Иван Александрович Гончаров (1812–1891 гг.), русский писатель XIX в., родился в состоятельной купеческой семье. Помимо него в семье Гончаровых было еще трое детей. После смерти отца воспитанием детей занялись мать и их крестный отец Н.Н. Трегубов, образованный человек передовых взглядов, знакомый со многими декабристами. В годы обучения в частном пансионе Гончаров приобщился к чтению книг западноевропейских и русских авторов и хорошо изучил французский и русский языки. В 1822 г. он успешно сдал экзамены в Московское коммерческое училище, но, не окончив его, поступил в Московский университет на филологическое отделение.

В годы учебы в университете Гончаров обратился к литературному творчеству. Из изучаемых предметов его больше всего привлекали теория и история литературы, изобразительное искусство, архитектура. Окончив университет, Иван Александрович поступил на службу в канцелярию симбирского губернатора, затем переехал в Петербург и занял должность переводчика в министерстве финансов. Однако служба не мешала ему заниматься литературой и поддерживать дружеские отношения с поэтами, писателями и живописцами.

Первые творческие опыты Гончарова – стихи, затем антиромантическая повесть «Лихая болесть» и повесть «Счастливая ошибка» – были опубликованы в рукописном журнале. В 1842 г. он написал очерк «Иван Савич Поджабрин», напечатанный лишь шесть лет спустя после его создания. В 1847 г. в журнале «Современник» был опубликован роман «Обыкновенная история», который вызвал восторженную оценку критики и принес автору большой успех. В основе романа столкновение двух центральных героев – Адуева-дяди и Адуева-племянника, олицетворяющих трезвый практицизм и восторженный идеализм. Каждый из героев психологически близок писателю и представляет разные проекции его душевного мира.

В романе «Обыкновенная история» писатель отрицает абстрактные обращения главного героя, Александра Адуева, к некоему «божественному духу», осуждает пустую романтику и царящую в чиновничьей среде ничтожную коммерческую деловитость, то есть то, что не обеспечено высокими идеями, необходимыми человеку. Столкновение главных героев воспринималось современниками как «страшный удар романтизму, мечтательности, сентиментальности, провинциализму» (В.Г. Белинский). Однако десятилетия спустя антиромантическая тема утратила свою актуальность, и следующие поколения читателей воспринимали роман как самую «обыкновенную историю» охлаждения и отрезвления человека, как вечную тему жизни.

Вершиной творчества писателя стал роман «Обломов», к созданию которого Гончаров приступил еще в 40-е гг. Прежде чем роман вышел в свет, в альманахе «Литературный сборник с иллюстрациями» появился «Сон Обломова» – отрывок из будущего произведения. «Сон Обломова» получил высокую оценку критиков, но в их суждениях прослеживались идейные разногласия. Одни считали, что отрывок обладает большой художественной ценностью, но отвергали авторскую иронию по отношению к патриархальному помещичьему укладу. Другие признавали несомненное мастерство писателя в описании сцен усадебной жизни и видели в отрывке будущего романа Гончарова творческий шаг вперед по сравнению с его предыдущими работами.

В 1852 г. Гончаров в качестве секретаря адмирала Е.В. Путятина отправился в кругосветное плавание на фрегате «Паллада». Одновременно с выполнением своих служебных обязанностей Иван Александрович собирал материал для своих новых произведений. Результатом этой работы стали путевые заметки, которые в 1855–57 гг. печатались в периодических изданиях, а в 1858 г. вышли отдельным двухтомным изданием под названием «Фрегат «Паллада”». В путевых заметках переданы впечатления автора от знакомства с британской и японской культурами, отражено мнение автора об увиденном и пережитом во время путешествия. Созданные автором картины содержат необычные ассоциации и сопоставления с жизнью России, наполнены лирическим чувством. Путевые очерки пользовались большой популярностью у русских читателей.

Вернувшись из путешествия, Гончаров поступил на службу в Петербургский цензурный комитет и принял приглашение преподавать русскую литературу наследнику престола. С этого времени отношения писателя с кругом Белинского заметно охладились. Выполняя обязанности цензора, Гончаров оказал помощь в публикации ряда лучших произведений русской литературы: «Записки охотника» И.С. Тургенева, «Тысяча душ» А.Ф. Писемского и других. С осени 1862 г. по лето 1863 г. Гончаров редактировал газету «Северная почта». Примерно с этого же времени началось его удаление от литературного мира. Идеал писателя, по его собственному признанию, составили «кусок независимого хлеба, перо и тесный кружок самых близких приятелей».

В 1859 г. был опубликован роман «Обломов», замысел которого сложился еще в 1847 г. С момента опубликования главы «Сон Обломова» читателю пришлось почти десять лет ждать появления полного текста произведения, которое сразу же завоевало огромный успех. Роман вызвал бурные споры читателей и критиков, что свидетельствовало о глубине авторского замысла. Сразу же после выхода романа в свет Добролюбов написал статью «Что такое обломовщина?», которая представляла собой беспощадный суд над главным героем, «совершенно инертным» и «апатичным» барином, ставшего символом косности крепостнической России. Некоторые критики, напротив, увидели в главном герое «самостоятельную и чистую», «нежную и любящую натуру», сознательно устранившуюся от модных веяний и сохранившую верность истинным ценностям бытия. Споры о главном герое романа продолжались вплоть до начала XX в.

Последний роман Гончарова «Обрыв», опубликованный в 1869 г., представляет новый вариант обломовщины в образе главного героя – Бориса Райского. Это произведение было задумано еще 1849 г. как роман о сложных отношениях художника и общества. Однако к началу написания писатель несколько изменил свой замысел, что было продиктовано новыми общественными проблемами. В центре романа оказалась трагическая судьба революционно настроенной молодежи, представленной в образе «нигилиста» Марка Волохова. Роман «Обрыв» вызвал неоднозначную оценку критики. Многие поставили под сомнение талант автора и отказали ему в праве суда над современной молодежью.
После выхода в свет романа «Обрыв» имя Гончарова редко появлялось в печати. В 1872 г. была написана литературно-критическая статья «Мильон терзаний», посвященная постановке на сцене комедии Грибоедова «Горе от ума». Вплоть до наших дней эта статья остается классической работой о комедии Грибоедова. Дальнейшая литературная деятельность Гончарова представлена «Записками о личности Белинского», театральными и публицистическими заметками, статьей «Гамлет», очерком «Литературный вечер» и газетными фельетонами. Итогом творческой деятельности Гончарова в 70-е гг. считается крупная критическая работа о его собственном творчестве под названием «Лучше поздно, чем никогда». В 80-е гг. вышло в свет первое собрание сочинений Гончарова. В последние годы жизни писатель, наделенный талантом тонкого наблюдателя, жил одиноко и замкнуто, сознательно сторонясь жизни и вместе с тем тяжело переживая свое положение. Он по-прежнему писал статьи и заметки, но, к сожалению, перед смертью сжег все написанное в последние годы.
Во всех своих произведениях Гончаров стремился раскрыть внутренний динамизм личности вне сюжетных событий и передать внутреннюю напряженность обыденной жизни. Писатель выступал за независимость личности, призывал к активной деятельности, одушевленной нравственными идеями: духовностью и гуманностью, свободой от социальной и моральной зависимости.

/ Сочинения / Гончаров И.А. / Обломов / «Философия покоя» Обломова (по роману И.А Гончарова «Обломов»)

Тип: Проблемно-тематический анализ произведения

Роман И. А. Гончарова «Обломов» — одно из популярнейших произведений русской классики. Впечатление, которое произвел этот роман своим появлением в России, не поддается описанию,— вспоминал князь П. Кропоткин.— Вся образованная Россия читала «Обломова» и обсуждала «обломовщину».
Главное действующее лицо романа – Илья Ильич Обломов — до сих пор вызывает многочисленные споры и противоречивые мнения.
Он потомственный дворянин, умный, интеллигентный молодой человек, получивший хорошее образование и мечтавший в юности о бескорыстном служении России. Гончаров дает следующее описание его внешности: «Это был человек среднего роста, приятной наружности, с темно-серыми глазами, но с отсутствием всякой определенной идеи». По характеру Илья Ильич честен, добр и кроток. Его друг детства, Андрей Штольц, так говорит о нем: «Это хрустальная, прозрачная душа». Но всем этим положительным чертам характера противопоставлены такие качества, как безволие и лень.
Апатия и безволие Обломова зародились в нем еще с детства, причиной тому – особый семейный и деревенский уклад.
Жизнь в Обломовке проходила по своим особым законам. В семье Обломовых был культ еды: всей семьей решали, какие блюда будут на обед или ужин. После обеда следовал продолжительный сон, когда засыпал весь дом. Так проходили день за днем: сон и еда.
Когда Обломов подрос, его отдали учиться в гимназию. Родителей не интересовали знания Илюши. Они мечтали получить справку, доказывающую то, что «Илья прошел все науки и искусства».
Повзрослев, Обломов превратился в доброго, ленивого барина, которого больше всего заботил собственный покой. Но душа его не очерствела. «Обломов любил уходить в себя и жить в созданном им мире. Ему доступны были наслаждения высоких помыслов; он не чужд был всеобщих скорбей. Он горько, в глубине души, плакал в иную пору над бедствиями человечества, испытывал безвестные, безыменные страдания и тоску», — так характеризует уже взрослого Обломова автор.
Но знал ли кто-нибудь об этом внутреннем мире Ильи Ильича? Автор так говорит об этом: «Никто не знал и не видал этой внутренней жизни Ильи Ильича: все думали, что Обломов так себе, лежит да кушает на здоровье, и больше от него нечего ждать; что едва ли у него вяжутся и мысли в голове». О его доброй душе и чутком сердце знал только самый близкий друг Андрей Штольц.
Обломов стал лежебокой, человеком добрых мыслей, но абсолютно не готовым к их воплощению в жизнь. Любая деятельность для него — это бремя. Ему было даже лень встать с дивана, выйти из собственной комнаты. Герой ничего не делает, ничем не интересуется, он не может заставить себя дочитать книгу «Путешествие в Африке». Счастье для Обломова — это полное спокойствие и хорошая еда. И он достиг этого: спокойно спал на диване и вкусно ел.
Наверное, основной причиной такого перевоплощения главного героя стало его столкновение с суетным, фальшивым миром Петербурга. Он разочаровался во многих жизненных идеалах, и, прежде всего, в государственной службе. По мнению Обломова, вся светская петербургская жизнь – карьеризм, угодничество, сплетни. «Все, вечная беготня взапуски, вечная игра дрянных страстишек, особенно жадности, перебиванье друг у друга дороги, сплетни, пересуды, щелчки друг друга, это оглядываенье с ног до головы; послушаешь о чем говорят, так голова закружится, одуреешь. Где же тут человек? Где его целость? Куда он скрылся, как разменялся на всякую мелочь?» — этими словами Обломова автор показывает нам всю сущность своего героя, его историю, причины его жизненной «разрухи», с которой он не в силах справиться.
По мере развития сюжета, невольно думаешь о том, что бездействие Обломова может погубить его лучшие качества, разрушить его личность, сделать из него ленивого наблюдателя, равнодушного к чужим бедам.
И хотя автор, по-моему, с некоторым пониманием относится к Обломову, в целом его «философию покоя» он не приемлет. Даже в ущерб свои принципам (протест против бюрократии, светской суеты, ханжества и т.д.) человек должен занимать активную жизненную позицию. Новому поколению России нужны люди с творческой энергий, стремлением к новому, но с душевной добротой Обломова.

Беру!

0 человек просмотрели эту страницу. Зарегистрируйся или войди и узнай сколько человек из твоей школы уже списали это сочинение.

РЕЧЕВАЯ СФЕРА ПЕРСОНАЖЕЙ В РОМАНАХ И.А. ГОНЧАРОВА

Н.А. Гузь

Ключевые слова: И.А. Гончаров, персонаж, диалог.

Keywords: I.A. Goncharov, character, dialogue.

Речевая сфера персонажей занимает более двух третей текста в «Обыкновенной истории» и приблизительно половину — в «Обломове» и в «Обрыве», и ее идейно-композиционную функцию переоценить трудно.

Преобладающей формой организации внешней речевой сферы персонажей является в романах Гончарова диалог. Немногочисленные монологи в композиционном плане являются элементами диалогов. Поэтому далее речь будет идти о диалоге с элементами монологической внешней и внутренней речи персонажей.

Насыщенность диалогическими фрагментами трилогии И.А. Гончарова очень высока, но далеко не равномерна: тенденция к «разреженности» прослеживаются от первого романа к третьему. Так как диалог может осмысливаться в нескольких аспектах, его типология многомерна. В содержательном плане в романах писателя преобладает диалог-диссонанс, что объясняется, на наш взгляд, гончаровской бинарной концепцией человека и мира и продуцированным ею рядом оппозиций, проявляющихся в романных конфликтах. «Движительная» роль этого типа диалога обусловила специфику именования конфликта в «Обыкновенной истории» (диалогический). В двух других романах в диалогах «несогласия» (Обломов -Пенкин, Обломов — Штольц, частично Обломов — Ольга, Райский -Аянов, Райский — Татьяна Марковна и т.д.) раскрываются сущностные черты героев. Диалог-унисон не характерен для гончаровской трилогии потому, что в основе конфликта каждого из романов лежит столкновение динамического и статического начал, персонифицированных в образах-характерах. Это порождает различного рода барьеры, сопровождающие диалогический процесс. По адресован-ности, или направленности, диалог может быть обращенным или

уединенным, именно последний типичен для первого и второго романов и преобладает в третьем.

Самая высокая плотность диалогов — в первом романе Гончарова (9,7 на один усл. печ. лист (во втором и в третьем — соответственно 6,2 и 5,4), что само по себе является амбивалентным свойством этого произведения: с одной стороны, кристаллизация романного жанра еще не произошла, и процесс становления включал в себя ту или иную степень связи с жанрами, освоенными предшествующей эпохой (в данном случае с драматургией), с другой — обилие диалогов выявляло авторскую установку на демонстрационный тип речи, то есть на объективное повествование, приближающееся к формам самой жизни. Диалоги «Обыкновенной истории» неравновесны с точки зрения объема актов высказывания сторон: Александр говорит намного меньше, чем Петр Иванович (вот примеры соотношений: в первом диалоге — 17:58, во втором — 49:135, в третьем — 49:260 и т.д.). Причины тому разные, преимущественно психологические, — робость и неуверенность героя, расплывчатость устремлений, стиль мышления и т.д. Очень часто, а в первой части романа почти постоянно, Петр Иванович перебивает его, что фиксируется многоточием. Но всякий раз многоточие фиксирует новый оттенок душевного состояния Александра, то есть за отточием в диалоге стоит целый комплекс мыслей и чувств героя, свойств характера, его позиции в текущей беседе. Этот прием усложняет диалогизм фрагмента и стимулирует читательское восприятие: необходимость представить, додумать, догадаться, что же замещает собой многоточие. Таким образом, создаются диалогические отношения «автор-читатель», характеризующиеся имплицитностью, дискретностью, условностью и вероятностью разброса откликов-представлений реципиента. Пассивной стороной выступает Александр в беседах с Юлией, в последние дни их свиданий: его уже тяготит это общение (диалоги же начального и вершинного периодов их знакомства опущены). Молчалив с Костиковым (разочарованность в жизни), не хочет говорить с Лизой (сложный комплекс боязни ошибиться и желания заинтриговать). То есть коммуникативные барьеры в неравновесных диалогах выстраиваются по разным причинам, преимущественно контрсуггестивным (в случае с Костиковым прибавляются и тезаурусные). В дальнейшем Александр становится многословнее, раскрывает свою точку зрения полнее, даже отстаивает свои взгляды, но до полного паритета все далеко. Для диалогов племянника и дяди характерно то, что по ходу действия высказывания Александра постоянно меняют эмоциональ-

ное и психологическое содержание, лексико-фразеологический состав, они богато интонированы, экспрессивны. По сути, каждый диалог манифестирует веху или этап в жизни героя. С другой стороны, высказывания Адуева-старшего выдержаны в поучительной, сентенционной манере они безапеляционны, безэмоциональны, рассудочны. Налицо стилистический контраст: романтическая лексика, книжная риторика, обилие литературных цитат, повышенная эмоциональность, обширные, не всегда законченные синтаксические конструкции, с одной стороны, и нейтральная, с вкраплениями разговорной, лексика, четкие логически выверенные конструкции — с другой. Единственное исключение — это дядино выражение «да и того», значение которого каждый раз ситуативно. Конечно, есть исключения, например, когда Петр Иванович, испугавшись меланхолии племянника, заговорил с ним «диким» языком, но тотчас был уличен в неискренности и оставил эти опыты. Ведущее, активное начало в диалогах принадлежит дяде. И только в эпилоге исчезают его самоуверенные интонации, всезнайство, самодовольство: в беседе с женой он выспрашивает, упрашивает, признает свое бессилие, когда же в разговор включается Александр, диалогическая позиция Петра Ивановича раздваивается: по инерции многолетнего мышления он одобряет метаморфозу, происшедшую с племянником, но в контексте почти осознанного краха своей семейной «методы» не дает Александру развить его же, «дядюшкины», доводы. Александр Адуев и Петр Иванович Адуев в диалогической проекции персонифицируют собой массу противоположных начал — философских, психологических, стилевых, бытовых и других. Конечно, Гончаров не абсолютизирует их, более того более того, в романе очень мощно звучит идея возрастной приверженности тем или иным началам (юность — безрассудство, зрелость — опыт и разум). Другими словами, дядя и племянник персонифицируют, с одной стороны, ряд оппозиций (патриархальные и буржуазные отношения, жизнь естественная и регламентированная строгими условностями, романтизм и реализм на бытовом и поведенческом уровне, в широком смысле Восток и Запад), с другой стороны, каждый из них олицетворяет определенный возраст с закрепленными за ним характерными чертами. Не случайно фамилия у них одна. И проблема истины возникает уже в связи с авторской позицией: сталкивая мнения, автор делает неизбежным вопрос: кто же прав? Ни диалоги, ни события романа не дают на него ответа. Если поначалу Александр явно пасует перед Петром Ивановичем, то во второй части дядины

резоны кажутся не столь убедительными, а Александр перестает быть смешным. Финальный же диалог не только не расставляет точки, но и подготавливает почву для нового поворота событий. Следует отметить черту диалогового поведения Петра Ивановича: он любой ценой избегает обострений, конфликтов. В диалогах Александра и Петра Ивановича осмысляются с противоположных позиций важнейшие концепты и атрибуты жизни: любовь, дружба, искусство, творчество, долг, служба, польза, деньги и т.д. Это те ключевые слова, повтор и обыгрывание которых образует лейтмотив повествования и составляет специфику организации диалогической речи в романе. Есть у диалогов «Обыкновенной истории» и другая особенность: слово одного собеседника (не обязательно ключевое) подхватывается (повторяется) другим и произносится в противоположном контексте, следовательно, это слово является элементом, формально связывающим две реплики, а по содержанию их разъединяющим. Чаще всего дядя иронически повторяет те стихотворные строки или высказывания, которые Александр произносит с пафосом и воодушевлением. Диалоги, в которых участвуют другие герои, менее значимы в реализации конфликта.

Поскольку в романе больше всех говорят Александр и Петр Иванович, то в жанровом плане преобладают риторические диалоги; по одному представлены этикетный, фатический, логомахия. Зачастую чистота жанра диалога размывается различными установками говорящих, и тогда диалог трудно идентифицировать. Например, в разговор о сыне (по его возвращении в Грачи) Анна Павловна вкладывает любовь и тревогу, смысл каждого слова ею выстрадан, тогда как для Антона Иваныча беседа носит явно этикетный характер. Высказывания всех героев романа (за исключением Антона Иваныча) соответствуют внутренним мотивам. Большая часть диалогических высказываний дана в форме свободных, а не связанных реплик Превалирование конструкций без вводящего компонента создает имитацию непосредственной живой речи, которая еще больше усиливается высокой редуцированностью диалогов. Конструкции с прямой речью, как правило, интонируют высказывание. Циклы в диалогических фрагментах могут разделяться кратким авторским описанием — констатацией в двух-трех словах движения, жеста или мимики, сопровождающих речь героя. И интонирование, и пластические детали распределены в тексте неравномерно: наиболее высока их плотность в диалогах Аграфены и Евсея, особенно в первом. Очевидно, это связано с лексическим запасом слов персонажа, и в указанном случае слова автора носят уточняющий и дополняющий

характер. Интонации, выраженной в словах автора, практически лишена речь Антона Иваныча, потому что он внутренне глубоко равнодушен ко всему, кроме еды. Редко сопровождаются интонацией слова Петра Ивановича: так Гончаров подчеркивает его невозмутимость, умение владеть собой. Зато у Александра, особенно в первой части романа, мы находим обширный спектр интонаций, призванных подчеркнуть эмоциональность и впечатлительность его натуры, причем интонированные фрагменты расположены обычно в первой части диалога, после чего следует обмен свободными репликами. То же можно сказать и о пластических деталях: движение, неожиданная смена позы, непроизвольный жест характерны для Александра, и функция их та же — усилить черты импульсивности, непосредственности. Собственно, жесты, движения, мимика (как реакция на высказывание) носят диалоговый характер и укрупняют или удваивают диалогический акт. Петр Иванович сдержан и в жестах, но изредка автор подчеркивает его спокойствие, самообладание и целеустремленность именно пластическими деталями: во время разговоров с Александром он продолжает делать то, за чем застал его племянник: пишет бумаги или спокойно ужинает, когда племянник драматически излагает свою ситуацию. Мимика Петра Ивановича, как и следовало ожидать, небогата, но настойчиво подчеркивается автором: когда дядя слышит от племянника очередную, с его точки зрения, несуразность, он поднимает брови или морщится, а при неожиданном повороте в разговоре «навостряет уши», — эта реакция становится лейтмотивной. Все меняется в конце романа. Высказываниям Петра Ивановича принадлежат одиннадцать из шестнадцати интонированных конструкций и пять из девяти сопровождающих фрагментов с пластическими деталями, то есть большая часть. Александр, напротив, теперь более сдержан и в интонациях, и в жестах. Так отразилась в структуре диалогов содержательная метаморфоза характеров героев.

Диалоги гармонично сопрягаются с авторской речью. Во-первых, они литературно обработаны. Во-вторых, они предваряют описание или развивают его, то есть выполняют функцию усиления авторской мысли. При этом взаимодействие авторской и прямой речи в «Обыкновенной истории» характеризуется акцентуализацией диалогических, а не описательных фрагментов. Внутреннюю речь Александра (а она характерна преимущественно для него) можно условно разделить на две формы: конструкции с прямой речью с

вводящим компонентом или без него, но взятую в кавычки, и авторскую передачу внутренней речи героя.

Для «Обыкновенной истории» типично чередование в одном композиционном фрагменте конструкций с прямой речью и с замещенной прямой речью и их вместе взятых — с описательными фрагментами, передающими внутреннее состояние героя. Таким образом создается своеобразная триада речевых форм в одном композиционном фрагменте: внутренняя речь героя, переданная дословно по типу прямой, внутренняя речь героя в авторской передаче (замещенная) и авторская речь, описывающая внутреннее состояние героя. Самым сложным образованием из перечисленного является вторая группа Следует также отметить насыщенность внутреннего диалога в романе Гончарова риторическими вопросами.

Внутренняя речь героя в «Обыкновенной истории» не только диалогична, но и монологична, при этом четкой границы между ними нет. Она может быть оформлена и как прямая, и как замещенная прямая речь. Поэтому мы классифицируем высказывания небольшого объема, близкие к реплицированию, не более 10-12 строк, как диалогические, а свыше — как монологические. В содержательном плане внутренняя речь Александра — всегда мысленное продолжение разговора с дядей или попытка анализа своего положения. Если условно изъять ее из текста и представить в виде огромного речевого потока, то станет заметным постепенное уменьшение вопросительных и восклицательных конструкций. Косвенная речь в «Обыкновенной истории» встречается редко.

Сохранив ряд принципиально важных связей с «Обыкновенной историей», «Обломов» манифестирует и новые, не менее принципиально важные жанровые признаки. В рамках рассматриваемой темы отметим изменение структуры повествования: усиление эпического начала значительно расширило объем повествовательных и, соответственно, сузило объем диалогических фрагментов текста, усилилась роль статического начала. Трансформировалась, в сравнении с первым романом, и структура диалога: уменьшилась редуцированность, число свободных реплик сократилось более чем вдвое, а связанные реплики стали намного объемнее, иногда они даже перерастают в монолог (например, исповедь Обломова). Изменилось содержание связанных реплик. Если в «Обыкновенной истории» слова автора, вводящие в текст прямую речь героя, чаще указывали на интонацию, то в «Обломове» они преимущественно характеризуют пластику говорящего (жест, мимика, поза, движение). Чаще, чем в первом романе, диалог прерывается авторскими замечаниями, опи-

саниями, сентенциями, внутренней речью героя. Это вносит коррективы в пространственно-временные отношения диалога: изменяется его темпоральная характеристика (время уже не приближается к реальному, а замедляется). В результате как бы размывается линия диалога и повышается его дискретность. Кроме того, увеличение авторских вводящих и сопровождающих компонентов выстраивает авторскую над- или за- диалоговую линию, выполняющую фоновую, корректирующую, объективирующую, уточняющую и т.д. функции. Более медленный темп диалогов снижает напряженность. Даже самые острые моменты «разряжаются» вводящими или вставными компонентами. Правда, здесь играет свою роль и то, что в «Обыкновенной истории» противостояние сторон (Адуев-младший и Адуев-старший) было абсолютным (возраст, опыт, среда, стиль жизни, мировоззрение), а в «Обломове» оно относительно: Илью Ильича связывают почти со всеми героями те или иные узы, делающие невозможным ни крайности в отношениях, ни обострения оных. В диалогах второго романа нет превосходства одного героя над другим, нет той едкой иронии собеседника, которая выставляла Александра Адуева в смешном свете и демонстрировала железную логику Петра Ивановича, — ирония в «Обломове» смягчена лиризмом. В основе отношений Ильи Ильича с другими (за исключением Тарантьева и Мухоярова) лежат положительные начала (симпатия, уважение, привязанность, дружба, любовь), что, конечно, сказывается на содержании диалогов. Диалоги в «Обломове» отличаются жанровым разнообразием (этикетные, фатические, диалоги-перебранки, исповеди). Конечно, жанровая типология условна, и о полном ей соответствии не может быть и речи, но, помимо того, многие диалоги трудно отнести к какой-нибудь группе вообще. Есть в «Обломове» и имплицитные диалоги: как в «Обыкновенной истории» опущен ночной разговор Александра с Лизаветой Александровной, так сделаны значительные купюры в разговоре Ольги и Штольца (в Швейцарии), — акцент автор ставит на результате: Александр уходит успокоенный, Ольга избавляется от мучительных переживаний.

Диалогам второго романа свойственна большая, в сравнении с первым, литературная обработанность. Если в диалогах «Обыкновенной истории» ключевые слова образуют лейтмотив повествования, постоянно обыгрываются, то в «Обломове» картина иная. По большому счету диалоги «Обыкновенной истории» продуцируются одной содержательной основой — противостоянием романтика и

прагматика в их отношении к любви, браку, службе, творчестве, деньгам и т.д., и это единство темы подчеркивает постоянство речевых образов, делая их ключевыми. В «Обломове» же содержательная разнонаправленность диалогов и несравненно большее количество партнеров делают невозможным выстраивание такой лейтмотивной линии. Но ключевые слова есть, только природа их функционирования иная. Они носят комплексный, обобщающий и символический характер, связаны с сущностными характеристиками героя. Слово «обломовщина». Штольц подобрал для определения сути и стиля жизни своего друга, и прошлой, и настоящей, и той, о которой тот мечтал. Обломов интуитивно почувствовал точность и меткость определения, слово вошло в его подсознание. А далее смысл этого слова проецируется на прошлое, настоящее и будущее героя: прошлое освещает, настоящее объясняет, будущему выносит приговор (аллюзия на сюжет о Бальтазаре). То есть на протяжении романа это ключевое слово функционирует имплицитно, реализуя те или иные грани своего смысла, непосредственно появляясь только в самом финале, снова в речи Штольца, приобретая уже трагический пафос. Слово «другой», возникшее также в диалоге, провоцирует Илью Ильича на рефлексию своих возможностей, своей роли в жизни. В романтической традиции (и в литературе, и в жизни) сопоставление с «другими» было не в пользу последних: они олицетворяли толпу, отсутствие индивидуальности, безликость, заурядность. Употребленное в единственном числе, слово осмысливалось в вышеназванном контексте, если относилось к неизвестному лицу, или символизировало избранничество, если речь шла о герое. Отголосок этих представлений гипертрофирован в монологе Обломова, в его чувстве своего превосходства над другими: именно это он с пафосом втолковывает Захару. Но интуитивно, внутренне, он чувствует, что «другой» превосходит его. Такой поворот в отношении к «другому» делает честь Обломову и проясняет авторское отношение к проблеме. Ключевым является и музыкальный образ, но он актуализируется в диалогах героя на короткий период его любви к Ольге. СазЛа 01уа символизирует, и «художественность» мировидения, и сострадание к человеку, и вполне осознаваемую печаль своей роковой обреченности на угасание (акцент герой ставит на «выплакивании» Нормой своей трагический любви). В отличие от «Обыкновенной истории», некоторые ключевые слова полностью или частично функционируют за рамками диалогов («сон», «халат», «лежание» и др.).

Внутренняя речь чаще, чем в первом романе замещает или сопровождает внешнюю. В «Обломове» внутренняя речь функционирует в трех аспектах: является продолжением (углублением, развитием основной мысли) внешней речи; эксплицирует невысказанные подлинные мысли или чувства героя, создавая тем самым второй план диалога; иллюстрирует авторскую характеристику героя. Иногда (редко) диалог может быть видимой частью того айсберга, которым является по отношению к нему внутренняя речь. Хотя конфликт «Обломова» не является диалогическим, все же часть его — в самом общем смысле, как конфликт статического и динамического начал, — отражается и реализуется в диалогах.

«Обрыв» — наименее «диалогический» (в плане внешней речи) роман Гончарова: диалоги занимают чуть -чуть больше половины текста. Почти равномерно распределены связанные и свободные реплики (последних немного больше). Редуцированность в целом очень низкая. В «Обрыве», как и в предыдущих романах, превалируют диалоги-диссонансы, но диалоги-унисоны играют более значимую роль, нежели в предшествующих произведениях. К тому же в «Обрыве» много диалогов, в которых несогласие героев, их спор являются формальными, не затрагивающими их сущностных основ и даже скрывающими подлинные чувства (перебранка матери и сына Викентьевых, объяснение Марфеньки и Викентьева, отдельные споры Райского с бабушкой). Помимо этого, разногласия сторон могут быть вызваны пустяковыми причинами (например, отлучка Райского из дома в первый день приезда), что переводит их в комический план. Таким образом, в целом (за исключением линии Вера -Волохов) конфликтное начало в диалогах «Обрыва» выражено слабее, чем в двух предыдущих романах. Это связано, на наш взгляд, с изменением авторской позиции: при сохранении бинарного мировосприятия ослабевает или исчезает противопоставление оппозиций. Если в первом и втором романах активное начало стремилось воздействовать на пассивное, то в «Обрыве» вес сложнее. Тушин особняком делает свое «дело», живет в уединении и никого не пытается подвигнуть на подобное. Райский, мечтавший внести «свежую струю» в идиллическую, как ему казалось, жизнь Малиновки, убедился в том, что «образовывать» здесь некого: в лице бабушки и Веры он встречает более сильные и волевые, чем у него самого, характеры. Нечто подобное происходит и с Марком. То есть акцент Гончаров ставит не на конфликте или непримиримости противоположных начал, а на их сближении на неких более важных, чем ма-

нифестированная противоположность, основаниях. Диалектика мышления писателя состоит в том, что в динамике он обнаруживает некоторую слабость, в статике — определенную силу, то есть, утверждает, таким образом, относительность крайностей. В широком смысле, можно сказать, герои «Обрыва» сближены теми основами жизни, которые писатель называл «вечными». В диалогах романа меньше психологической напряженности и больше согласия потому, что вечные ценности — душевное благородство, любовь, милосердие, труд — признаны приоритетными над новыми веяниями, не проверенными временем и лишенными любви к человеку. Герои, реализующие те или иные оппозиционные начала, в романе находятся не в состоянии конфронтации, а во взаимодействии. Поэтому в конце концов Райский Вера и Татьяна Марковна вполне поняли друг друга и стали еще ближе, и Бабушка, хранящая заветы старого и одновременно вдумывающаяся в новое, видится Райскому из Италии символом России.

В связанных репликах чаще встречаются пластические детали во вводящем компоненте, чем интонирование. Эта же тенденция была характерна и для «Обломова», но в «Обрыве» она усилена, очевидно, «художническим» взглядом Райского, глазами которого мы видим большинство эпизодов. Как и в предыдущих романах, в диалогах «Обрыва» может обыгрываться слово, являющееся ключевым или характерологическим понятием (например, судьба, дело, мираж). Сюжетная разветвленность «Обрыва» сказалась не только на жанровом, но и на композиционном и проблемном уровнях. В романе иного диалогов с тремя и более партнерами. Несмотря на один сквозной характер, нет одной сквозной проблемы: Райский впитывает в себя вес впечатления окружающей его действительности, сфера его художнических интересов — сама жизнь. Отсюда -политематичность диалогов романа.

На диалогах «Обрыва» лежит меньшая идейная нагрузка, в сопоставлении с ролью диалогов в «Обыкновенной истории» и «Обломове». И причина не только в количественно возросшем объеме описательно-информационного повествования, но прежде всего в том, что увеличилось число фатических, празднословных разговоров. Многие диалоги не имеют сквозной проблемы обсуждения или проблема в них вообще отсутствует как таковая. Например, в разговоре Райского с бабушкой и Марфенькой речь идет о равнодушии Бориса Павловича к меню и к бабушкиным хлопотам о нем, о том, как должны выходить замуж девушки, о судьбе Савелия и т.д. Помимо многотемья, снижена идейная роль диалогов в художествен-

ной ткани романа и незначительностью содержания многих из них. Так, бабушка многословно журит внука за опоздание к обеду, он оправдывается. За него вступается Тит Никоныч и т.п. Сказанное не относится, однако, к диалогам Райского и Веры, Райского и Марка, Веры и Марка, в которых меньше связанных и больше свободных реплик и соответственно выше темп. Их диалоги отличаются яркой психологической экспрессивностью и напряженностью. Картина также меняется в последней части романа, когда идейно — композиционным центром становится образ Веры: нет более общих неспешных бесед «ни о чем», появилась цементирующая весь диалог проблема, исчезли бытовые мелочи как предмет разговора, сократился объем, — и все они не становятся идейным центром повествования, потому что он перенесен во внутренний мир героев, настолько сложный и напряженный, что только слово повествователя оказывается способным раскрыть его глубину и противоречивость. В последней части романа исчезают и диалогические барьеры, имевшие место ранее.

В пространственно-временном отношении диалоги «Обрыва» характеризуются разнообразием. Если сравнивать с предыдущими романами, то главное, конечно, не в количественном превосходстве, оно, кстати, не так уж и велико. Разница в том, что пространственная прикрепленность диалогов в «Обрыве» постоянно акцентируется, сопровождается описанием места, где происходит разговор (в «Обломове», правда, тоже подробно описывается комната Ильи Ильича, но это скорее исключение, чем правило). Что же касается временных характеристик, то третий роман занимает срединное положение между первым и вторым: максимально время диалогов приближено к реальному в «Обыкновенной истории» (высокая редуцированность, большое количество свободных реплик, меньше «перебивов» внутренней речью), максимально удалено от реального диалогическое время в «Обломове» (преобладают реплики с вводящими компонентами, низкая редуцированность, частые вставки фрагментов внутренней речи, сентенций, комментариев и т.д.).

Таким образом, диалог является важнейшим жанрообразу ю-щим и структурообразующим средством в романах И.А. Гончарова и в той или иной степени связан с основными уровнями текста. Эволюция диалога отражает эволюцию жанра, сюжета, конфликта в творчестве писателя.

Литература

Гончаров И.А. Обыкновенная история // И.А. Гончаров. Собрание ний : в 8 тт. М., 1977. Т. 1.

iНе можете найти то, что вам нужно? Попробуйте сервис подбора литературы.

Гончаров И.А. Обломов // И.А. Гончаров. Собрание сочинений : в 1979. Т. 4.

Гончаров И.А. Обрыв // И.А. Гончаров. Собрание сочинений : в 8 тт. Т. 5-6.

сочине-8 тт. М., М., 1980.

Анализ романа И.А. Гончарова «Обломов»

Жизнь и смерть Обломова. Эпилог романа. В третий и последний раз Штольц навещает своего друга. Под заботливым оком Пшеницыной Обломов почти осуществил свой идеал: «Грезится ему, что он достиг той обетованной земли, где текут реки меду и молока, где едят незаработаннный хлеб, ходят в золоте и серебре…», и Агафья Матвеевна оборачивается сказочной Миликтрисой Кирбитьевной… Домик на Выборгской стороне напоминает сельское приволье.

Однако герой так и не доехал до родной деревни. Тема «Обломов и мужики» проходит через весь роман. Еще в первых главах мы узнали, что в отсутствие барина крестьянам живется туго. Староста докладывает, что мужики «убегают», «просятся на оброк». Вряд ли им лучше стало под властью Затертого. Пока Обломов утопал в своих проблемах, он упустил возможность проложить дорогу, построить мост, как сделал его сосед, деревенский помещик. Нельзя сказать, что Илья Ильич вовсе не думает о своих крестьянах. Но его планы сводятся к тому, чтобы все осталось как есть. И на совет открыть для мужика школу Обломов с ужасом отвечает, что «он, пожалуй, и пахать не станет…» Но время не остановить. В финале мы узнаем, что «Обломовка не в глуши больше <…>, на нее пали лучи солнца!» Крестьяне, как ни было трудно, обошлись без барина: «…Года через четыре она будет станцией дороги <…>, мужики пойдут работать на насыпь, а потом по чугунке покатится <…> хлеб к пристани… А там …школы, грамота…» А вот обошелся ли Илья Ильич без Обломовки? Логикой повествования Гончаров доказывает излюбленные свои мысли. И то, что на совести каждого помещика лежит забота о судьбах сотен людей («Счастливая ошибка»). И то, что деревенская жизнь есть самая естественная и потому самая гармоническая для русского человека; она сама направит, научит и подскажет, что делать лучше всяких «планов» («Фрегат «Паллада”»).

В домике на Выборгской Обломов опустился. То, что было свободным сном, сделалось галлюцинацией – «настоящее и прошлое слились и перемешались». В первый приезд Штольцу удалось поднять Обломова с дивана. Во второй он помог другу в решении практических дел. И вот теперь с ужасом понимает, что бессилен что-либо изменить: <«Вон из этой ямы, из болота, на свет, на простор, где есть здоровая, нормальная жизнь!» – настаивал Штольц…

«Не поминай, не тревожь прошлого: не воротишь! – говорил Обломов. – Я прирос к этой яме больным местом: попробуй оторвать – будет смерть… Я все чувствую, все понимаю: мне давно совестно жить на свете! Но не могу идти с тобой твоей дорогой, если б даже захотел.. Может быть, в последний раз было еще возможно. Теперь… теперь поздно…» Даже Ольга не в состоянии воскресить его: «Ольга! – вдруг вырвалось у испуганного Обломова… – Ради Бога, не допускай ее сюда, уезжай!»

Как в первый приезд, Штольц подводит печальный итог:

– Что там? – спросила Ольга…

– Ничего!..

– Он жив, здоров?

– Да.

– Что ж ты так скоро воротился? Отчего не позвал меня туда и его не привел? Пусти меня!

– Нельзя!

– Что же там делается?… Разве «бездна открылась»? Скажешь ли ты мне?.. Да что такое там происходит?

– Обломовщина!

И если Илья Ильич нашел людей, которые согласны терпеть эту жизнь около себя, то самая природа, кажется, выступила против, отмеривая краткий срок подобному существованию. Оттого трагикомическое впечатление производят попытки той же Агафьи Матвеевны ограничить мужа. «Сколько раз прошли? – спросила она Ванюшу… – Не ври, смотри у меня… Помни воскресенье, не пущу в гости <…>». И Обломов волей-неволей отсчитал еще восемь раз, потом уже пришел в комнату…»; «Хорошо бы к этому пирог!» – «Забыла, право забыла! А хотела еще с вечера, да память у меня словно отшибло!» – схитрила Агафья Матвеевна». В этом нет смысла. Ибо иной цели в жизни, кроме еды и сна, она предложить ему не может.

Описанию болезни и смерти своего героя Гончаров уделяет сравнительно немного места. И. Анненский обобщает читательские впечатления, говоря, что «мы прочли о нем 600 страниц, мы не знаем человека в русской литературе так полно, так живо изображенного. А между тем его смерть действует на нас меньше, чем смерть дерева у Толстого…» Почему? Критики «серебряного века» единодушны, потому что самое страшное с Обломовым уже произошло. Духовная смерть опередила физическую. «Он умер потому, что кончился…» (И. Анненский). «»Пошлость” окончательно «восторжествовала над чистотой сердца, любовью, идеалами”». (Д. Мережковский).

Прощается Гончаров со своим героем взволнованным лирическим реквиемом: «Что же стало с Обломовым? Где он? Где? – На ближайшем кладбище под скромной урной покоится тело его <…>. Ветви сирени, посаженные дружеской рукой, дремлют над могилой, да безмятежно пахнет полынь. Кажется, сам ангел тишины охраняет сон его».

Казалось бы, здесь неоспоримое противоречие. Высокая надгробная речь опустившемуся герою! Но жизнь не может считаться бесполезной, когда кто-то вспоминает о тебе. Светлая печаль наполнила высшим смыслом жизнь Агафьи Матвеевны: «Она поняла, что <…> Бог вложил в ее жизнь душу и вынул опять; что засветилось в ней солнце и померкло навсегда… Навсегда, правда; но зато навсегда осмыслилась и жизнь ее: теперь уж она знала, зачем жила и что жила не напрасно».

В финале мы встречаем Захара в обличии нищего на церковной паперти. Осиротевший камердинер предпочитает просить Христа ради, нежели служить «неугодливой» барыне. Между Штольцем и его знакомым литератором происходит следующий диалог о покойном Обломове:

– А был не глупее других, душа чиста и ясна, как стекло; благороден, нежен, и – пропал!

– Отчего же? Какая причина?

– Причина… какая причина! Обломовщина! – сказал Штольц.

– Обломовщина! – с недоумением повторил литератор. – Что это такое?

– Сейчас расскажу тебе… А ты запиши: может быть, кому-нибудь пригодится. «И он рассказал ему, что здесь написано.»

Таким образом, композиция романа строго кольцевая, в ней невозможно вычленить начало и конец. Все, что мы читаем с первых страниц, оказывается, можно истолковать как рассказ про Обломова, его друга. В то же время Штольц мог поведать историю недавно завершившейся жизни. Таким образом, круг человеческой жизни пройден дважды: в реальности и воспоминаниях друзей.

Гончаров, певец гармонии, не смог завершить свою книгу одной минорной нотой. В эпилоге появляется новый маленький герой, который, быть может, сумеет гармонично соединить лучшие черты отца и воспитателя. «Не забудь моего Андрея! – были последние слова Обломова, сказанные угасшим голосом…» «Нет, не забуду я твоего Андрея <…>, – обещает Штольц.– Но поведу твоего Андрея, куда ты не мог идти <…> и с ним будем проводить в дело наши юношеские мечты».

***

Проведем маленький эксперимент. Откройте последнюю страницу издания «Обломова» – любого, которое Вы держите в руках. Перевернув ее, вы обнаружите почти наверняка статью Николая Александровича Добролюбова «Что такое обломовщина?» Работу эту необходимо знать хотя бы потому, что она является одним из образцов русской критической мысли девятнадцатого столетия. Однако первый признак свободного человека и свободной страны – это возможность выбора. Статью Добролюбова интереснее рассматривать рядом со статьей, с которой она появилась практически одновременно и с которой во многом полемична. Это рецензия Александра Васильевича Дружинина «»Обломов”. Роман И.А. Гончарова».

Критики единодушны в восхищении образом Ольги. Но если Добролюбов видит в ней новую героиню, главного борца с обломовщиной, Дружинин видит в ней воплощение вечной женственности: «Нельзя не увлечься этим светлым, чистым созданием, так разумно выработавшим в себе все лучшие, истинные начала женщины…»

Разногласия между ними начинаются с оценки Обломова. Добролюбов полемизирует с самим автором романа, доказывая, что Обломов – ленивое, испорченное, никчемное существо: «Он (Обломов) не поклонится идолу зла! Да ведь почему это? Потому, что ему лень встать дивана. А стащите его, поставьте на колени перед этим идолом: он не в силах будет встать. Грязь к нему не пристанет! Да пока лежит один. Так еще ничего; а как придет Тарантьев, Затертый. Иван Матвеич – брр! какая отвратительная гадость начинается около Обломова».

Истоки характера Обломова критик проницательно угадывает в его детстве. У обломовщины он усматривает в первую очередь социальные корни: «…Он (Обломов) с малых лет видит в своем доме, что все домашние работы исполняются лакеями и служанками, а папенька и маменька только распоряжаются да бранятся за дурное исполнение». Приводит в пример символический эпизод с натягиванием чулок. Он рассматривает и Обломова как социальный тип. Это барин, владелец «трехсот Захаров», который «рисуя идеал своего блаженства, … не думал утвердить его законность и правду, не задал себе вопроса: откуда будут браться эти оранжереи и парники… и с какой стати будет он ими пользоваться?»

И все же психологический анализ персонажа и значения всего романа не так интересен критику. Он постоянно прерывается «более общими соображениями» об обломовщине. В герое Гончарова критик прежде всего сложившийся литературный тип, генеалогию его критик проводит от Онегина, Печорина, Рудина. В литературной науке его принято называть типом лишнего человека. В отличие от Гончарова, Добролюбов сосредоточивается на его отрицательных чертах: «Общее у всех этих людей то, что в жизни нет им дела, которое бы для них было жизненной необходимостью, сердечной святыней…»

Добролюбов прозорливо угадывает, что причиной непробудного сна Обломова стало отсутствие высокой, по настоящему благородной цели. Эпиграфом избрал слова Гоголя: «Где же тот, кто бы на родном языке русской души умел бы сказать нам это всемогущее слово «вперед?..”»

Посмотрим теперь статью Дружинина. Будем откровенны: читать его намного труднее. Едва мы развернем страницы, имена философов и поэтов, Карлейля и Лонгфелло, Гамлета и художников фламандской школы так и запестрят у нас перед глазами. Интеллектуал высочайшего кругозора, знаток английской словесности, Дружинин и в своих критических работах не снисходит до среднего уровня, но ищет равного себе читателя. Между прочим, так и можно проверить степень собственной культуры – спросить себя, какие из упоминаемых имен, картин, книг мне знакомы?

Вслед за Добролюбовым, он уделяет много внимания «Сну…» и видит в нем «шаг к уяснению Обломова с его обломовщиной». Но, в отличие от него, сосредоточивается на лирическом содержании главы. Дружинин увидел поэзию даже в «заспанном челядинце», и поставил в высшую заслугу Гончарову то, что он «опоэтизировал жизнь своего родного края». Таким образом, критик слегка коснулся национального содержания обломовщины. Защищая любимого своего героя, критик призывает: «Окиньте роман внимательным взглядом, и вы увидите, как много в нем лиц, преданных Илье Ильичу и даже обожающих его…» Ведь это неспроста!

«Обломов – ребенок, а не дрянной развратник, он соня, а не безнравственный эгоист или эпикуреец…» Чтобы подчеркнуть нравственную ценность героя, Дружинин задается вопросом: кто в конечном счете полезнее для человечества? Наивное дитя или усердный чиновник, «подписывающий бумагу за бумагой»? И отвечает: «Ребенок по натуре и по условиям своего развития, Илья Ильич … оставил за собой чистоту и простоту ребенка – качества, драгоценные во взрослом человеке». Люди «не от мира сего» так же необходимы, поскольку «посреди величайшей практической запутанности, часто открывают нам область правды и временами ставят неопытного, мечтательного чудака и выше… целой толпы дельцов, его окружающих». Критик уверен в том, что Обломов – тип общечеловеческий, и восклицает: «Нехорошо той земле, где нет добрых и неспособных на зло чудаков вроде Обломова!»

В отличие от Добролюбова, не забывает он и про Агафью Матвеевну. Дружининым сделано тонкое наблюдение о месте Пшеницыной в судьбе Обломова: она поневоле была «злым гением» Ильи Ильича, «но этой женщине все будет прощено за то, что она много любила». Критик увлечен тонким лиризмом сцен, рисующих горестные переживания вдовы. В противоположность ей, критик показывает эгоизм четы Штольцев по отношению к Обломову в сценах, где «ни житейский порядок, ни житейская правда… нарушены не были».

Вместе с тем в его рецензии можно найти ряд спорных суждений. Критик избегает разговора о том, почему гибнет Илья Ильич. Отчаяние Штольца при виде опустившегося друга вызвано, по его мнению, только тем, что Обломов женился на простолюдинке.

Как и Добролюбов, Дружинин выходит за рамки рассмотрения романа. Он рассуждает об особенностях таланта Гончарова, сопоставляет его с голландскими живописцами. Подобно нидерландским пейзажистам и создателям жанровых сценок, детали быта под его пером обретают бытийный масштаб и «творческий дух его отражался во всякой подробности… как солнце отражается в малой капле воды…»

Мы увидели, что два критика в суждениях про Обломова и роман в целом спорят и отрицают один другого. Так кому же из них верить? На этот вопрос дал ответ И. Анненский, заметив, что ошибочно «останавливаться на вопросе, какой тип Обломов. Отрицательный или положительный? Этот вопрос вообще относится к числу школьно-рыночных…» И подсказывает, что «самый естественный путь в каждом разборе типа – начинать с разбора своих впечатлений, по возможности их углубив». Для этого «углубления» и нужна критика. Чтобы донести реакцию современников, дополнить самостоятельные выводы, а не заменять свои впечатления. Вообще-то Гончаров верил в своего читателя, и на замечания, что его герой непонятен, парировал: «А читатель на что? Разве он олух какой-нибудь, что воображением не сумеет по данной автором идее дополнить остальное? Разве Печорины, Онегины… досказаны до мелочей? Задача автора – господствующий элемент характера, а остальное – дело читателя».

4. Как Обломовы воспринимают время и пространство?

Медленно, тягуче, время воспринимается жителями как вечный цикл, где все закономерно и

повторяется год за годом.

5. Отношение к чужакам.

Они очень настороженно настроены к чужакам. Никто из жителей Обломовки не стремился выйти из

этого мира, ибо там – чужое, враждебное, их вполне устраивало счастливое «житьё – бытьё», и их мир

– самостоятельный, целостный и завершённый

6. Как происходит воспитательный надзор за сыном

Весь воспитательный надзор за сыном сводится к ограждению его от ярких впечатлений, какого – либо

напряжения. Сумма воспитательных наказов няньки состоит из бесконечных «нет» и «не». Постоянные

запреты, неутомимая опека, в итоге формировался характер бесформенный, пассивный.

7. Что является символом обломовской жизни?

Жизнь в Обломовке безмятежна, легка и проста. Её выразительнейший символ — гомерический,

беззаботный смех.

8. Каковы первейшие жизненные потребности обломовцев?

Забота о пище была первая и главнейшая забота в Обломовке.Там царит настоящий культ пирога.

Изготовление громадной сдобы и насыщение ею напоминает некую сакральную церемонию, исполняемую

строго по календарю, из недели в неделю, из года в год.

9. Какие сказки слышал Илюша в детстве? В чем их особенность? Как воспринимал их ребенок?

В детстве Илюша слышал от няни сказки, восхваляющие идеалы вольготной жизни. Эти сказки, а также

и былины о подвигах богатырей, побеждающих страшных ворогов («Илиада русской жизни», которую

няня рассказывала «с простотою и добродушием Гомера»), пленили воображение ребёнка и исказили его

восприятие жизни: «Населилось воображение мальчика странными призраками; боязнь и тоска засели

надолго, может быть навсегда, в душу. Он печально озирается вокруг и всё видит в жизни вред, беду, всё

мечтает о той волшебной стороне, где нет зла, хлопот, печалей, где так хорошо и кормят и одевают

даром…»

10. Отношение обломовцев к труду

В Обломовке не любят ничего менять и испытывают страх перед новым, незнакомым. Труд воспринимали

как наказание: избавление от которого возможно и должно. Жители очень боятся хлопот, волнений,

перемен. Бездействие и безделие здесь возведены в культ.

11. Каковы обряды и обычаи обломовцев?

Одной из особенностей быта Обломовки был всеобщий послеобеденный сон, не только у помещиков, но и

у крестьян. А также забота о пище была наиважнейшей в Обломовке: еда готовилась в изобилии, она

была сытной и вкусной.

12. Отношение обломовцев к приметам

Особое отношение у обломовцев к приметам: в них мир подаёт человеку знаки, предупреждает его,

диктует свою волю. Если в зимний вечер погаснет свеча, «». И дальше начнётся заинтересованное

[ad01]

Рубрики: Разное

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *