Резьбовые фитинги Никифоров производятся в Украине, в городе Харьков. Это бюджетное решение, которое приятно порадует ценой, при этом качество товара остается вполне приемлемым. Поставляется продукция торговой марки Nikiforov в полиэтиленовых пакетах без специальной информативной упаковки. В ассортименте магазина сантехники «Тройник» представлены латунные резьбовые фитинги без покрытия (иногда их еще называют фитинги желтая латунь). У нас вы можете купить тройники, муфты, угольники, заглушки, переходники, ниппели, крестовины, удлинители, а также и менее распространенные позиции, такие как врезки в бак, ремонтные врезки, трубные сгоны и штуцеры. Для создания металлических трубопроводов любой сложности представлены как соединительные, так и редукционные (переходные) фитинги. Также производитель представлен и на ринке запорной арматуры, предлагая вентильные краны, фильтры грубой очистки (косые фильтры), обратные клапаны с латунным штоком, краны для полива и краны Маевского. Большое преимущество фасонных частей Никифоров кроется еще и в том, что производитель предлагает действительно широкую размерную линейку продукции. Это делает процесс покупки значительно проще и удобнее.

«Конечно, русский язык надо беречь. Это главный стержень и нации, и общин, и диаспор за пределами России. Покушение на язык – это прежде всего покушение на человека. Русский язык – это сердцевина нации. И он у нас прекрасный. Один из самых богатых – и эмоционально, и семантически – как угодно”, – сказал в прямом эфире на радио Baltkom писатель, поэт, президент Фонда Достоевского и профессор Литературного института Игорь Волгин, отвечая на вопросы радиослушателей.

-Для сохранения языка, конечно, нужна прежде всего семья и школа. Насколько это возможно сделать в школе – все зависит от политики каждого отдельного государства. Но за язык надо бороться. Самое страшное для человека русской культуры – это утрата языка. Потому что культура – это и есть язык. Вообще я считаю, что страна-носитель языка должна выступать в качестве коллективной Арины Родионовны. Чтобы заботиться о своих питомцах и в стране, и вне страны.

Роль семьи, безусловно, очень важна, семья – это языковая ячейка. Нужно читать детям русскую русскую классику и современную литературу, смотреть фильмы, слушать радио и телепрограммы. Правда, что касается радио-телеканалов, они у нас сейчас очень засорены невнятной речью. Много бесвкусной рекламы. Дикторы не всегда соблюдают нормы русского языка. Раньше с этим было очень строго. И ударения правильно ставили. Радио и телевидение были эталоном языковой культуры. Сейчас этого нет.

Мы в нашей телепрограмме «Игра в бисер”, которая уже идет девять лет на телеканале «Культура” (Игорь Волгин – автор и ведущий интеллектуального ток-шоу), стараемся говорить на нормальном русском языке. Не избегая новых течений, которые сейчас входят в язык. И в своих текстах – стихах и прозе – я отнюдь не чистоплюй, который говорит исключительно высоким стилем. Потому что сочетание современного языка с нормальным сленгом – это очень интересное литературное явление.

О восстановлении позиций языка

За последние 30 лет, особенно после перестройки, произошла утрата позиций русского языка в мире, закрылись многие кафедры славистики в зарубежных университетах. Конечно, во многом это связано с утратой геополитических позиций России, с неким историческим провалом, в котором пребывала Россия довольно долгое время. Сейчас медленно, но происходит оживление на кафедрах. Здесь важно, насколько мощное положение в мире занимает страна. Слово «спутник” вошло во все языки – потому что мы его первыми запустили. Чем больше будет публикаций на русском языке в мировой научной прессе, чем больше будет открытий, текстов, имеющих мировое значение, тем больше будет желающих изучать русский язык. Культурная, политическая, экономическая роль страны влияет на язык.

Мандельштам в свое время сказал, что русский язык – это не только дверь в историю, но это сама история. И «онемение” двух-трех поколений может привезти к исторической смерти. Это очень важная мысль, высказанная в начале прошлого века.

До середины 19 века Россия жадно поглощала культурную энергию Запада – Франции, Англии. А начиная с Толстого и Достоевского, Россия начинает сама излучать эту энергию – интеллектуальную, какую угодно. Если у нас появятся деятели такого масштаба, как в литературе Толстой и Достоевский, в науке – Павлов и Менделеев, то, конечно, русский язык будет очень востребован в мире. И не только носителями. Поэтому, повторюсь, за язык надо бороться.

Франция, например, ежегодно выделяет сотни миллионов евро на продвижение франкофонии в мире. И правильно делает, потому что язык надо продвигать. Должна быть всеобъемлющая программа на государственном уровне по продвижению языка. И внутри страны тоже.

Я много лет выступаю за то, чтобы в России ввели выпускной экзамен по русскому языку не только в школе, но и во всех вузах. Вы не представляете, что порой происходит на вступительных экзаменах: абитуриент с блистательным ЕГЭ пишет диктант и делает тридцать ошибок на одной странице. Более того, я предлагал в свое время ввести экзамен по русскому языку для чиновников. Как было в дореволюционной России при министре Сперанском, который ввел не только экзамен по русскому, но и экзамены по истории, физике. Это вызвало большую ненависть у дворянства.

Знаете, у сатирика Ежи Леца есть такое выражение: «Неграмотные вынуждены диктовать”. Оно верно во всех смыслах. Язык – это гораздо больше, чем средство общения. Это жизнь.

О ненормативной лексике в литературе

Много лет назад у меня была большая статья на эту тему, и она актуальна до сих пор. Понимаете, какая штука: мат – это сверхязык устной речи. Когда мат употребляется как что-то расхожее – это отсутствие вкуса. Мат на письме звучит совершенно иначе, чем в устной речи. И введение мата в литературу просто разрушает… мат. Ненормативная лексика – это культурное явление, но внетекстовое, внелитературное. Он может быть употреблен в литературе, но в крайних случаях. Маяковский, например, дважды упомянул ненормативную лексику в стихах, но это было абсолютно необходимо в том случае. Потому что мат – это сверхсредство, его можно использовать в исключительных случаях. Когда же это становится вещью обыденной, то мат введенный в текст, становится пошлым. Он становится буржуазен.

У Достоевского есть рассказ, где пять мастеровых выражается только одним коротким ненормативным словом, объясняя самые глобальные явления. Ну, если наши писатели дорастут до такого уровня… Мат выражает все эмоции – от глубокой печали до восторга. Так что надо беречь мат от литературы.

Но я глубоко убежден, что сегодня это явление временное, связанно с состоянием умов. Мат в литературе не утвердится. Как говорил Бродский, что если хомо сапиенс хочет таковым оставаться, то народ должен говорить на языке литературы, а не литература – на языке народа.

О захламнении языка

Могут ли испортить язык заимствования? Могут, конечно. Потому что когда их слишком много, язык устает сопротивляться. Но большинство инородных слов легко заменимы. Я не сторонник архаической речи, но язык, безусловно, засоряется американизмами, англицизмами. Все говорят о том, что язык самоочищается. Это так, но это должно быть поддержано на уровне государства. Часто вижу в Москве вывески с эдакой игрой, где половина слова на английском, а половина на русском – такого нигде на Западе не встретишь. Это тоже несомненно языковая политика.

Не сомневаюсь, что русский язык все выдержит. Он как живое существо все в себе перерабатывает. И новые слова появляются, порой веселые очень. Язык все-таки – одна из самых больших областей свободы.

Послушать запись программы можно .

Игорь Волгин – писатель, поэт, историк, основатель и президент Фонда Достоевского. Член Совета по русскому языку при Президенте РФ, вице-президент Русского ПЕН-центра, профессор Литературного института. Автор и ведущий интеллектуального литературного ток-шоу «Игра в бисер» на телеканале «Культура”.

«Воскресни Боже, суди земли, яко Ты наследиши во всех языцех».

Во время пения духовенство в алтаре извлачало с себя черные страстные ризы и облекалось во все белое. С престола, жертвенника и аналоев снимали черное и облекали их белую серебряную парчу.

Это было до того неожиданно и дивно, что я захотел сейчас же побежать домой и обо всем этом диве рассказать матери…

Как ни старался сдерживать восторга своего, ничего поделать с собою не мог.

— Надо рассказать матери… сейчас же!

Прибежал запыхавшись домой, и на пороге крикнул:

— В церкви все белое! Сняли черное, и кругом — одно белое… и вообще Пасха!

Еще что–то хотел добавить, но не вышло, и опять побежал в церковь. Там уж пели особую херувимскую песню, которая звучала у меня в ушах до наступления сумерек:

Да молчит всякая плоть

Человеча и да стоит со страхом

и трепетом и ничтоже земное в

себе да помышляет.

Царь–бо царствующих и Господь

Господствующих приходит заклатися

и датися в снедь верным…

Посвящаю Толичке Ф. Штубендорф

Великий пост

Редкий великопостный звон разбивает скованное морозом солнечное утро, и оно будто бы рассыпается от колокольных ударов на мелкие снежные крупинки. Под ногами скрипит снег, как новые сапоги, которые я обуваю по праздникам.

Чистый Понедельник. Мать послала меня в церковь «к часам» и сказала с тихой строгостью:

— Пост да молитва небо отворяют!

Иду через базар. Он пахнет Великим постом: редька, капуста, огурцы, сушеные грибы, баранки, снитки, постный сахар… Из деревень привезли много веников (в Чистый Понедельник была баня). Торговцы не ругаются, не зубоскалят, не бегают в казенку за сотками и говорят с покупателями тихо и деликатно:

— Грибки монастырские!

— Венечки для очищения!

— Огурчики печорские!

— Сниточки причудские!

От мороза голубой дым стоит над базаром. Увидел в руке проходившего мальчишки прутик вербы, и сердце охватила знобкая радость: скоро весна, скоро Пасха и от мороза только ручейки останутся!

В церкви прохладно и голубовато, как в снежном утреннем лесу. Из алтаря вышел священник в черной епитрахили и произнес никогда не слыханные слова:

«Господи, Иже Пресвятаго Твоего Духа в третий час апостолом Твоим низпославый, Того, Благий, не отыми от нас, но обнови нас, молящих Ти ся…»

Все опустились на колени, и лица молящихся, как у предстоящих перед Господом на картине «Страшный суд». И даже у купца Бабкина, который побоями вогнал жену в гроб и никому не отпускает товар в долг, губы дрожат от молитвы и на выпуклых глазах слезы. Около распятия стоит чиновник Остряков и тоже крестится, а на масленице похвалялся моему отцу, что он, как образованный, не имеет права верить в Бога. Все молятся, и только церковный староста звенит медяками у свечного ящика.

За окнами снежной пылью осыпались деревья, розовые от солнца.

После долгой службы идешь домой и слушаешь внутри себя шепот: «Обнови нас, молящих Ти ся… даруй ми зрети моя прегрешения и не осуждати брата моего…»

А кругом солнце. Оно уже сожгло утренние морозы. Улица звенит от ледяных сосулек, падающих с крыш.

Обед в этот день был необычайный: редька, грибная похлебка, гречневая каша без масла и чай яблочный. Перед тем как сесть за стол, долго крестились перед иконами. Обедал у нас нищий старичок Яков, и он сказывал:

— В монастырях по правилам святых отцов на Великий пост положено сухоястие, хлеб да вода… А святой Ерм со своими учениками вкушали пищу единожды в день и только вечером…

Я задумался над словами Якова и перестал есть.

— Ты что не ешь? — спросила мать.

Я нахмурился и ответил басом, исподлобья:

— Хочу быть святым Ермом! Все улыбнулись, а дедушка Яков погладил меня по голове и сказал:

— Ишь ты, какой восприемный!

Постная похлебка так хорошо пахла, что я не сдержался и стал есть; дохлебал ее до конца и попросил еще тарелку, да погуще.

Наступил вечер. Сумерки колыхнулись от звона к великому повечерию. Всей семьей мы пошли к чтению канона Андрея Критского. В храме полумрак. На середине стоит аналой в черной ризе, и на нем большая старая книга. Много богомольцев, но их почти не слышно, и все похожи на тихие деревца в вечернем саду. От скудного освещения лики святых стали глубже и строже.

Полумрак вздрогнул от возгласа священника, тоже какого–то далекого, окутанного глубиной. На клиросе запели тихо–тихо и до того печально, что защемило в сердце:

«Помощник и Покровитель бысть мне во спасение; Сей мой Бог, и прославлю Его, Бог отца моего, и вознесу Его, славно бо прославися…»

К аналою подошел священник, зажег свечу и начал читать великий канон Андрея Критского:

«Откуду начну плакати окаяннаго моего жития деяний? Кое ли положу начало, Христе, нынешнему рыданию? Но яко благоутробен, даждь ми прегрешений оставление».

После каждого прочитанного стиха хор вторит батюшке: «Помилуй мя, Боже, помилуй мя».

Долгая–долгая, монастырски строгая служба. За погасшими окнами ходит темный вечер, осыпанный звездами. Подошла ко мне мать и шепнула на ухо:

— Сядь на скамейку и отдохни малость…

Я сел, и охватила меня от усталости сладкая дрема, но на клиросе запели: «Душе моя, душе моя, возстани, что спиши?»

Я смахнул дрему, встал со скамейки и стал креститься.

Батюшка читает: «Согреших, беззаконновах, и отвергох заповедь Твою…»

Эти слова заставляют меня задуматься. Я начинаю думать о своих грехах. На масленице стянул у отца из кармана гривенник и купил себе пряников; недавно запустил комом снега в спину извозчика; приятеля своего Гришку обозвал «рыжим бесом», хотя он совсем не рыжий; тетку Федосью прозвал «грызлой»; утаил от матери сдачу, когда покупал керосин в лавке, и при встрече с батюшкой не снял шапку.

Я становлюсь на колени и с сокрушением повторяю за хором: «Помилуй мя, Боже, помилуй мя…»

Когда шли из церкви домой, дорогою я сказал отцу, понурив голову:

— Папка! Прости меня, я у тебя стянул гривенник!

Отец ответил:

— Бог простит, сынок.

После некоторого молчания обратился я и к матери:

— Мама, и ты прости меня. Я сдачу за керосин на пряниках проел. И мать тоже ответила:

— Бог простит.

Засыпая в постели, я подумал:

— Как хорошо быть безгрешным!

Весенний хлеб

В день Иоанна Богослова Вешнего старики Митрофан и Лукерья Таракановы готовились к совершению деревенского обычая — выхода на перекресток дорог с обетным пшеничным хлебом для раздачи его бедным путникам.

Соблюдалось это в знак веры, что Господь воззрит на эту благостыню и пошлет добрый урожай. До революции обетный хлеб испекался из муки, собранной по горсти с каждого двора, и в выносе его на дорогу участвовала вся деревня. Шли тихим хождением, в новых нарядах, с шепотной молитвой о ниспослании урожая. Хлеб нес самый старый и сановитый насельник деревни.

Теперь этого нет. Жизнь пошла по–новому. Дедовых обычаев держатся лишь старики Таракановы. Только от них еще услышат, что от Рождества до Крещения ходит Господь по земле и награждает здоровьем и счастьем, кто чтит Его праздники: в Васильев день выливается из ложки кисель на снег с приговором: «Мороз, мороз! Поешь нашего киселя, не морозь нашего овса». В Крещенский сочельник собирается в поле снег и бросается в колодец, чтобы сделать его многоводным, в прощеное воскресенье «окликают звезду», чтобы дано было плодородие овцам; в чистый понедельник выпаривают и выжигают посуду, чтобы ни згинки не было скоромного; в Благовещенье Бог благословляет все растения, а в Светлый День Воскресения Юрий — Божий посол — идет к Богу за ключами, отмыкает ими землю и пускает росу «на Белую Русь и на весь свет».

На потеху молодежи старики Таракановы говорят старинными, давным–давно умершими словами. У них: колесная мазь — коляница, кони — комони, имущество — собина, млечный путь — девьи зори, приглашение — повещанки или позыватки, запевало — починальник, погреб — медуша, шуметь на сходе — вечать, переулки — зазоры.

Василий Акимович Никифоров-Волгин (1901–1941) родился в д. Маркуши Калязинского уезда Тверской губернии в семье мастерового. Вскоре после рождения Василия семья переехала в Нарву. Не имея средств для окончания гимназии, Никифоров-Волгин в детстве и юности много занимался самообразованием, хорошо узнал русскую литературу. Его любимыми писателями были Ф. Достоевский, Н. Лесков, А. Чехов, С. Есенин.
В 1920 году Никифоров-Волгин стал одним из организаторов «Союза русской молодежи» в Нарве, устраивающим литературные вечера и концерты. С 1923 года начинается регулярная литературная и журналистская деятельность Никифорова-Волгина. В русских периодических изданиях, выходивших в Эстонии, он публикует рассказы, статьи, очерки, этюды, лирические миниатюры, которые подписывает псевдонимом Василий Волгин. Одновременно Никифоров-Волгин, хорошо знавший и любивший православное богослужение, служит псаломщиком в нарвском Спасо-Преображенском соборе (до весны 1932-го). В 1927 году становится одним из учредителей русского спортивно-просветительного общества «Святогор», при котором в 1929 году создаётся религиозно-философский кружок, положивший начало местной организации Русского студенческого христианского движения.
В 30-х годах вместе с Л. Аксом редактирует журнал «Полевые цветы» – орган русской литературной молодежи в Эстонии. К середине 30-х Никифоров-Волгин становится известным писателем русского Зарубежья. В 1935 году он переезжает в Таллин; печатается в крупном органе российской эмиграции – рижской газете «Сегодня». В таллинском издательстве «Русская книга» вышли 2 сборника Никифорова-Волгина – «Земля именинница» (1937) и «Дорожный посох» (1938). Летом 1940 года в Эстонии была установлена советская власть, положившая конец культурной и литературной жизни русской эмиграции.
В мае 1941 года Никифоров-Волгин был арестован органами НКВД, а с началом войны отправлен по этапу в Киров (Вятка), где расстрелян 14 декабря 1941 года «за издание книг, брошюр и пьес клеветнического, антисоветского содержания». Реабилитирован в 1991 году.

[ad01]

Рубрики: Разное

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *