Письмо императору Траяну, книга X, 96
автор Плиний Младший, переводчик неизвестен

Язык оригинала: латинский. — Из цикла «Письма Плиния Младшего». Источник: Болотов В. В., Лекции по истории древней церкви, т. II, стр. 67-68 • Частичный перевод

Википроекты:Данные

Плиний императору Траяну.

Считаю своим священным долгом обратиться к тебе, государь, за разъяснением тех вопросов, которые возбуждают во мне недоумение. Я никогда не бывал при процессах против христиан. Поэтому я не знаю, о чем их обыкновенно допрашивают и за что и в какой мере наказывают. Я находился в немалом затруднении, признавать ли различие их по возрасту, или совсем не следует различать несовершеннолетних от более крепких, давать ли прощение за раскаяние, или тому, кто когда-либо был христианином, отречение от христианства не приносит никакой пользы, казнить ли их за самое имя (nomen ipsum), при отсутствии других преступлений, или за преступления (flagitia), стоящие в связи с именем. Между тем с теми, на которых мне доносили, как на христиан, я поступал следующим образом. Я допрашивал их, христиане ли они, и когда они сознавались, то я спрашивал их о том же второй и третий раз, пригрозив казнью. Тех, которые упорствовали, я приказывал отвести (видимо, на смертную казнь, ducijussi). Я не сомневался, что каково бы то ни было то, в чем они сознавались, их упорство и нераскаянность, конечно, заслуживают кары. Но кроме казненных, были другие такие же безумцы. Но так как это были римские граждане, то я предназначал их к отсылке в столицу. Но раз затронутое дело пошло дальше; встречались новые осложнения. В поданном мне безыменном доносе значилось в списке христиан много таких лиц, которые заявили, что они не христиане и даже никогда не были христианами. Когда они вслед за мною произнесли воззвание богам и воздали поклонение твоему изображению, которое я велел принести вместе со статуями богов, и прокляли Христа (действительных христиан, говорят, нельзя принудить ни к тому, ни к другому, ни к третьему), то я счел возможным отпустить их. Другие, значившиеся в списке, сознались, что были некогда христианами, но вышли из их общества, одни три года тому назад, другие несколько раньше, а некоторые даже двадцать лет назад. Все они почтили твое изображение и статуи богов и Христа прокляли. Вся их вина, по их словам, состояла в том, что в известные дни, рано утром, они сходились вместе и пели песнь Христу, как Богу, что во имя религии (sacramento) они обязывались не на преступление какое-нибудь, но к тому, чтобы не красть, не грабить, не прелюбодействовать, честно держать свое слово и возвращать вверенные залоги, что после этого они расходились и затем собирались снова для вкушения пищи, впрочем, обыкновенной и невинной. Да и это они перестали делать после того, как я по твоему велению запретил гетерии. Тем не менее, счел я необходимым двух рабынь, которые назывались ministrae (очевидно, греческое ai diakonoi — диакониссы), подвергнуть пытке, чтобы разузнать, что здесь справедливого. Но я ничего другого не нашел здесь, кроме суеверия грубого и безмерного. Поэтому, отложив дальнейшее разбирательство, я обращаюсь к тебе за советом.

Сегодня 50 лет исполняется самарскому поэту, философу и культуртрегеру Виталию Лехциеру. С юбилеем Вас, Виталий Леонидович!
Елена ИВАНЕНКО 1, Марина КОРЕЦКАЯ 2, Елена САВЕНКОВА 3
Где-то примерно полвека назад в недрах ташаузского балазавода 4 раздалось громогласное поэтическое «а-а-ааа!», во многом предвосхитившее знаменитое «а» 5 Геннадия Айги. Желая подчеркнуть такую силу и самобытность проявленного поэтического самовыражения, народившуюся персону и нарекли Виталий ЛЕХЦИЕР (далее по тексту для понижения излишнего пафоса просто ВЛ).
Как сообщает в романе «Тюратам» 6 коллега нашего юбиляра, самарский профессор Ирина Саморукова, «Лехциер, что означает Люцифер, падший ангел света». И далее она продолжает, раскрывая экзистенциальную сущность героя нашего панегирика: «Так вот, некто Л., скрестив руки на груди, стоит, возвышаясь посреди бесплодной земли с трещинами в ладонь, один, как Анчар, на фоне ультрамаринового неба… Он воплощает собой нечто, запертое в невыразимом. Как-то так».
Позволительно ли уподоблять самарский интеллектуальный ландшафт «бесплодной земле» – вопрос дискуссионный, но вот представить его без Виталия Лехциера невозможно вовсе.

С Парнаса филологического факультета СамГУ наш герой устремился не куда-нибудь, а на самый Олимп и имел через то большой успех (не сразу обнаружив, что там натурально Цирк). Времена тогда были тяжелые и легкие, и ВЛ со товарищи, ничтоже сумняшеся, закрыл «Цирк Олимп» (1998) – до поры до времени. Чтобы не разворовали.
Обладая особой эзистенциальной чуткостью, чутьем и чуть-чуть бесшабашностью, ВЛ оказался чрезвычайно прозорлив, поворотлив и профессионален: во многом с его подачи самарская публика опознала и научилась даже попадать в многочисленные интеллектуальные па и повороты (лингвистический, антропологический, практический, нарративный… всех и не упомнишь).
Двигатель внутреннего сгорания нашего неутомимого героя (а у него он определенно имеется) способен работать на чем бог послал – искра легко воспламеняется, и наш ВЛ заводится в честном автополемосе с пол-оборота, повергая как оппонентов, так и соратников в надлежащий трепет. А даже если мотор барахлит и покашливает, то все едино – тянет вперед.
Благодаря этой заразительной тяге наш герой привлек на свою сторону друзей (не менее искрометных), сподвижников и почитателей (от слова читать). В силу производимого обмена идеями приобрел еще большую убедительность и бесноватое мужество, которым впоследствии даже научился управлять до такой степени, что сам, будучи куратором и организатором всяческих достославных мероприятий, смог отбирать у самого себя микрофон. Сим фактом ВЛ только больше расположил к себе друзей, глядящих на него с (не всегда) молчаливым одобрением и уважением.
Заскучав в стерильных объятиях феноменологии, ВЛ (теперь уже не только урожденный принц Тюратама, но и доктор философических наук) умудрился культивировать в себе множественные личности и, перейдя «внутренние Альпы», пойти сразу на все четыре стороны: в поэзию, в философию, в социологию и к врачам. Как со знанием дела утверждал сам ВЛ, «без боли не было бы и сознания» 7, и вот, к счастью, поход к врачам обернулся научными находками, оформился в виде резонансного проекта по медицинской антропологии 8.
А тем временем мерцающее поэтическое Я, проникнувшись настроениями медикализации поэтической речи, подвергло реанимации почивший (как казалось) архив «Вестника современного искусства «Цирк Олимп» (1995–1998), и на цифровых полях заколосились пуще прежнего тучные нивы современной поэтической словесности в формате «Цирк Олимп+TV» (2011 – наши дни). Этот праздник урожая оказался столь грандиозен, что был отмечен самим Андреем Белым (2019).
Отдельных слов заслуживает magnus opus на сухих полях документальных свидетельств. ВЛ, с его невероятной способностью ловить речь на ее поэтичности, разглядел красноречие даже в текстах казенных приказов, квитанций и газет 9. Таким образом, он смело вложил экзистенциальные инвестиции в банк «Документальной поэзии» и до сих пор собирает причитающийся процент.
Друзья и коллеги, глядя на неугомонного ВЛ, с легкой доброжелательной завистью подозревают, что он и не думает останавливаться на достигнутом – на горизонте как минимум уже новая книга… и то ли еще будет! Как говорится, седина в бороду – нарратив в ребро.
Все в предвкушении.
С чем поздравляем и нас, и юбиляра, и всех лиц, заинтересованных в деятельности вышеозначенного ВЛ.
1 Философ, соредактор проекта «Философская Самара».
2 Доктор философских наук, профессор кафедры филологии и философии СГИК.
3 Культуролог, педагог ЦДТ «Металлург».
4 Балазавод (турк.) – роддом. Ташауз – город в Туркменистане.
5 Стихотворение Г. Айги «Спокойствие гласного» (1982).
6 Саморукова И. Тюратам. – Самара, 2015.
7 Лехциер В. Феноменология «пере»: введение в экзистенциальную аналитику переходности. – Самара, 2007.
8 Лехциер В. Болезнь: опыт, нарратив, надежда. Очерк социальных и гуманитарных исследований медицины. – Вильнюс, 2018.
9 Лехциер В. Своим ходом: после очевидцев. – М.: Новое литературное обозрение, 2019.
Опубликована в «Свежей газеты. Культуре» от 16 июля 2020 года, № 13–14 (186–187)Метки: Культура Самары, Литература, Наука, Поэзия

Плиний Младший

Гай Плиний Цецилий Секунд

Статуя Плиния Младшего на фасаде собора Санта-Мария-Маджоре в Комо

Родился

Гай Цецилий Кило
61 г. н.э.

Умер

c. 113 г. н.э. (в возрасте около 52 лет)

профессия

Политик, судья, автор

Родители

  • Луций Цецилий Кило (отец)
  • Плиния Марчелла (мать)

Гай Плиний Цецилий Секунд , родился Гай Цецилий или Гай Цецилий Сило (61 -. С 113), более известный как Плиний Младший ( / р л ɪ н я / ), был юристом, автор и магистрат Древнего Рима . Дядя Плиния , Плиний Старший , помогал ему воспитывать и обучать.

Плиний Младший написал сотни писем, из которых сохранилось 247 писем, имеющих большую историческую ценность. Некоторые из них адресованы правящим императорам или известным деятелям, таким как историк Тацит . Плиний служил имперским магистратом при Траяне (годы правления 98–117), и его письма Траяну представляют собой одну из немногих сохранившихся записей об отношениях между имперским офисом и губернаторами провинций.

Плиний прошел через ряд гражданских и военных должностей, cursus honorum . Он был другом историка Тацита и мог бы нанять биографа Светония в свой штат. Плиний также контактировал с другими известными людьми того периода, включая философов Артемидора и Евфрата-стоика , во время своего пребывания в Сирии .

Плиний Младший. Письма (фрагменты)


Книга VI

Письмо 161

Плиний Тациту привет.

Ты просишь описать тебе гибель моего дяди; хочешь точнее передать о нем будущим поколениям. Благодарю; я знаю, что смерть его будет навеки прославлена, если ты расскажешь о ней людям. (2) Он, правда, умер во время катастрофы, уничтожившей прекрасный край с городами и населением их, и это памятное событие сохранит навсегда и его имя; он сам создал много трудов, но твои бессмертные произведения очень продлят память о нем. (3) Я считаю счастливыми людей, которым боги дали или свершить подвиги, достойные записи, или написать книги, достойные чтения; к самым же счастливым тех, кому даровано и то и другое. В числе их будет и мой дядя — благодаря своим книгам и твоим. Тем охотнее берусь я за твое поручение и даже прошу дать его мне.

(4) Дядя был в Мизене и лично командовал флотом2. В девятый день до сентябрьских календ, часов около семи, мать моя показывает ему на облако, необычное по величине и по виду3. (5) Дядя уже погрелся на солнце, облился холодной водой, закусил и лежа занимался; он требует сандалии и поднимается на такое место, откуда лучше всего можно было разглядеть это удивительное явление. Облако (глядевшие издали не могли определить, над какой горой оно возникало; что это был Везувий, признали позже), по своей форме больше всего походило на пинию: (6) вверх поднимался как бы высокий ствол и от него во все стороны расходились как бы ветви. Я думаю, что его выбросило током воздуха, но потом ток ослабел и облако от собственной тяжести стало расходиться в ширину; местами оно было яркого белого цвета, местами в грязных пятнах, словно от земли и пепла, поднятых кверху. (7) Явление это показалось дяде, человеку ученому, значительным и заслуживающим ближайшего ознакомления. Он велит приготовить либурнику4 и предлагает мне, если хочу, ехать вместе с ним. Я ответил, что предпочитаю заниматься; он сам еще раньше дал мне тему для сочинения. (8) Дядя собирался выйти из дому, когда получил письмо от Ректины, жены Тасция5: перепуганная нависшей опасностью (вилла ее лежала под горой, и спастись можно было только морем), она просила дядю вывести ее из этого ужасного положения. (9) Он изменил свой план: и то, что предпринял ученый, закончил человек великой души; он велел вывести квадриремы6 и сам поднялся на корабль, собираясь подать помощь не только Ректине, но и многим другим (это прекрасное побережье было очень заселено). (10) Он спешит туда, откуда другие бегут, держит прямой путь, стремится прямо в опасность и до того свободен от страха, что, уловив любое изменение в очертаниях этого страшного явления, велит отметить и записать его.

(11) На суда уже падал пепел, и чем ближе они подъезжали, тем горячее и гуще; уже куски пемзы и черные обожженные обломки камней, уже внезапно отмель и берег, доступ к которому прегражден обвалом7. Немного поколебавшись, не повернуть ли назад, как уговаривал кормщик, он говорит ему: «смелым в подмогу судьба8: правь к Помпониану». (12) Тот находился в Стабиях9, на противоположном берегу (море вдается в землю, образуя постепенно закругляющуюся, искривленную линию берега). Опасность еще не близкая10 была очевидна и при возрастании оказалась бы рядом. Помпониан погрузил на суда свои вещи, уверенный, что отплывет, если стихнет противный ветер. Дядя прибыл с ним: для него он был благоприятнейшим. Он обнимает струсившего, утешает его, уговаривает; желая ослабить его страх своим спокойствием, велит отнести себя в баню; вымывшись, располагается на ложе и обедает — весело или притворяясь веселым — это одинаково высоко.

(13) Тем временем во многих местах из Везувия широко разлился, взметываясь кверху, огонь, особенно яркий в ночной темноте. Дядя твердил, стараясь успокоить перепуганных людей, что селяне впопыхах забыли погасить огонь и в покинутых усадьбах занялся пожар. Затем он отправился на покой и заснул самым настоящим сном: дыхание у него, человека крупного, вырывалось с тяжелым храпом, и люди, проходившие мимо его комнаты, его храп слышали. (14) Площадка, с которой входили во флигель, была уже так засыпана пеплом и кусками пемзы, что человеку, задержавшемуся в спальне, выйти было бы невозможно. Дядю разбудили, и он присоединился к Помпониану и остальным, уже давно бодрствовавшим. (15) Все советуются, оставаться ли в помещении или выйти на открытое место: от частых и сильных толчков здания шатались; их словно сдвинуло с мест, и они шли туда-сюда и возвращались обратно. (16) Под открытым же небом было страшно от падавших кусков пемзы, хотя легких и пористых; выбрали все-таки последнее, сравнив одну и другую опасность. У дяди один разумный довод возобладал над другим, у остальных один страх над другим страхом. В защиту от падающих камней кладут на головы подушки и привязывают их полотенцами.

(17) По другим местам день11, здесь ночь чернее и плотнее всех ночей, хотя темноту и разгоняли многочисленные факелы и разные огни. Решили выйти на берег и посмотреть вблизи, можно ли выйти в море: оно было по-прежнему бурным и враждебным. (18) Дядя лег на подостланный парус, попросил раз-другой холодной воды и глотнул ее. Огонь и запах серы, возвещающий о приближении огня, обращают других в бегство, а его подымают на ноги. (19) Он встал, опираясь на двух рабов, и тут же упал12, думаю, потому что от густых испарений ему перехватило дыхание и закрыло дыхательное горло: оно у него от природы было слабым, узким и часто побаливало. Когда вернулся дневной свет (на третий день после того, который он видел в последний раз)13, тело его нашли в полной сохранности, одетым как он был; походил он скорее на спящего, чем на умершего.

(21) Тем временем в Мизене мать и я — но это не имеет никакого отношения к истории, да и ты хотел узнать только о его гибели. Поэтому я кончаю. (22) Добавлю одно: я передал все, при чем присутствовал сам и о чем услыхал почти сразу же, когда хорошо помнят, как все было14. Ты извлечешь главное: одно дело писать письмо, в другое — историю; одно — другу и другое — всем. Будь здоров.


Книга VI

Письмо 20

Плиний Тациту привет.

Ты говоришь, что после письма о смерти моего дяди, которое я написал по твоей просьбе, тебе очень захотелось узнать, какие же страхи и бедствия претерпел я, оставшись в Мизене (я начал было говорить об этом, но оборвал себя). «Дух мой содрогается, о том вспоминая… все же начну»15.

(2) После отъезда дяди я провел остальное время в занятиях (для чего и остался); потом была баня, обед, сон, тревожный и краткий. (3) Уже много дней ощущалось землетрясение, не очень страшное и для Кампании привычное, но в эту ночь16 оно настолько усилилось, что все, казалось, не только движется, но становится вверх дном. (4) Мать кинулась в мою спальню, я уже вставал, собираясь разбудить ее, если она почивает. Мы сели на площадке у дома: небольшое пространство лежало между постройками и морем. (5) Не знаю, назвать ли это твердостью духа или неразумием (мне шел восемнадцатый год)17; я требую Тита Ливия, спокойно принимаюсь за чтение и продолжаю делать выписки18. Вдруг появляется дядин знакомый, приехавший к нему из Испании. Увидав, что мы с матерью, сидим, а я даже читаю, он напал на мать за ее хладнокровье, а на меня за беспечность. Я продолжаю усердно читать.

(6) Уже первый час дня19, а свет неверный, словно больной. Дома вокруг трясет; на открытой узкой площадке очень страшно; вот-вот они рухнут. Решено, наконец, уходить из города; за нами идет толпа людей, потерявших голову и предпочитающих чужое решение своему; с перепугу это кажется разумным; нас давят и толкают в этом скопище уходящих. (8) Выйдя за город, мы останавливаемся20. Сколько удивительного и сколько страшного мы пережили! Повозки, которым было приказано нас сопровождать, на совершенно ровном месте кидало в разные стороны; несмотря на подложенные камни, они не могли устоять на одном и том же месте. (9) Мы видели, как море отходит назад; земля, сотрясаясь, как бы отталкивала его. Берег явно продвигался вперед; много морских животных застряло в сухом песке. С другой стороны черная страшная туча, которую прорывали в разных местах перебегающие огненные зигзаги; она разверзалась широкими полыхающими полосами, похожими на молнии, но большими.

(10) Тогда тот же испанский знакомец обращается к нам с речью настоятельной: «если твой брат и твой дядя жив, он хочет, чтобы вы спаслись; если он погиб, он хотел, чтобы вы уцелели. Почему вы медлите и не убегаете?» Мы ответили, что не допустим и мысли о своем спасении, не зная, жив ли дядя. (11) Не медля больше, он кидается вперед, стремясь убежать от опасности.

Вскоре эта туча опускается к земле и накрывает море. Она опоясала и скрыла Капри, унесла из виду Мизенский мыс. (12) Тогда мать просит, уговаривает, приказывает, чтобы я убежал: для юноши это возможно; она, отягощенная годами и болезнями, спокойно умрет, зная, что не была причиной моей смерти. Я ответил, что спасусь только вместе с ней; беру ее под руку и заставляю прибавить шагу. (13) Она повинуется неохотно и упрекает себя за то, что задерживает меня.

Падает пепел, еще редкий. Я оглядываюсь назад: густой черный туман, потоком расстилающийся по земле, настигал нас. «Свернем в сторону, — говорю я, — пока видно, чтобы нас, если мы упадем на дороге, не раздавила идущая сзади толпа». (14) Мы не успели оглянуться — вокруг наступила ночь, не похожая на безлунную или облачную: так темно бывает только в запертом помещении при потушенных огнях. Слышны были женские вопли, детский писк и крик мужчин; одни окликали родителей, другие детей или жен и старались узнать их по голосам. (15) Одни оплакивали свою гибель, другие гибель близких; некоторые в страхе перед смертью молили о смерти; многие воздевали руки к богам; большинство объясняло, что нигде и никаких богов нет, и для мира это последняя вечная ночь21. Были люди, которые добавляли к действительной опасности вымышленные, мнимые ужасы. Говорили, что в Мизене то-то рухнуло, то-то горит. Это была неправда, но вестям верили. (16) Немного посветлело, но это был не рассвет, а отблеск приближавшегося огня. Огонь остановился вдали; опять темнота, опять пепел, густой и тяжелый. Мы все время вставали и стряхивали его; иначе нас засыпало бы и раздавило под его тяжестью. (17) Могу похвалиться: среди такой опасности у меня не вырвалось ни одного стона, ни одного жалкого слова; я только думал, что я гибну вместе со всеми и все со, мной, бедным, гибнет: великое утешение в смертной участи22.

(18) Туман стал рассеиваться, расходясь как бы дымным облаком; наступил настоящий день23 и даже блеснуло солнце, но такое бледное, какое бывает при затмении. Глазам все еще дрожавших людей все предстало в измененном виде; все, словно снегом, было засыпано толстым слоем пепла. (19) Вернувшись в Мизен и кое-как приведя себя в порядок, мы провели тревожную ночь, колеблясь между страхом и надеждой. Осилил страх: землетрясение продолжалось, множество людей, обезумев от страха24, изрекали страшные предсказания, забавляясь своими и чужими бедствиями. (20) Но и тогда, после пережитых опасностей и в ожидании новых, нам и в голову не приходило уехать, пока не будет известий о дяде25.

Рассказ этот недостоин истории, и ты не занесешь его на ее страницы; если же он недостоин и письма, то пеняй на себя: ты его требовал. Будь здоров.

Примечания

Письмо 16

1. Письмо это было написано Тациту, чтобы доставить ему материал для некоторых глав его истории. Письма Плиния (это и 20) дают лучшее и самое правдивое описание катастрофы, погубившей Помпеи, Геркуланум и Стабии. Ср. рассказ Диона Кассия (66,21-24) с его подробностями из волшебных сказок. — О Плинии Старшем и его литературной деятельности см. III.5.

2. Дядя был в Мизене и лично командовал флотом. — Два римских флота — один стоял в Мизене, другой в Равенне — считались находящимися под командой императора, который передавал свою власть префектам всаднического звания. Судя по III.5.9, главная квартира флотской администрации находилась в Риме; обязанности префекта были не столько военными, сколько бюрократическими.

3. В девятый день до сентябрьских календ, часов около семи, мать моя показывает ему на облако,
необычное по величине и по виду. — 24 августа, между 2 и 3 часами дня. «Облако» — т. н. «вулканическая пиния», действительно похожее на средиземноморскую пинию.

4. Он велит приготовить либурнику… — Легкое быстроходное суденышко, для которого моделью послужили пиратские галеры.

5. Ректина (имя редкое) — жена Тасция, друга Плиния Старшего; может быть, родственница Вокония Романа. Вероятно, в непосредственном соседстве с Везувием нападало так много пепла, что единственная дорога, шедшая берегом, стала непроезжей и непроходимой.

6. Он велел вывести квадриремы… — Большие суда с четырьмя рядами гребцов, на которые можно было посадить много людей.

7. На суда уже падал пепел… внезапно отмель и берег, доступ к которому прегражден обвалом. — Везувий, как показали раскопки под Помпеями, выбрасывал сначала небольшие куски пемзы, величиной от горошины до грецкого ореха; камни диаметром в 30 см и больше попадаются очень редко; вслед за камнями стал падать пепел. Суда должны были идти сквозь дождь камней и пепла. — Отмель возникла в результате сейсмического подъема дна.

8. «…смелым в подмогу судьба» — поговорка, встречающаяся у Эсхила (Fragmenta tragicorum graecorum, с. 395, ср. «смелым бог владеет»).

9. …правь к Помпониану. Тот находился в Стабиях. — Может быть сын Помпония Секунда, друга и покровителя Плиния Старшего. — Стабии находились километрах в 30 от Мизена (считая по прямой линии морем).

10. Опасность еще не близкая… — Каменный дождь еще не достиг Стабий.

11. По другим местам день… — 25 августа; день после ночи, описанной в 13-16.

13. …на третий день после того, который он видел в последний раз… — В соответствии с римским обычаем учитывать при счете дней день, с которого началось какое-то событие, и тот, когда оно завершилось, это было 26 августа.

14. Об извержении Везувия см.: R. Etienne. La vie quotidienne a Pompei. Paris, 1966, с. 23-37.

Письмо 20

15. «Дух мой содрогается, о том вспоминая… все же начну». — Энеида 2, 12-13.

16. …но в эту ночь… — В ночь на 26 августа, когда Плиний Старший был в Стабиях.

17. …мне шел восемнадцатый год… — Плиний, следовательно, родился между 24.VIII.61 г. и 24.VIII.62 г.

18. …продолжаю делать выписки. — Это был обычай Плиния Старшего, он приучил к такому чтению и племянника.

19. Уже первый час дня… — около 6-7 часов утра.

20. Выйдя за город, мы останавливаемся. — Они дошли до холма за городом, откуда открывался вид на мыс и остров Капри.

21. …большинство объясняло, что… это последняя вечная ночь. — Стоики думали, что мир погибнет в огне. Мысль эта часто встречается у Сенеки. Слова из его трагедии «Фиест» (830) — параллель к словам Плиния: «трепещут, трепещут сердца в великом страхе, не суждено ли погибнуть всему в общем крушении; не скроет ли опять природа земли, море, огонь и яркие светила, движущиеся по небу, не погрузит ли вновь богов и людей в бесформенный хаос».

23. …наступил настоящий день… — 26 августа.

25. …пока не будет известий о дяде. — Тело Плиния Старшего нашли 26 августа, но известие об этом в те тревожные дни не дошло еще до Мизена.

[ad01]

Рубрики: Разное

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *