскольникову) Статья Раскольникова становится одной из «косвенных улик», помогающих Порфирию Петровичу расследовать дело:
«А как начали мы тогда эту вашу статью перебирать, как стали вы излагать — так вот каждое-то слово ваше вдвойне принимаешь, точно другое под ним сидит! Ну вот, Родион Романыч, таким-то вот образом я и дошел до последних столбов…» (Порфирий — Раскольникову) Это было краткое содержание статьи Раскольникова «О преступлении», суть и смысл статьи, ее роль в развитии сюжета романа, история написания и публикация статьи.
Смотрите:
Все материалы по «Преступлению и наказанию»
Все статьи о Раскольникове

Финал «Преступления и наказания»

Блок аналитической информации по роману «Преступление и наказание»

К чему все-таки приходит Раскольников? Раскаялся ли он в своем преступлении, в чем главный вывод автора по окончании великого философского романа? Все эти вопросы мы попытаемся поднять, прочитав внимательно последние страницы романа. Мы начинаем с главного пункта: Раскольников не отрекается от своей «идеи», более того, теперь он обдумал все совершенно спокойно, рационально и пришел к выводу, что его мысль была не преступнее многих других.

Надо сразу уяснить, что решающее значение здесь – как и вообще в литературе, — имеет жанр произведения. Если это философский роман (а это очевидно), значит психологические, социальные, даже нравственные мотивы уходят на второй план и приносятся в жертву. Задача автора выяснить философские предпосылки действий, в конечном счете, оправдать человека. Утвердить возможность нормальной жизни и морали. Эта задача представляется гораздо более глобальной, чем выяснение вопроса, можно ли убивать людей. Очевидно, что такой убогой теме не мог быть посвящен такой роман!

Идея

По крайней мере, он мог бы злиться на свою глупость, как и злился он прежде на безобразные и глупейшие действия свои, которые довели его до острога. Но теперь, уже в остроге, на свободе, он вновь обсудил и обдумал все прежние свои поступки и совсем не нашел их так глупыми и безобразными, как казались они ему в то роковое время, прежде.

«Чем, чем, — думал он, — моя мысль была глупее других мыслей и теорий, роящихся и сталкивающихся одна с другой на свете, с тех пор как этот свет стоит? Стоит только посмотреть на дело совершенно независимым, широким и избавленным от обыденных влияний взглядом, и тогда, конечно, моя мысль окажется вовсе не так… странною. О отрицатели и мудрецы в пятачок серебра, зачем вы останавливаетесь на полдороге!»

Тут очень важно слово «отрицатели», которое выводит его в нигилисты, а идею в чисто ницшеанское отрицание мещанской морали, за стенами которой человек надежно защищен от жизни.

Ну, чем мой поступок кажется им так безобразен? — говорил он себе. — Тем, что он — злодеяние? Что значит слово «злодеяние»? Совесть моя спокойна. Конечно, сделано уголовное преступление; конечно, нарушена буква закона и пролита кровь, ну и возьмите за букву закона мою голову… и довольно! Конечно, в таком случае даже многие благодетели человечества, не наследовавшие власти, а сами ее захватившие, должны бы были быть казнены при самых первых своих шагах. Но те люди вынесли свои шаги, и потому они правы, а я не вынес и, стало быть, я не имел права разрешить себе этот шаг.

Вот в чем одном признавал он свое преступление: только в том, что не вынес его и сделал явку с повинною.

Он страдал тоже от мысли: зачем он тогда себя не убил? Зачем он стоял тогда над рекой и предпочел явку с повинною? Неужели такая сила в этом желании жить и так трудно одолеть его? Одолел же Свидригайлов, боявшийся смерти?

Он с мучением задавал себе этот вопрос и не мог понять, что уж и тогда, когда стоял над рекой, может быть, предчувствовал в себе и в убеждениях своих глубокую ложь. Он не понимал, что это предчувствие могло быть предвестником будущего перелома в жизни его, будущего воскресения его, будущего нового взгляда на жизнь.

Совершенно ясно, что Достоевский выводит героя и его философию в перспективу. На признании правильности «идеи» не завершается эволюция идей Раскольникова. Но человек должен пройти «ложь» — чтобы прийти к правде. Зачем? Затем что мы только грешные люди, а не боги, мы не можем сразу принять истину в душу (а в голову – это мало), и поэтому человек проходит каторгу жизни на пути к истине – это главная, чисто экзистенциальная, философская установка Достоевского.

Он скорее допускал тут одну только тупую тягость инстинкта, которую не ему было порвать и через которую он опять-таки был не в силах перешагнуть (за слабостию и ничтожностию). Он смотрел на каторжных товарищей своих и удивлялся: как тоже все они любили жизнь, как они дорожили ею! Именно ему показалось, что в остроге ее еще более любят и ценят, и более дорожат ею, чем на свободе. Каких страшных мук и истязаний не перенесли иные из них, например бродяги!

Неужели уж столько может для них значить один какой-нибудь луч солнца, дремучий лес, где-нибудь в неведомой глуши холодный ключ, отмеченный еще с третьего года и о свидании с которым бродяга мечтает, как о свидании с любовницей, видит его во сне, зеленую травку кругом его, поющую птичку в кусте? Всматриваясь дальше, он видел примеры, еще более необъяснимые.

Откровение, вынесенное писателем из собственного горького опыта… Жизнь может полюбить только тот, кто увидит несколько на отдалении ее прелесть, кто будет лишен ее, кто ощутит себя на «аршине пространства». Тут нужно самоуглубление, самопознание. Человек в остроге – это ведь то же самое, для Достоевского, что и Подполье: метафора познания.

Острог

В остроге, в окружающей его среде, он, конечно, многого не замечал, да и не хотел совсем замечать. Он жил, как-то опустив глаза: ему омерзительно и невыносимо было смотреть. Но под конец многое стало удивлять его, и он, как-то поневоле, стал замечать то, чего прежде и не подозревал. Вообще же и наиболее стала удивлять его та страшная, та непроходимая пропасть, которая лежала между ним и всем этим людом. Казалось, он и они были разных наций. Он и они смотрели друг на друга недоверчиво и неприязненно. Он знал и понимал общие причины такого разъединения; но никогда не допускал он прежде, чтоб эти причины были на самом деле так глубоки и сильны.

В остроге были тоже ссыльные поляки, политические преступники. Те просто считали весь этот люд за невежд и холопов и презирали их свысока; но Раскольников не мог так смотреть: он ясно видел, что эти невежды во многом гораздо умнее этих самых поляков. Были тут и русские, тоже слишком презиравшие этот народ, — один бывший офицер и два семинариста; Раскольников ясно замечал и их ошибку.

Очень важный мотив. Раскольников — мыслитель, «всечеловек» (слово из Пушкинской речи), а потому он стоит над бытовой или политической сварой. Над стратами общества, классовыми различиями или национальной неприязнью. Он чужд всем им этой отстраненностью от надежд и боли реальной жизни, и они ощущают: он видит всю их мелочность и пошлость, условность их существования. Пожалуй, тут мы свидетельствуем глубочайшую философскую и психологическую интуицию писателя: человек, даже самый простой человек, не может смутно не чувствовать истинное свое положение в мире и в Боге, человек ощущает свою духовную неполноценность и ужасно переживает ее. Вот причина поступка каторжника, который бросился с ножом на Раскольникова – да еще в церкви!

Его же самого не любили и избегали все. Его даже стали под конец ненавидеть — почему? Он не знал того. Презирали его, смеялись над ним, смеялись над его преступлением те, которые были гораздо его преступнее.

— Ты барин! — говорили ему. — Тебе ли было с топором ходить; не барское вовсе дело.

На второй неделе великого поста пришла ему очередь говеть вместе с своей казармой. Он ходил в церковь молиться вместе с другими. Из-за чего, он и сам не знал того, — произошла однажды ссора; все разом напали на него с остервенением.

— Ты безбожник! Ты в бога не веруешь! — кричали ему. — Убить тебя надо.

Он никогда не говорил с ними о боге и о вере, но они хотели убить его, как безбожника; он молчал и не возражал им. Один каторжный бросился было на него в решительном исступлении; Раскольников ожидал его спокойно и молча: бровь его не шевельнулась, ни одна черта его лица не дрогнула. Конвойный успел вовремя стать между ним и убийцей — не то пролилась бы кровь.

Этот эпизод – один из центральных. Собственно, церковь не случайно выбрана местом для этого нападения: именно тут, в церкви, обретается их главная надежда, тут они полагают себя рядом с Богом, и тут, конечно же, еще резче ощущается его превосходство. Он верует иначе, он богоборец – они стадо. Отметим также силу духа героя, который стоит не шевельнувшись перед ножом убийцы: это доказывает, что перед нами тут уже другой Раскольников, совершилась эволюция, перевернулось все его существо, и он здоров, силен и уверен в себе и своей правде. Дальнейшие ремарки автора покажут, что он готов на любые испытания, потому что верит, что теперь воистину прошел свою каторгу, главную, душевную, и обрел путь к истине. Ради этого он готов пострадать.

Неразрешим был для него еще один вопрос: почему все они так полюбили Соню? Она у них не заискивала; встречали они ее редко, иногда только на работах, когда она приходила на одну минутку, чтобы повидать его. А между тем все уже знали ее, знали и то, что она за ним последовала, знали, как она живет, где живет. Денег она им не давала, особенных услуг не оказывала. Раз только, на рождестве, принесла она на весь острог подаяние: пирогов и калачей.

Но мало-помалу между ними и Соней завязались некоторые более близкие отношения: она писала им письма к их родным и отправляла их на почту. Их родственники и родственницы, приезжавшие в город, оставляли, по указанию их, в руках Сони вещи для них и даже деньги. Жены их и любовницы знали ее и ходили к ней. И когда она являлась на работах, приходя к Раскольникову, или встречалась с партией арестантов, идущих на работы, — все снимали шапки, все кланялись: «Матушка, Софья Семеновна, мать ты наша, нежная, болезная!» — говорили эти грубые, клейменые каторжные этому маленькому и худенькому созданию. Она улыбалась и откланивалась, и все они любили, когда она им улыбалась. Они любили даже ее походку, оборачивались посмотреть ей вслед, как она идет, и хвалили ее; хвалили ее даже за то, что она такая маленькая, даже уж не знали, за что похвалить. К ней даже ходили лечиться.

Это интересный подтекст: Соня ведь, в контексте романа, не просто отдельный образ, она связана с героем крепкой нитью, она – истерзанная, битая и возрождающаяся душа Раскольникова. А потому Достоевский указует нам тут двойственное отношение заключенных к этой паре (читай – к герою): вот, они презирают его, барина, высокомерного пророка, — а вот, они прибегают лечиться к Соне. Посмотрите, и вы найдете точно такое же отношение к любому пророку – включая и самого автора романа.

Сон

Сон Раскольникова породил столько догадок и комментариев, что нуждается в более подробном разборе, хотя бы кратком:

Он пролежал в больнице весь конец поста и Святую. Уже выздоравливая, он припомнил свои сны, когда еще лежал в жару и в бреду. Ему грезилось в болезни, будто весь мир осужден в жертву какой-то страшной, неслыханной и невиданной моровой язве, идущей из глубины Азии на Европу. Все должны были погибнуть, кроме некоторых, весьма немногих, избранных. Появились какие-то новые трихины, существа микроскопические, вселявшиеся в тела людей. Но эти существа были духи, одаренные умом и волей. Люди, принявшие их в себя, становились тотчас же бесноватыми и сумасшедшими. Но никогда, никогда люди не считали себя так умными и непоколебимыми в истине, как считали зараженные. Никогда не считали непоколебимее своих приговоров, своих научных выводов, своих нравственных убеждений и верований. Главное слово тут: «неколебимые» — именно, тут люди, уверенные в своей правоте, немыслители, догматики; великое пророчество воцарения догматических доктрин ХХ века.
Целые селения, целые города и народы заражались и сумасшествовали. Все были в тревоге и не понимали друг друга, всякий думал, что в нем в одном и заключается истина, и мучился, глядя на других, бил себя в грудь, плакал и ломал себе руки. Эгоизм — порождение догматизма и узости мышления. Общество, в котором царствует одна идея – или противоположная одна идея, — обречено не эгоизм, кишение мелких честолюбий, и там никто друг друга не понимает, и каждый слушает только себя. (Что-то напоминает…)
Не знали, кого и как судить, не могли согласиться, что считать злом, что добром. Не знали, кого обвинять, кого оправдывать. Люди убивали друг друга в какой-то бессмысленной злобе. Собирались друг на друга целыми армиями, но армии, уже в походе, вдруг начинали сами терзать себя, ряды расстраивались, воины бросались друг на друга, кололись и резались, кусали и ели друг друга. В городах целый день били в набат: созывали всех, но кто и для чего зовет, никто не знал того, а все были в тревоге. Оставили самые обыкновенные ремесла, потому что всякий предлагал свои мысли, свои поправки, и не могли согласиться; остановилось земледелие. Кое-где люди сбегались в кучи, соглашались вместе на что-нибудь, клялись не расставаться, — но тотчас же начинали что-нибудь совершенно другое, чем сейчас же сами предполагали, начинали обвинять друг друга, дрались и резались. Начались пожары, начался голод. Все и все погибало. Язва росла и подвигалась дальше и дальше. Отсюда, утеря морали. Мораль, тут, полагается чем-то общим, а раскол, когда люди оторваны друг от друга и все враги всех, — в этой ситуации даже в ясной голове не удержится ни одной моральной догмы.
Спастись во всем мире могли только несколько человек, это были чистые и избранные, предназначенные начать новый род людей и новую жизнь, обновить и очистить землю, но никто и нигде не видал этих людей, никто не слыхал их слова и голоса. Ключевое слово: «избранные». В нашей советской критике был взгляд, по которому весь сон есть «крушение человеконенавистнической идеи», якобы потому что именно заражение трихинами гордыни, наполеоновскими амбициями и пр. – и приведет человечество к мору. На самом деле, видимо, как всегда, наоборот: именно сохранение личности, нерастворение ее в кишении честолюбий и эгоизмов, избранность предохраняет против моровой язвы воинствующего мещанства. Вот вывод Достоевского и Ницше.

Надо добавить, что не совсем ясен финал, да и вообще в этом сне есть, конечно, намек на опасность самовозвышения человека: если каждый начнет полагать себя исключительной личностью, человечество превратится в кишащий осиный рой. Как всегда, сохраняется диалектика явления: оно высокое, однако угрожает и страшной бедой. Нет никаких оснований относить Раскольникова к рою – он герой.

Раскольникова мучило то, что этот бессмысленный бред так грустно и так мучительно отзывается в его воспоминаниях, что так долго не проходит впечатление этих горячешных грез. Шла уже вторая неделя после Святой; стояли теплые, ясные, весенние дни; в арестантской палате отворили окна (решетчатые, под которыми ходил часовой). Соня, во все время болезни его, могла только два раза его навестить в палате; каждый раз надо было испрашивать разрешения, а это было трудно. Но она часто приходила на госпитальный двор, под окна, особенно под вечер, а иногда так только, чтобы постоять на дворе минутку и хоть издали посмотреть на окна палаты.

Однажды, под вечер, уже совсем почти выздоровевший Раскольников заснул; проснувшись, он нечаянно подошел к окну и вдруг увидел вдали, у госпитальных ворот, Соню. Она стояла и как бы чего-то ждала. Что-то как бы пронзило в ту минуту его сердце; он вздрогнул и поскорее отошел от окна. В следующий день Соня не приходила, на третий день тоже; он заметил, что ждет ее с беспокойством. Наконец его выписали. Придя в острог, он узнал от арестантов, что Софья Семеновна заболела, лежит дома и никуда не выходит.

Он был очень беспокоен, посылал о ней справляться. Скоро узнал он, что болезнь ее не опасна. Узнав в свою очередь, что он об ней так тоскует и заботится, Соня прислала ему записку, написанную карандашом, и уведомляла его, что ей гораздо легче, что у ней пустая, легкая простуда и что она скоро, очень скоро, придет повидаться с ним на работу. Когда он читал эту записку, сердце его сильно и больно билось.

В нашей интерпретации их синхронная болезнь есть «болезнь не к смерти» — это именно обретение единства, цельности личности. Добавим, что у Достоевскогно ни одна болезнь в его романах не носит физический характер (как и сами романы!), но символична, конечно…

Любовь

День опять был ясный и теплый. Ранним утром, часов в шесть, он отправился на работу, на берег реки, где в сарае устроена была обжигательная печь для алебастра и где толкли его. Отправилось туда всего три работника. Один из арестантов взял конвойного и пошел с ним в крепость за каким-то инструментом; другой стал изготовлять дрова и накладывать в печь. Раскольников вышел из сарая на самый берег, сел на складенные у сарая бревна и стал глядеть на широкую и пустынную реку. С высокого берега открывалась широкая окрестность. С дальнего другого берега чуть слышно доносилась песня. Там, в облитой солнцем необозримой степи, чуть приметными точками чернелись кочевые юрты. Там была свобода и жили другие люди, совсем не похожие на здешних, там как бы самое время остановилось, точно не прошли еще века Авраама и стад его. Раскольников сидел, смотрел неподвижно, не отрываясь; мысль его переходила в грезы, в созерцание; он ни о чем не думал, но какая-то тоска волновала его и мучила.

Вдруг подле него очутилась Соня. Она подошла едва слышно и села с ним рядом. Было еще очень рано, утренний холодок еще не смягчился. На ней был ее бедный, старый бурнус и зеленый платок. Лицо ее еще носило признаки болезни, похудело, побледнело, осунулось. Она приветливо и радостно улыбнулась ему, но, по обыкновению, робко протянула ему свою руку.

Она всегда протягивала ему свою руку робко, иногда даже не подавала совсем, как бы боялась, что он оттолкнет ее. Он всегда как бы с отвращением брал ее руку, всегда точно с досадой встречал ее, иногда упорно молчал во все время ее посещения. Случалось, что она трепетала его и уходила в глубокой скорби. Но теперь их руки не разнимались; он мельком и быстро взглянул на нее, ничего не выговорил и опустил свои глаза в землю. Они были одни, их никто не видел. Конвойный на ту пору отворотился.

Как это случилось, он и сам не знал, но вдруг что-то как бы подхватило его и как бы бросило к ее ногам. Он плакал и обнимал ее колени. В первое мгновение она ужасно испугалась, и все лицо ее помертвело. Она вскочила с места и, задрожав, смотрела на него. Но тотчас же, в тот же миг она все поняла. В глазах ее засветилось бесконечное счастье; она поняла, и для нее уже не было сомнения, что он любит, бесконечно любит ее и что настала же, наконец, эта минута…

Цельность и есть предварение любви, потому что полюбить настоящей духовной любовью не может тот, в ком внутренний раскол (наконец, пришли к пониманию загадки его фамилии). И этот пейзаж, чувство свободы – и любовь совершенно органично венчают путь Раскольникова в романе.

Они хотели было говорить, но не могли. Слезы стояли в их глазах. Они оба были бледны и худы; но в этих больных и бледных лицах уже сияла заря обновленного будущего, полного воскресения в новую жизнь. Их воскресила любовь, сердце одного заключало бесконечные источники жизни для сердца другого.

Кстати, важна и эта последняя фраза. Возрождение героя идет не от идей. Идеи – пища ума, идеи необходимы, потому что их надо пройти. Они строят ум и личность, однако не могут спасти. Тут Достоевский, могучий мыслитель, ставит предел философии, он дальше скажет, что «диалектика кончилась – началась жизнь». И потому совершенно справедливо и понятно: «Их воскресила любовь».

Они положили ждать и терпеть. Им оставалось еще семь лет; а до тех пор столько нестерпимой муки и столько бесконечного счастия! Но он воскрес, и он знал это, чувствовал вполне всем обновившимся существом своим, а она — она ведь и жила только одною его жизнью!

Еще одно косвенное доказательство того внутреннего единства – двое есть одна личность, — о котором мы сказали выше.

Вечером того же дня, когда уже заперли казармы, Раскольников лежал на нарах и думал о ней. В этот день ему даже показалось, что как будто все каторжные, бывшие враги его, уже глядели на него иначе. Он даже сам заговаривал с ними, и ему отвечали ласково. Он припомнил теперь это, но ведь так и должно было быть: разве не должно теперь все измениться?

Он думал об ней. Он вспомнил, как он постоянно ее мучил и терзал ее сердце; вспомнил ее бедное, худенькое личико, но его почти и не мучили теперь эти воспоминания: он знал, какою бесконечною любовью искупит он теперь все ее страдания.

Каковы отношения человека с душой своей? Есть люди, вообще ее не ведающие, а есть и такие, что знать не хотят; есть те, кто любит ее и бережет от всего, и душа тихо умирает, — а есть мучительные люди, любимые герои Достоевского, люди с болящей и кричащей, пронзительно живой душой. Раскольников измучил душу свою, но обрел ее, полюбил ее. Это и ответ на вопрос, надо ли любить самого себя? Себя надо создать — такого, какого можешь полюбить.

Да и что такое эти все, все муки прошлого! Все, даже преступление его, даже приговор и ссылка, казались ему теперь, в первом порыве, каким-то внешним, странным, как бы даже и не с ним случившимся фактом. Он, впрочем, не мог в этот вечер долго и постоянно о чем-нибудь думать, сосредоточиться на чем-нибудь мыслью; да он ничего бы и не разрешил теперь сознательно; он только чувствовал. Вместо диалектики наступила жизнь, и в сознании должно было выработаться что-то совершенно другое.

Но знаменитая фраза хороша и очень значима вся целиком. Философ дошел до истины – не какой-то там всеобщей истины, теории, — а до истины своей души, ее бытия в мире, закона ее существования в свете. Теперь совершенно иной образ жизни и образ мыслей явится, и в этой внутренней подвижности существенная особенность всех героев Достоевского.

Евангелие

Под подушкой его лежало Евангелие. Он взял его машинально. Эта книга принадлежала ей, была та самая, из которой она читала ему о воскресении Лазаря. В начале каторги он думал, что она замучит его религией, будет заговаривать о Евангелии и навязывать ему книги. Но, к величайшему его удивлению, она ни разу не заговаривала об этом, ни разу даже не предложила ему Евангелия. Он сам попросил его у ней незадолго до своей болезни, и она молча принесла ему книгу. До сих пор он ее и не раскрывал.

Он не раскрыл ее и теперь, но одна мысль промелькнула в нем: «Разве могут ее убеждения не быть теперь и моими убеждениями? Ее чувства, ее стремления, по крайней мере…»

Замечательная прозрачность подтекста! Раскольников еще не дошел до мысли о Боге. Достоевский понимает важность и глубину, и решающее значение этой главной человеческой мысли. Весь его великий роман именно и описывает по стадиям медленный и неуклонный, через «пробы» и падения, и ошибки, и преступления, кошмар и бред, сны и явь – путь к Богу. Иного пути для человеческой души нет, потому что все иные пути ведут в тупик (и мы это видели на «двойниках»).

Как же приходим мы к Богу? Умом, волей? Нет… «До сих пор он ее и не раскрывал». Воля тут ничего не решает. Нужна готовность, духовная зрелость, чтобы стать призванным… Вся жизнь героя – приуготовление к приятию благодати.

Она тоже весь этот день была в волнении, а в ночь даже опять захворала. Но она была до того счастлива, что почти испугалась своего счастия. Семь лет, только семь лет! В начале своего счастия, в иные мгновения, они оба готовы были смотреть на эти семь лет, как на семь дней. Он даже и не знал того, что новая жизнь не даром же ему достается, что ее надо еще дорого купить, заплатить за нее великим, будущим подвигом…

Итак, роман Достоевского есть не рассказ о досадной ошибке безумного студента, который решил, что «можно людей по совести резать», а сага о рождении героя. Теперь это воистину герой, способный к подвигу – к подвижничеству, внутренне свободный и динамичный, мыслящий и осознавший ограниченность любой идеи, этот человек нам совершенно ясен и недаром стал эталоном мыслящего героя в нашей классике. Изящная концовка никого не обманула: Мережковский первый написал о том, что роман окончен: все сказано.

Но тут уж начинается новая история, история постепенного обновления человека, история постепенного перерождения его, постепенного перехода из одного мира в другой, знакомства с новою, доселе совершенно неведомою действительностью. Это могло бы составить тему нового рассказа, — но теперешний рассказ наш окончен.

В.Б. Левитов 1 января 2018 В.Б. Левитов 1 января 2018

Показать статьи на
схожую тему:

  • Духовный путь
  • Любовь
  • Преображение
  • Раскольников
  • Ф. Достоевский
Рубрики: Разное

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *