Константин Коничев. Повесть о Верещагине. – Л., 1956.

назадсодержаниевперед

На Шипке все спокойно

Неудачи под Плевной вызвали ропот среди русских солдат.

Верещагин: послание человечеству

Многие понимали, что только «августейшее» командование, царь и ставка виноваты в провале наступательных операций. Втихомолку говорили о слабости и отсталости вооружения, о том, что ни царь с наследником, ни верховный главнокомандующий не способны вершить военные дела.

Из Петербурга Стасов сообщал Верещагину:

«Что касается войны, Вы не можете представить себе здешнего всеобщего негодования, злобы, досады, обвинений – даже со стороны самых отчаянных чиновников, прежде, бывало, самых ярых противников всяческого либерализма, свободомыслия. Все говорят, что нынешняя война в 100 раз постыднее Крымской 1853 года, хотя солдаты и офицеры – верх всего великолепного, великодушного, геройского. И в такую войну так опростоволоситься, в войну, первую в мире из всех известных!!! Мы тут просто все в отчаянии!..»

И в глубоком тылу, и на позициях в Болгарии – всюду обсуждались военные неудачи. И там и тут за великие потери живой силы, за неумение воевать, за нераспорядительность и неподготовленность к войне осуждали бездарный верховный штаб. Солдаты возлагали надежды на двух генералов – Гурко и Скобелева. Царь с наследником, покинув армию, уехали в Петербург. После их отъезда войска больше не пытались брать Плевну штурмом, а, отрезав ее от основных турецких сил, заставили капитулировать. Положение изменилось. Гурко разработал план зимнего наступления на Софию и в направлении Константинополя. Скобелев готовил своих солдат, казаков и болгарских ополченцев к решающей схватке и прорыву турецких укреплений в районе деревень Шипки – Шейново.

Усиленная подготовка к наступлению и дальнейшему походу за Балканы рассеяла мрачные думы Верещагина, тяжело переживавшего в то время гибель брата. Он снова занялся зарисовками. Не упуская ни малейшей возможности, заполнял свои походные альбомы набросками пейзажей Болгарии, военных дорог, запруженных подводами раненых, перевязочных пунктов. Художник снова и снова рисовал русских героев-солдат, и пленных турок, и поля сражений, усеянные обезображенными трупами. И тогда же, набрасывая отдельные, почти неуловимые для простого глаза черточки, из которых слагался образ, художник обдумывал сюжеты и композиции своих будущих произведений. Первые замыслы заносились в виде мелких эскизов в походные альбомы. Встречавшийся с ним в эти дни Василий Иванович Немирович-Данченко отмечал в своих записках, что Верещагин являлся блестящим исключением среди художников, изображавших своих высоких меценатов в образе Марса верхом на лошади. Верещагина любили, с ним были откровенны в разговорах солдаты; любил его и боевой генерал Скобелев. Генерал не раз прислушивался к советам художника, зная, что эти советы исходят от друга.

Однажды, когда на балканских возвышенностях наступили холода, выпал обильный снег и по-российски закрутились бешеные метели, Верещагин побывал в одной из дивизий генерала Радецкого. Дивизия занимала оборону на Шипкинском перевале. А генерал, любитель кутить с утра до вечера, находился в пяти верстах от расположения своих войск, в теплой землянке, под надежным прикрытием бревенчатого навеса. Радецкий отсиживался в тепле и безопасности. Азартно играя со своими штабными офицерами и интендантами в «винт» и в «двадцать одно», он и не думал о том, что происходит в снежных окопах. Скрывая истинное положение от начальства, генерал ежедневно слал в штаб верховного главнокомандующего и в Петербург одно и то же телеграфное донесение: «На Шипке всё спокойно». Между тем солдаты погибали не столько от турецких пуль, сколько от морозов и ураганных метелей. Обмороженных солдат изо дня в день отвозили партиями в госпиталь, в город Габрово. Дивизия таяла, пополнялась резервами, медики не успевали справляться с обмороженными, а Радецкий неизменно докладывал командованию: «На Шипке все спокойно».

Верещагин пробрался в горы, где оборонялись и замерзали заметаемые снегом солдаты. Он набросал карандашом этюды будущих картин: «Снежные траншеи на Шипке», «На Шипке все спокойно» – и показал их Радецкому.

– Ваше превосходительство, на Шипке не так уж спокойно, как вам кажется. Вот, обратите внимание: этот набросок сделан мною с натуры. Солдаты сидят и лежат, скрючившись, в своих холодных шинелишках, в изношенных сапогах, не в землянках, а в окопах, вырытых прямо в снегу. Единственное спасение от холода – башлык. Но этого, как видите, недостаточно. Народ умирает от холода, а интенданты – не секрет! – воруют и дуются в карты. Им, ваше превосходительство, и дела нет до мученика-солдата…

– Позвольте, позвольте,– рьяно запротестовал Радецкий. – Адъютант, сюда!.. Поглядите, что изобразил художник. Так ли это?

– Ему видней, он там был. Полагаю, что так, ваше превосходительство. Есть обмороженные, есть насмерть замороженные. Кто же мог ожидать таких холодов!

– В самом деле, кто же мог угадать божие соизволение? Здесь же Болгария, а не Сибирь. Летом здесь виноград, розы, хризантемы, и вдруг – нате, пожалуйста: мороз, вьюги… Кто же мог знать? Ну-с, как нам быть, господин Верещагин? Как бы вы поступили на моем месте?

– Вы командуете, ваше превосходительство, вам и принадлежит забота о спасении замерзающих, – сказал художник. – Надо поднять на ноги интендантство, привести в чувство этих пьяниц и мошенников. Пусть откуда угодно добудут и выдадут солдатам полушубки, теплое белье, валенки, шерстяные портянки, рукавицы. По чарке водки надо отпустить на каждого -щ для поднятия духа. До самого царя надо дойти в хлопотах о солдате. Дитя не плачет – мать не разумеет. А ваши люди, – лукаво улыбаясь, добавил художник, – день за днем потешают высшее начальство одной депешей… Чего доброго, такая депеша в поговорку войдет.

Вернувшись от Радецкого, Верещагин доложил о своих впечатлениях Скобелеву в штабной квартире.

– Как же, как же, всем известно, что у Радецкого всё обстоит благополучно: «На Шипке все спокойно». Да, Василий Васильевич, пошли воевать, а многого не предусмотрели, многого не учли! Вот и отдуваемся. И теплая одежда нужна обязательно, и шанцевый инструмент у нас не в достатке, и бескормица, и лошади некованые. Сплошь и рядом из-за мелочей да из-за недоглядок расплачиваемся солдатской кровью. Хорошо, если у кого совесть этим будет потревожена, а то вот сидит старый дуралей, да в карты дуется, да шампанское ведрами хлещет. А побывал бы в траншеях, посмотрел бы на обледеневшие трупы солдат, авось не твердил бы, как дятел, в уши верховному и в Петербург: «На Шипке все спокойно». В военное время самообман и благодушие хуже противника. Ну, как – прозябли небось, побывав там? – заботливо спросил Скобелев и, не дожидаясь ответа, распорядился подать горячего чаю.

Верещагин сбросил болгарский дубленый полушубок, снял ватную поддевку и подсел поближе к накалившейся железной печке. Скобелев придвинулся к Верещагину и снова доверительно заговорил:

– Мне вот эти донесения Радецкого, Василий Васильевич, напоминают, знаете ли, такую песенку франко-прусской кампании:

Великой Франции бойцы
Поля в бою устлали тучно;
А там, в Париже, наглецы
Депеши шлют во все концы:
«Все обстоит благополучно…»

Вот это-то «благополучие» и довело французов до того, что сам император угодил в плен!..

За чаем разговорились о политике, о социалистах и анархистах. Скобелев выспрашивал Верещагина:

– Чего они хотят, чего стремятся достигнуть? Скажите, Василий Васильевич, вы ведь знаете требования этих господ?

– Ясно, чего хотят, – сказал Верещагин. – Ни больше ни меньше, как уравнения богатств в грядущем обществе. Они требуют материального и нравственного уравнения всех прав… Они стремятся открыть действительную эру свободы, равенства и братства, взамен теней этих высоких вещей, какие существуют ныне… Будут осложнения, споры, гражданские войны…

– Все это интересно и, пожалуй, страшно. А когда это может, по вашему мнению, произойти? Кто может быть победителем в этой борьбе? – снова спросил Скобелев, об-локотясь на стол.

Василий Васильевич сделал значительную паузу, сопроводив ее несколькими глотками чаю, и посмотрел вокруг себя. В помещении, где они находились, никого посторонних не было. Ординарец расположился за дверью в прихожей. За капитальной глинобитной стеной шумели офицеры штаба.

– Весьма вероятно, – тихо заговорил Верещагин, – что даже нынешнее поколение будет свидетелем чего-либо серьезного в этом отношении. Что же касается до грядущих поколений, то нет сомнения, что они будут присутствовать при полном переустройстве общественного порядка во всех государствах… И должен сказать: не всегда, нет не всегда будут одерживать верх Галифе и Тьеры… Если только Наполеон Первый не ошибался, утверждая, что победа всегда останется за «крупными батальонами», – победят «уравнители». Число их будет очень велико. Кто знает человеческую природу, тот поймет, что все, кому не придется терять много, в решительный момент присоединятся к тому, кому терять нечего…

– Да, пожалуй, все это так и будет, – задумчиво проговорил Скобелев, – но, видимо, мы не будем свидетелями больших перемен.

– Как знать! Все будет зависеть от обстановки. Крутые повороты и перевороты происходят во время войны. Но война войне рознь. Народ это смекает. Народ нельзя долго обманывать. Он потребует правды.

Во время беседы в помещение вошел один из любимцев Скобелева, не раз отличившийся в боях полковник Панютин. Он только что приехал с позиций, где на подступах к турецким укреплениям Шипка – Шейново его полк вел перестрелку с турецкой пехотой. Скобелев и Верещагин приветливо поздоровались с полковником.

– Ну-с, господин полковник, садитесь чай пить, – пригласил Скобелев полковника, а Верещагину сказал: – Вое это очень интересно, Василий Васильевич, но ужели подобные вещи знают мои офицеры?

– Эх, Михаил Дмитриевич! И среди офицеров есть которые «сами с усами»…

На этом их разговор прекратился. Подошел Куропаткин, за ним граф Келлер. Началось обсуждение плана наступления на Шипку – Шейново. Верещагин слышал, как осторожный в своих решениях начальник штаба Куропаткин возражал против смелого скобелевского плана. Ссылаясь на авторитет Мольтке, Куропаткин убеждал, что в зимнюю морозную и вьюжную пору Балканы непреодолимы, что если двинуться – будут опять напрасные жертвы, что надо ждать весны, лета…

– Будем воевать не по шаблону, – решительно возразил Скобелев. – Все продумаем до мелочей, чтобы выбить турок из района Шипка – Шейново… Готовьте, господа, войска, поднимайте боевой дух солдат. О времени и порядке наступления скоро отдам приказ. Руководство операцией возложено на меня.

Все разошлись, снова остались вдвоем Скобелев и Верещагин. Генерал молча сидел над испещренной карандашом картой, затем подозвал к себе художника и предложил ему принять участие в разработке операции.

– Конечно, опять жертвы, но надо сделать все от нас зависящее, чтобы их было как можно меньше. Вас, Василий Васильевич, я назначаю на время операции своим адъютантом…

В морозное утро девятого января под прикрытием густого тумана Скобелев двинул войска на турецкие редуты. Артиллерия поддерживала наступающих, била по укреплениям, мешая туркам вести прицельную стрельбу по русским батальонам и болгарским дружинам, находившимся под командой Скобелева. Не успел рассеяться туман, как наступающие русско-болгарские части, пехота и батарея из восьми горных орудий, оказались на очень близком расстоянии от турецких редутов, перед жерлами выглядывающих из-за каменных брустверов пушек. Началась пальба, горячая рукопашная схватка. Грудами лежали трупы русских и турок перед редутами и за редутами, в расположении турецких гарнизонов. Над турецким штабом взвился белый флаг. На главном участке боя турки сложили оружие. Обезоруженные пленные строились в колонну. Сдался в плен сам командующий, Вессель-паша, и с ним весь штаб – пятьдесят офицеров и четыре паши. На флангах еще шла перестрелка. Отдельные турецкие части и редуты не сдавались. Против них отчаянно и успешно сражался вооруженный трофейными английскими винтовками полк под командой храброго Панютина. Не щадя своей жизни, дрались болгарские дружинники: никто из наступавших не хотел быть в последних рядах. Борьба на флангах продолжалась. От обильно пролитой крови снег местами растаял, обнажив землю.

– Почему не сдаются остальные? Зачем напрасное кровопролитие? – сердито спрашивал Скобелев пленного Вессель-пашу.

– Не знаю, – отвечал тот. – Я приказал всем сдаваться. Возможно, с Филиппополя прибудет на помощь Сулейман-паша с войском. Они ждут…

– Ах, вот как!.. – тихо сказал Скобелев. Его глаза сверкнули, и лицо стало ярко-бронзовым, под цвет рыжей бороды. – Так знайте: вашего Сулеймана растрепал наш Гурко, а против этих упрямых башибузуков я сейчас же двину бригаду, а на придачу ей вологодский полк, и прикажу в плен никого не брать!..

Скобелев заметил, как Вессель-паша дрогнул и, о чем-то поговорив с четырьмя пашами, сказал:

– Разрешите послать на фланги из числа пленных двух офицеров, пусть передадут от моего имени: лучше плен, чем безрассудная смерть…

В тот же день весь узел укреплений со всеми остатками гарнизонов в районе деревень Шипка – Шейново сдался на милость победителя. Обоз за обозом эвакуировались раненые. Скобелев приказал построить полки, участвовавшие в штурме. В долине на фоне заснеженных шипкинских гор ровными длинными рядами вытянулся строй солдат.

Солдаты стояли вольно и от холода переминались на месте. Примятый и окровавленный снег хрустел под подошвами сапог. После команды «Смирно!» строй всколыхнулся и замер как вкопанный. С левого фланга, из-за дубовой заиндевевшей рощи, на белом коне в распахнутой шинели показался Скобелев. За ним свита и в первом ряду, верхом, – Верещагин. Взору художника представилась картина, которая потом была запечатлена им на полотне под названием «Шипка – Шейново»… Из полуразрушенных укреплений выглядывали умолкнувшие турецкие пушки. Над ними возвышались изуродованные обстрелом столетние дубы. И тут же валялось еще не подобранное оружие – винтовки, берданки, палаши. И множество трупов… Особенно запомнился Верещагину один из павших русских солдат: он лежит на спине в застывшей луже крови; его глаза раскрыты, вытянутые руки закоченели со сжатыми кулаками, словно угрожая самим небесам…

Проскакав галопом перед строем победителей, Скобелев поздравил их с блестящим успехом. Громкое раскатистое «ура», затем его последние слова: «Всем по чарке водки!» – разнеслись по снежной долине и предгорьям. Солдатские шапки летели вверх. И снова гремело несмолкаемое «ура». Это была крупная победа в генеральном сражении. Путь на юг Болгарии к турецкой границе был теперь свободен. В штабе Скобелева господствовало оживление. Генералу принесли телеграмму Вессель-паши, адресованную в Константинополь султану: «После многих кровопролитных усилий спасти армию я и четыре паши сдались с армией в плен. Вессель».

– Передайте через Бухарест, – распорядился Скобелев.

Полковник Панютин телеграфировал на родину своей старушке матери: «Бог сподобил меня поколотить турок». Стоявший около него Верещагин взял из рук Панютина телеграмму, улыбнувшись сказал:

– Ох, и скуп же полковник! О таком событии только пять слов. Разрешите, я добавлю от себя. – Взяв карандаш, Василий Васильевич приписал: – «Полковник Панютин за свою блистательную атаку может быть назван героем Шейновского боя». Не возражаете?

Панютин обнял и поцеловал Верещагина. Кто-то из командиров под общий смех сказал:

– Ну, теперь-то наконец наш храбрый Радецкий вправе донести в Петербург: «На Шипке всё спокойно»…

– Господа офицеры, смешного мало! – послышался взволнованный голос Верещагина.– За этой фразой кроется горькая, печальная ирония. И я, и вы – все мы видели закоченевших от мороза солдат-мертвецов. Дорогой ценой добились мы спокойствия на Шипке…

– Да и будет ли спокойно впредь? Вот вопрос! – проговорил Скобелев.

– Спокойствие на Балканах будет только в результате нерушимой дружбы братьев-славян с народами России. Участие в битвах добровольческих болгарских дружин – свидетельство тому неопровержимое, – сказал Верещагин.

С ним все согласились.

После разгрома и пленения турецких войск в районе Шипка – Шейново боевые колонны генералов Гурко и Скобелева двинулись на юг Болгарии. В эти дни Верещагин находился в передовом кавалерийском отряде генерала Струкова. Война приближалась к концу. Остатки разбитых турецких войск под начальством Сулейман-паши, бросая заклепанные английские пушки, в панике отступали на Адрианополь. Кавалерия генерала Струкова преследовала их. Суворовские марши – по восемьдесят верст в сутки – совершали пехотинцы. Турки сосредоточились для отпора в Адрианополе. Султан послал к генералу Струкову своих представителей для переговоров о перемирии. Один из них был министр двора – Камык-паша, другой – Сервер-паша. Оба в один голос запросили у Струкова перемирия, не преминув при этом похвастать, что в Адрианополе сила большая и город этот русским не взять. Время было позднее, и генерал Струков, занимавший со своим войском предместье города, сказал турецким посланникам:

– Ложитесь спать, утро вечера мудренее. Завтра поговорим!..

Отправив турецких представителей в тыл, в безопасное место, Струков ночью поднял кавалерию и казаков и налетом захватил город. Наутро послов султана поздравили с занятием последнего турецкого оплота по пути к Константинополю. Об этих боевых днях Верещагин, очевидец и участник событий, писал Стасову двадцать первого января из Адрианополя:

«Представьте себе меня, сидящего между Сервер– и Камык-пашами. Генерал Струков, начальствовавший передовою частью и первый принявший этих послов, представил меня им как секретаря своего, и когда дипломатия его плохо помогала, тогда он обращался ко мне за выручкою. Мы отправили их в Казанлык, а сами тем временем, вперед да вперед, направились к Адрианополю, гарнизон которого при слухе о быстром приближении русских бежал; не будь дураки, мы сей славный город и заняли, хотя всего с одним кавалерийским полком и сотнею казаков; зато же беспокойные сутки провели мы! Хотя народ принял нас восторженно, но скоро увидел, что спасителей маловато, а кругом города грабили и резали черкесы, башибузуки и отступавшие регулярные войска. Трудно Вам передать все ужасы, которых мы тут насмотрелись и наслышались. По дороге зарезанные дети и женщины, болгары и турки, масса бродящего и продохнувшего скота, разбросанных, разбитых телег, хлеба, платья и прочего. Отовсюду бегут болгары с просьбою защиты, а защищать нечем не только их, но и самих себя, если бы встретили мы пехоту и артиллерию… Как только подойдут силы, так мы двинемся по дороге к Константинополю и позащитим бедных болгар, которых, по правде сказать, режут как баранов. Сегодня целый день рыскал по городу, искал турецкие склады и смотрел места, где можно поместить подходящие войска. Даже некогда было рисовать, впрочем, после наквитаю. До свидания».

Генерал Струков, как и подобает победителю, занял для штаб-квартиры лучший дом и, по всем правилам, потребовал ключи от города. Адрианополь не имел крепостных стен и городских ворот с огромными висячими замками, ключи от которых с поклоном вручают победителю. Представители местной власти с прискорбием доложили генералу, что рады были бы сдать ключи, но таковых не имеется.

– Где угодно ищите ключи, но вручите их мне сегодня же! – настаивал на своем Струков.

Тогда местные власти догадались: купили на базаре громадные старинные ключи и на кованом подносе торжественно поднесли их генералу.

– Ну вот, давно бы так! – сказал повеселевший Струков, принимая ключи как знак полнейшей покорности побежденных. – Может быть, речь надо произнести? Что говорят в таких случаях? – обратился он к Верещагину.

Тот, еле сдерживаясь от смеха, посоветовал:

– А вы, Александр Петрович, спойте им: «Мне не дорог твой подарок, дорога твоя любовь…»

– Может, ни к чему это, а? Да ведь Суворов, Кутузов брали города, и ключи от тех городов хранятся как реликвии! – сказал Струков.

– Берите, берите, пригодятся, – с деланной серьезностью посоветовал Верещагин. – Самый большой ключ подарите мне.

– Для чего он вам? На память?

– Нет, я буду им грецкие орехи колоть… От всякой вещи должна быть польза.

Когда турецкая делегация удалилась, Струков сказал:

– Не язык у вас, а жигало, Василий Васильевич! Ну, да бог с вами! Адрианополь-то мы отхватили, это главное. А если в малом и сглупим – не беда!

– Совершенно верно, Александр Петрович, не беда!. До того, как перемирие было заключено, Верещагин с вестовым-болгарином, знавшим турецкий язык, ездил по городу. Урывками между разными делами, связанными о установлением порядка, успевал он еще делать наброски в альбомах.

Оставались считанные дни до заключения Сан-Стефанского мирного договора. Турция проиграла войну. Благодаря России создавалось самостоятельное государство – Болгария… Не дожидаясь подписания договора, Верещагин отказался от предложенных ему военных наград и стал собираться в Париж. В эти дни он еще раз повстречался с Михаилом Дмитриевичем Скобелевым. Встретились, чтобы дружески поговорить, как бывало, и расстаться, неизвестно, надолго ли. В городке Чорлу в сопровождении двух казаков-ординарцев они не спеша, ходили по пустынным улицам. Скобелев завел грустный разговор:

– Ну, вот и конец войны, Василий Васильевич. Ты встанешь за мольберт, а мне что делать? По свадьбам ходить почетным гостем вроде бы и рановато. Без войны мне не житье. Скука!.. А что будет, Василий Васильевич, если социалисты победят всюду? Будут ли нужны тогда генералы?..

Верещагин усмехнулся, ответил:

– Во-первых, трудно ожидать, чтобы скоро и всюду они победили; а во-вторых, если всюду победит социализм, то генералам тогда делать будет нечего.

– Мне такой социализм не нужен… А художники, Василий Васильевич, будут нужны социалистам или нет?

– Сам сомневаюсь, Михаил Дмитриевич, кто знает, как будет настроено общество! Ломка будет – это вне сомнения, но когда после ломки начнется созидание, и какое – трудно заранее сказать.

– А лидеры что говорят по этому поводу?

– Смотря, Михаил Дмитриевич, какие лидеры. Они тоже всякие бывают. Из французов назову Прудона. Наш Герцен называл Прудона диалектиком социальных вопросов, одним из самых выдающихся вольнодумцев, не признающим никаких общепринятых кумиров. И вот этот Прудон, касаясь вопросов искусства в общепринятом его значении, пишет, что он отдал бы Луврский музей, Тюильрийский дворец, собор Парижской богоматери и Вандомскую колонну – только за то, чтобы каждый мог иметь маленький домик на клочке земли, воду, тень, зелень и спокойствие, да еще несколько баранов… Такой идеал, возможно, и совпадает с желаниями деревенской бедноты и городских низов, – добавил от себя Верещагин, – но я лично не разделяю его мнения. Нужен кров, нужна пища и одежда постоянно и каждому, это верно. А искусство необходимо всем и вечно. Да оно и останется! Будут разрушаться троны, дворцы, будет яростно, засучив рукава, «работать» палач, вместе с коронами полетят головы, но искусство – дело рук народа – будет жить вечно. Его все-таки не умертвят…

– Почему вы так думаете? – спросил Скобелев.

– Исторические примеры тому порукой…

– А именно?

– Какие социальные встряски происходили, какие свергатели и завоеватели чередовались, а искусство Греции и Рима пережило их, осталось… Да возьмем недавний пример, – напомнил Василий Васильевич. – Конвент после революции 1789 года сразу же национализировал все произведения искусства, представляющие исторический и художественный интерес, и был издан закон: заковывать в кандалы на десять лет всякого, кто осмелится разрушать национальные памятники искусства.

– Ну, Василий Васильевич, вам тогда беспокоиться нечего. Вы будете жить и после своей смерти, – сказал Скобелев. – Итак, дорогой друг, – до встречи там, где наши пути сойдутся…

Они расстались, крепко обняв друг друга. Скобелев еще некоторое время оставался на Балканах, Верещагин поехал во Францию. Ехал он по дорогам, где недавно проходили бои, и горячий след войны всюду еще был заметен. Чтобы закрепить в памяти свои наблюдения, художник часто останавливался на местах, где лилась кровь за освобождение Болгарии, и делал дополнительные зарисовки. Там же, по дорогам войны, собирал он брошенное турецкое оружие, обмундирование и другие предметы, которые, как и многочисленные наброски в альбомах, могли ему пригодиться в дальнейшей работе. Приближалась быстрая и теплая болгарская весна. Снег растаял: с гор в долины шумно прорывались ручьи. Болгарские землеробы обсаживали деревьями могилы отважных русских солдат и храбрых своих дружинников. В деревнях готовились к посеву.

Верещагин поднялся на гору, которая солдатами была названа «Закусочной». Отсюда царь с братом-главнокомандующим и свитой следили за ходом третьего неудачного штурма Плевны. Тут валялись пробки и осколки бутылок из-под шампанского, торчали среди прошлогодней травы ржавые жестяные банки и разбитые ящики. Отсюда, с этой сопки, виднелись перевалы Шипкинских высот, где не слышалось ни выстрелов, ни скрипа повозок, нагруженных ранеными и обмороженными солдатами. Было здесь просторно и тихо.

назадсодержаниевперед

17 сентября 1941 года Государственный комитет обороны СССР выпустил постановление № ГКО-690 "О всеобщем обязательном обучении военному делу граждан СССР".

SHIPKA all is quiet. Triptych. Reconstruction

Публикуем его текст, который вряд ли нуждается в комментариях:

 "Считая, что каждый гражданин Союза ССР, способный носить оружие, должен быть обучен военному делу, чтобы быть подготовленным с оружием в руках защищать свою родину, и в целях подготовки для Красной Армии обученных резервов, Государственный Комитет Обороны Союза ССР постановил:

1. Ввести с 1 октября 1941 года обязательное военное обучение граждан СССР мужского пола в возрасте от 16 до 50 лет.

2. Установить, что обязательное военное обучение должно осуществляться вневойсковым порядком без отрыва лиц, привлеченных к прохождению военного обучения, от работы на фабриках, заводах, в совхозах, колхозах, учреждениях.

3. Дни и часы занятий по военной подготовке устанавливать военкоматам с таким расчетом, чтобы не нарушать нормальный ход работы предприятий и учреждений и не наносить ущерба производству.

4. Военное обучение проводить по 110-часовой программе.

5. При прохождении военного обучения особое внимание обратить на строевую подготовку, овладение винтовкой, пулеметом, минометом и ручной гранатой, на противохимическую защиту, рытье окопов и маскировку, а также на тактическую подготовку одиночного бойца и отделения.

6. Окончившим курс обязательного военного обучения военнообязанным запаса делать отметку в военном билете, а допризывникам выдавать соответствующее удостоверение и брать их в военкомате на учет, как прошедших обязательное военное обучение.

7. В качестве инструкторов военного обучения привлечь средний командный и политический состав и младший начсостав запаса, пользующийся отсрочками от призыва по мобилизации, а также наиболее подготовленный рядовой состав старших возрастов, не призванный в армию.

8. В первую очередь к военной подготовке привлечь допризывников 1923 и 1924 годов рождения и военнообязанных запаса из числа необученных в возрасте до 45 лет.

9. Организацию обязательного военного обучения граждан СССР возложить на Наркомат Обороны и его органы на местах.

10. Образовать в составе Наркомата Обороны Главное Управление всеобщего военного обучения (Всеобуч), в военных округах, в областных (краевых и республиканских) военкоматах иметь отделы Всеобуча, а в райвоенкоматах иметь 2-3 инструкторов Всеобуча.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ ГОСУДАРСТВЕННОГО КОМИТЕТА ОБОРОНЫ И. СТАЛИН".

Описание картины Василия Верещагина «На Шипке всё спокойно…»

«Не романист-психолог и не занимательный рассказчик — Верещагин был по складу своего дарования художником-документалистом, «специальным корреспондентом» русского искусства на театрах военных действий. Свое призвание он видел в том, чтобы стать историком современности, поведать людям правду о войне и тем самым возбудить ненависть к ней.»

(Островский Г.А.)
Распространенному изображению войны, как красивого и эффектного зрелища, он противопоставил глубоко правдивую, полную драматического звучания картину военной жизни со щемящими душу сценами гибели и страданий народа. В картинах Верещагина в отличие от большинства предшествовавших и современных ему произведений баталистов главным героем и действующим лицом выступает солдатская масса, а не сиятельные военачальники-аристократы.
Картины Балканской серии с беспримерной правдивостью воспроизводят будни войны, эпизоды сражений: тяжелые переходы русской армии в горах, полевые перевязочные госпитали и сцены зверств турок. Художник раскрыл и оборотную сторону войны: показал карьеризм и преступность царского командования, обрекавшего русских солдат на бессмысленную гибель.
Основную группу произведений составляют картины героической обороны Шипки: «Землянки на Шипке» (Гос. музей русского искусства, Киев), «Батареи на Шипке» (Гос. музей русского искусства, Киев), «На Шипке все спокойно» (1878-1879, триптих, местонахождение неизвестно), «Шипка-Шейново» (1878-1879, ГТГ).
Верещагин был беспощаден к тем, кто в своем презрении к народу посылал его на уничтожение в эгоистических, корыстных целях или по преступной беспечности. Так, художник изобразил в центральной картине триптиха «На Шипке все спокойно» замерзающего одинокого русского часового, брошенного на произвол стихии царскими генералами.
«На Шипке все спокойно» – это слова генерала Радетского, обращенные к Скобелеву – усиливают драматизм сюжета и обличительный характер картины.

admin   |  Василий Верещагин   |  02 Апр 2016   | | 

Из истории русской разведки

Шипка и Плевна

6. Решительный штурм Шипки. Прибытие русского подкрепления

Настало утро 11 августа, когда Сулейман-паша приказал начать решительный штурм. С 3 часов ночи турки открыли плотный артиллерийский огонь. С 6 часов утра последовали атаки по всей линии русской обороны. В этот день турки особенно активно действовали на обоих флангах. "Но каждый, зная, что отступления нет, решил умереть, но не сдаться живым в руки неприятеля",- вспоминали участники боя.

Прицельный огонь по врагу вела русская трехорудийная батарея, стоявшая на горе Св. Николая. Стремясь подавить русскую огневую точку, турецкое командование приказало развернуть пушки. Тогда два русских орудия продолжили огонь по атакующим турецким колоннам, а третьему, где наводчиком был бомбардир Лисенко, было приказано стрелять по артиллерии противника. Лисенко произвел всего четыре выстрела, после чего вражеская батарея замолчала на целый день.

К полудню бой достиг апогея. Отбитые вражеские атаки непрерывно сменялись новыми. Турецкие горнисты непрерывно трубили сигнал наступления, на смену одной колонне, отбитой огнем русских войск и болгарских ополченцев, немедленно выступала другая. Замечательное мужество проявил рядовой-ополченец Леон Кудров.

«На Шипке всё спокойно»

Когда турки вплотную подошли к русским позициям, Кудров с неразорвавшейся турецкой гранатой выскочил из укрытия и со словами "Что ж, братцы, умирать, так умирать!" бросился вниз на врага.

Беззаветная храбрость Кудрова воодушевляюще подействовала на его товарищей. Более 30 солдат с криком "ура!" последовали за ним. Внизу раздался взрыв гранаты, начался рукопашный бой, в результате противник был отброшен.

На другом участке турки совершили фланговый обход, и в тылу Брянского полка неожиданно засвистели тысячи пуль и кустарники и камни покрылись, как маком, красными фесками. 5-я рота брянцев под командованием поручика Шнея штыковой атакой опрокинула неприятеля, но турки, собравшись с силами, снова двинулись вперед. Тогда поручик Шней приказал бамбардиру Акиму Рычу выкатить орудие и ударить картечью. Рыч, с помощью солдат, выдвинул свое орудие за бруствер и дал по наступающим два или три выстрела. Турки бросились врассыпную, немало их было убито и ранено.

Положение русских войск осложнялось недостатком боеприпасов, особенно не хватало снарядов. "Около 4 часов пополудни положение наше становилось отчаянное. Подкрепление до сего времени не являлось, патроны подходили к концу, артиллерийских снарядов тоже оставалось немного",- вспоминали впоследствии офицеры Брянского полка.

Вдруг раздался крик: "Наши подходят!" Это был авангард 4-й стрелковой бригады во главе с генералом Радецким. Свежие подразделения немедленно перешли в контратаку, и турецкие части откатились на свои исходные позиции.

В последующие дни бои в районе перевала продолжались, но было ясно, что критический момент миновал и туркам овладеть Шипкой уже не удастся. Начальник главной позиции полковник Липинский доносил командованию: "Можно сказать, что всякий офицер и нижний чин, участвовавшие в бою 11 августа, не думали о себе и держали себя с полным достоинством".

предыдущая / содержание раздела /  следующая страница

Рубрики: Разное

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *