Два года назад я издал в России и Чехии свою книгу о Мюнхенском сговоре, к 80-летию события. «Российская газета» освещала презентацию в Праге в статье Вл. Снегирева.

Тогда же я обратился к моим товарищам в МИДе с просьбой отметить чешских издателей. Наш посол в Чехии Александр Змеевский активно помогал мне, а президент Чехии Милош Земан попросил два экземпляра в свою личную и президентскую библиотеки.

Потом случились мелкотравчатые казусы с переносом в Праге памятника маршалу Коневу и переименованием Братской площади перед нашим посольством. И тут наш министр иностранных дел Сергей Лавров ответил: наградил чешских граждан Зденека Грабицу, Милоша Ходача, Петра Виттвара, Зденека Вольны Почетным знаком «За взаимодействие».

Российский ответ — книга и благодарность. Что может быть сильнее? Может быть, сильнее только две (три, сто) книги и две (три, сто) благодарности из «путинской России»? Как многоопытный литератор и издатель утверждаю: книги — наш второй хлеб, наше непобедимое оружие. Кто возразит? Возражающих нет.

Названы лауреаты Национальной премии «Лучшие книги и издательства года» за 2019 год. Особое внимание уделено истории и военной истории: Нюрнбергский процесс (Александр Звягинцев), советско-японские отношения (Анатолий Кошкин), 25-летие ЕврАзЭС (Таир Мансуров), Финансово-экономические кризисы и государственный банк в ХХ веке, военная история России (Сергей Татаринов), биография Сталина в фотографиях и документах в 5 томах и оборона Ленинграда, 1941-1945 (Андрей Сорокин), взаимоотношения Алании и Византии.

Отмечены энциклопедический атлас «Здоровье России» (на английском языке) под редакцией академика Л. Бокерии, роман Захара Прилепина о войне в Донбассе «Некоторые не попадут в ад», работы по политологии китаеведа Андрея Девятова, книга афоризмов Виталия Третьякова, очерки о разведчиках СМЕРШ Александра Бондаренко, исследования об обороне Севастополя и начале Великой Отечественной войны Алексея Исаева, учебник по военной истории России (РВИА), исследования о современной экономике Михаила Хазина. (Список лауреатов на сайте «РГ».)

Кроме того, особо подчеркну, что также отмечены премией болгарский поэт и переводчик русской поэзии Георгий Борисов, словацкий издатель российских авторов Ян Семанак.

Не много ли книг по истории? Нет, не много, могло бы быть и больше. История — мать всех наук. Российская история в ее неразрывной полноте от Древней Руси до нынешних времен, если быть кратким, имеет такой эпиграф: «Но и простой гражданин должен читать Историю. Она мирит его с несовершенством видимого порядка вещей как с обыкновенным явлением во всех веках; утешает в государственных бедствиях, свидетельствуя, что и прежде бывали подобные, бывали еще ужаснейшие, и Государство не разрушалось». Н.М. Карамзин. «История государства Российского».

Историческим источником называют любой носитель информации о прошлом. Источники бывают письменные (текстовые памятники и документы), устные (фольклор), материальные (объекты материальной культуры).

B. О. Ключевский отмечал: «Исторические источники – это или письменные, или вещественные памятники, в которых отразилась угасшая жизнь отдельных лиц и целых обществ».

Ученые приводят разные определения исторического источника. Приведем несколько наиболее общеупотребительных.

C. Ф. Платонов: «В обширном смысле слова исторический источник есть всякий остаток старины, будет ли это сооружение, предмет искусства, вещь житейского обихода, печатная книга, рукопись или, наконец, устное предание».

Л. Н. Пушкарев: «Исторические источники – все, непосредственно отражающее исторический процесс и дающее возможность изучать прошлое человеческого общества, то есть все, созданное ранее человеческим обществом и дошедшее до наших дней в виде предметов материальной культуры, памятников письменности, идеологии, нравов, обычаев, языка».

О. М. Медушевская: «Источник – продукт целенаправленной человеческой деятельности, явление культуры», используемое для получения данных о социальных явлениях и процессах».

В древнюю эпоху основным источником для нас выступают результаты археологических раскопок. В первобытную эпоху изучаются в основном стоянки первобытного человека, в эпоху бронзы и ранний железный век – поселения и могильники. Применительно к древней и средневековой Руси главным объектом изучения выступают города, остатки укрепленных поселений (городища), в меньшей степени – сельские поселения (селища). Также производилось археологическое исследование мест крупнейших битв русского Средневековья (района Ледового побоища, Куликова поля и др.). Раннее Новое время (XVI–XVII вв.) в археологическом отношении изучено в меньшей степени.

В результате археологических раскопок мы получаем сведения о материальной культуре (орудия труда, оружие, одежда, жилище, постройки и т.д.), экономике, социальной жизни, религиозных верованиях, похоронном обряде и пр. Однако археология в силу своей специфики (материальные остатки сами по себе ничего «не говорят» – их истолковывают, интерпретируют ученые-археологи) дает недостаточно сведений для восстановления событийной, политической истории. Основная информация о ней извлекается из письменных источников.

Письменные источники делятся на две большие группы. Первую группу образуют повествовательные источники, содержащие рассказ о каком-то событии. Их отличие состоит в том, что автор при их создании предполагал наличие адресата, читателя, мысленно к нему обращался и соответствующим образом отбирал и излагал материал. В силу этого данный вид письменных источников (они называются нарративом, нарративными источниками) всегда тенденциозен и субъективен. Точность передачи фактов в нем зависит от авторского замысла.

У славян письменность появляется сравнительно поздно – в IX в., поэтому период их предшествующей истории бесписьменный. Основными текстовыми источниками здесь выступают иностранные исторические сочинения, созданные византийскими, арабскими, западноевропейскими авторами. Из византийских памятников можно выделить хроники, в которых упоминались войны Восточной Римской империи со славянами (сочинения Прокопия Кесарийского, Феофилакта Симокатты, Агафия Миринейского и др.), Древней Русью («История» Льва Диакона), а также военные трактаты («Стратегикон» Маврикия). Арабские историки и географы оставили описания земель и народов Восточной Европы (так называемые «Книги путей и стран»). Из западноевропейских источников можно выделить как географические описания (например, «Баварский географ»), так и сведения о славянах и русах в хрониках, анналах, эпистолярных памятниках.

Для русской истории IX–XVI вв. главными источниками выступают летописи. Древнейшим летописным сводом, дошедшим до нас в полном виде, является «Повесть временных лет», созданная в начале XII в. монахом Киево-Печерского монастыря Нестором. В ее состав были включены более ранние летописные сочинения (об их составе и времени создания ведутся дискуссии). В дальнейшем летописание развивалось в региональных центрах (киевские, новгородские, псковские, галицкие, владимирские, тверские и другие летописи). В XV в. возникают хронографы – летописные сочинения по всеобщей истории, в контекст которых были включены сведения по русской истории. С конца того же века развиваются общерусские летописные своды, созданные на основе московского летописания. Крупнейшими из них в XVI в. были так называемые Воскресенская и Никоновская летописи, «Летописец начала царства».

Своей вершины русское летописание достигло в XVI в. в двух монументальных произведениях – «Степенной книге» (около 1563) и Лицевом летописном своде (1570-е). В «Степенной книге» русская история изображалась в виде 17 степеней – как бы ступеней небесной лестницы, по которым благодаря подвигам русских правителей и святителей Россия и ее богоизбранный народ достигали Небесного Царства. Лицевой летописный свод представлял собой грандиозное 10-томное сочинение по всемирной истории с иллюстрациями-миниатюрами. Благодаря этим иллюстрациям свод является настоящей энциклопедией русской жизни XVI в. – он содержит множество изображений одежды, оружия, предметов материальной культуры, батальных и бытовых сцен и т.д.

В конце XVI – начале XVII в. русское летописание прерывается и возрождается уже во второй трети XVII в., но его значение как исторического источника уменьшается. Летописи XVII–XVIII вв. (Пискаревский летописец, Мазуринский летописец и т.д.) представляют собой обширные компиляции более ранних летописных сводов, количество оригинальных известий в них сокращается.

Кроме летописей историческими повествовательными источниками выступают различные исторические и воинские повести (например, памятники Куликовского цикла – группа сочинений XIV–XVI вв. о Куликовской битве 1380 г., «Повесть о разорении Рязани Батыем», «Повесть о прихождении короля Стефана Батория на град Псков» в 1581 г. и др.). Их количество значительно возрастает в конце XVI и особенно в XVII в., когда развивается жанр исторической публицистики. Особый толчок развитию этого жанра дало Смутное время: среди посвященных ему сочинений следует назвать «Временник» Ивана Тимофеева, «Сказание» Авраамия Палицына, Новый летописец и др.

Особый исторический источник представляет собой агиографическая литература – жития русских святых. В середине XVI в. по инициативе митрополита Макария все жития были объединены в грандиозный свод – Великие Минеи Четии. Кроме того, важными источниками являются другие церковные памятники: патерики (сборники рассказов о святых отцах-подвижниках), синодики (книги поминания умерших), послания и грамоты церковных иерархов и т.д.

Еще одну группу источников образуют сочинения эпистолярного жанра – памятники личной переписки, послания различным адресатам и пр. Они известны с раннего Средневековья: среди найденных на Северо-Западе Руси, в Новгороде и Пскове, берестяных грамот много подобных посланий. Из эпистолярных источников раннего Нового времени следует выделить памятник XVI в. – переписку царя Ивана Грозного и князя Андрея Михайловича Курбского. Расцвет эпистолярного жанра отмечается в XVI-XVII вв.

Мемуарная литература и дневники особого развития вплоть до XVII в. в России не получили. Можно назвать несколько памятников, близких к ним по жанру: «Поучение» Владимира Мономаха (XII в.), в котором он повествует о своей жизни; «История о великом князе Московском» Андрея Курбского (начало 1580-х гг.), содержащая элементы автобиографии; знаменитое автобиографическое житие протопопа Аввакума (вторая половина XVII в.) и т.д.

Для XVI–XVII вв. особую группу источников составляют записки иностранцев о России. Многие европейские дипломаты, купцы, военные, чей жизненный путь оказался связан с Россией, оставили свои сочинения описательного характера. Здесь следует выделить «Записки о Московии» австрийца Сигизмунда Герберштейна (1549), «О государстве Русском» англичанина Джильса Флетчера (1591), сочинения об опричнине немцев Генриха Штадена и Альберта Шлихтинга, ливонцев Иоганна Таубе и Элерта Крузе, а также первую зарубежную биографию русского правителя – Ивана Грозного, написанную в 1585 г. немецким пастором Паулем Одерборном, и пр. Особое значение иностранные источники имеют для истории Смутного времени, потому что многие из них были написаны очевидцами, непосредственно принимавшими участие в гражданской войне в России (Исаак Масса, Генри Бреретон, Станислав Жолкевский и др.).

Вторая большая группа письменных источников – деловая документация. Эти тексты писались не для создания исторических образов у читателя, а для осуществления какой-либо деловой деятельности: экономических сделок, реализации распоряжений и приказов властей, судебно-следственных мероприятий и т.п. В силу таких причин подобные тексты более объективны и адекватны реальности (ведь без этого невозможно было бы совершать юридические, социальные, экономические акты и сделки). Если, конечно, перед нами не подделка или фальсификация.

К памятникам деловой документации относятся прежде всего различные акты, фиксирующие разного рода сделки: куплю, продажу, завещания, разделы имущества, пожалования движимого и недвижимого имущества, разнообразные распоряжения институтов власти различного уровня. В эту группу входит также финансовая, налоговая и судебная документация. Такого рода акты делятся на публично-правовые (фиксирующие отношения между властью и отдельными индивидами, поэтому сюда относятся различные договоры, в том числе международные, и законодательные памятники) и частноправовые (фиксирующие всевозможные сделки между частными лицами). Кроме актов (текстов, оформленных по определенному шаблону и побуждающих к какому-либо действию или регистрирующих его), ученые-источниковеды выделяют еще и документы (деловая документация, просто фиксирующая тс или иные деловые обстоятельства, например, разного рода перечни, ведомости, реестры, справки и т.д.).

Изучение русской средневековой истории по памятникам деловой документации затруднено, поскольку степень их сохранности весьма невысока. Возможно, это связано с деловой культурой Древней Руси, которая долгое время не предполагала хранения документов, создания архивов. Показательно, что большинство из найденных берестяных грамот – выброшенные, порванные и порезанные: их не берегли, а выбрасывали. Культура архива складывается вначале в княжеских канцеляриях, где хранились политические документы (договоры, или, как говорили в старину, – «докончания»), а также в монастырях, заинтересованных в сохранении документов, доказывающих правомочность землевладения обителей.

По этим причинам, а также в связи с нелегкой русской историей, изобилующей многочисленными войнами и разорениями, документальные источники до начала XVII в. сохранились крайне плохо.

По подсчетам В. А. Кучкина, до нашего времени сохранилось восемь актов XII в., 15 актов XIII в., 163 акга XIV в., 2048 актов XV в. – всего 2234 акга, освещающих 400 лет истории русских земель! Ничтожно малые показатели! Европейские архивы городов и крупных монастырей за аналогичный период насчитывают десятки и даже сотни тысяч документов по истории одного населенного пункта или монашеской обители. И. Н. Данилевский приводит следующие цифры: «…еще в первой половине XIV в. только из французской королевской канцелярии ежедневно исходило, по подсчетам P.-А. Ботье, до 150 документов, скрепленных королевской печатью (за год до 60 000), а в архиве Арагонского королевства сохранилось 6500 регистров, зафиксировавших около 4 млн актов».

Здесь, конечно, сказывалась разница в развитии бюрократической культуры. Как показано Μ. М. Кромом, русская великокняжеская канцелярия в конце XV – начале XVI в. по интенсивности документооборота только вышла на уровень парижских нотариусов XII–XIII вв. Иными словами, документов до XVII в. в России в принципе было меньше, чем в Европе. Однако и те, что имелись, до нас в значительном количестве не дошли. В XVII в. ситуация меняется, и с каждым годом увеличивается число доступных историкам документов по самым разнообразным сюжетам отечественной истории. Иной раз их бывает даже слишком много. Один исследователь зачастую физически не в состоянии обработать все имеющиеся массивы документов, требуются крупные исследовательские коллективы.

По подсчетам историка В. П. Загоровского, «в столбцах Белгородского стола Разряда имеется 1911 дел (единиц хранения). Большинство дел состоит из нескольких сотен листов, написанных мелкой скорописью XVII в., встречаются дела и по полторы-две тысячи листов. Всего в столбцах Белгородского стола Разряда хранится около миллиона листов рукописных текстов. Ежедневно читать, мысленно продумывать, делать выписки, сопоставлять с уже прочитанным и изученным можно, скажем, 200 листов рукописей. В этом случае исследователь (не занимающийся, добавим, ничем другим, что практически невозможно, но мы рассматриваем теоретический вариант) потратил бы на ознакомление с документами, отложившимися в столбцах Белгородского стола, 14 лет».

Основной массив актов и документов по истории России XII–XVII вв. хранится в Российском государственном архиве древних актов (Москва), рукописных хранилищах Российской государственной библиотеки (Москва) и Российской национальной библиотеки (Санкт-Петербург), региональных архивах. Исследователями XIX–XXI вв. опубликовано большинство актов за древнерусский период вплоть до XVI в. включительно и только небольшая часть документов по XVII в. Для исследований по XVI–XVII вв. без архивного поиска не обойтись.

Кроме материальных и письменных источников, для реконструкции прошлого привлекаются иллюстративный материал (фрески, иконы, гравюры, книжные миниатюры), памятники литературы (которые могут служить источником по истории ментальности), памятники фольклора и т.д.

Для результативного и адекватного изучения прошлого необходимо привлечение комплекса источников, т.е. всех возможных источников по изучаемому сюжету. Нельзя строить исследование с опорой только на один вид источников. Кроме того, необходима проверка на достоверность сведений из источников (эта исследовательская процедура называется верификацией источников).

Табак и рабы

Автор

Аллан Куликофф

Страна

Соединенные Штаты

Язык

английский

Тема

Провинция Мэриленд
Колония рабства Вирджиния
в Соединенных Штатах

Издатель

Университет Северной Каролины Press для Института ранней американской истории и культуры

Дата публикации

1986 г.

Тип СМИ

Печать ( твердая и мягкая обложка )

Страницы

449 с.

ISBN

0-8078-1671-X (в твердой обложке)
ISBN 0-8078-4224-9 (в мягкой обложке)

OCLC

306 / .09755 / 18 19

Класс LC

HC107.A12 K85 1986

Табак и рабы: Развитие южных культур в Чесапике, 1680–1800 — книга, написанная историком Алланом Куликоффом . Опубликованное в 1986 году, это первое крупное исследование, обобщающее историографию колониальногорегиона Чесапик в Соединенных Штатах. Табак и рабы — это неомарксистское исследование, которое объясняет создание расовой кастовой системы ввыращивающих табак регионах Мэриленда и Вирджинии и истоки южного рабовладельческого общества . Куликофф использует статистику, собранную из колониальных судебных и церковных отчетов, продаж табака и земельных исследований, чтобы сделать вывод, что экономические, политические и социальные события в Чесапике 18-го века заложили основы экономики, политики и общества на Юге 19-го века.

Историографическая справка

В начале 20 века в историографии Чесапикских колоний доминировал миф о кавалерах . Исследования сосредоточены исключительно на белом плантатор элите , которые изображаются в обеих потомках английских кавалеров и прародитель династии Вирджинии , которые контролировали первые пятьдесят лет пост- революционной американской политики. Большое внимание было уделено семьям видных государственных деятелей Вирджинии Джорджа Вашингтона , Томаса Джефферсона и Джеймса Мэдисона . Вызовы мифу о кавалерах и его влиянию на историографию появились в книгах Томаса Джефферсона Вертенбакера » Факелоносец революции: история восстания Бэкона и его лидеры» (1940), Уэсли Фрэнка Крейвена » Южные колонии в семнадцатом веке, 1607–1689″ (1949). и » Мифы и реалии Карла Бриденбо : общества колониального юга» (1952).

Несмотря на пересмотр традиционной историографии, афроамериканские рабы и женщины оставались на периферии исследований Чесапика до 1960-х годов. В книге Уинтропа Д. Джордана » Белое над черным: американское отношение к неграм», 1550–1812 (1968) предлагается первая интерпретация ролей женщин и рабов в Чесапикских колониях. С 1960-х годов ученые провели обширные исследования колониального Чесапикского общества. Джеральд У. Mullin в Перелет и Rebellion: Подчиненный сопротивление в восемнадцатом веке Вирджиния (1972), Эдмунд С. Морган «s American Рабство, американская Свобода: испытание колониальной Вирджинии (1975), Лоис Г. Карр и статья Лорена С. Уолш «плантатор Жена: Опыт белых женщин в семнадцатом веке Мэриленд» (1977) , напечатанный в Уильяма и Мэри Ежеквартально , Rhys Isaac «S Трансформация Вирджинии, 1740-1790 (1982) и Яна Льюиса Стремление к счастью : Семья и ценности в Вирджинии Джефферсона (1983) и Кэтлин Д. Браун » Хорошие жены, противные девки и тревожные патриархи: пол, раса и власть в колониальной Вирджинии» (1996) предлагают анализ женщин, рабов и более бедных белых в Чесапике. .

Наряду с социальной и культурной историей, историки Чесапика продолжали изучать отношения между политикой и экономикой, которые вовлекли Чесапикские колонии в Революцию. Рональд Хоффман » Дух разногласий: экономика, политика и революция в Мэриленде» (1973), Пол Г. Клеменс » Атлантическая экономика и восточный берег колониального Мэриленда: от табака к зерну» (1980), Табачная колония Глории Л. Мэйн : жизнь в начале Мэриленд, 1650-1720 (1982), и книга Исаака » Преобразование Вирджинии» выдвигают различные интерпретации связей между политикой, экономикой и революцией и тех изменений, которые они вызвали. Из этой историографической среды Аллан Куликофф произвел » Табак и рабов» в попытке синтезировать разрозненные интерпретации и анализ со своим собственным исследованием Чесапика.

Аргумент Куликова

В книге » Табак и рабы» Куликофф утверждает, что современные историки Чесапика придерживаются двух тенденций. Ученые подчеркивают важность экономических и демографических моделей развития в 17 веке или политических и культурных преобразований в 18 веке. «Обе группы, — утверждает Куликов, — склонны преуменьшать значение полувека до революции». «Напротив, — настаивает Куликов, — семейные, классовые и расовые отношения, обнаруженные на довоенном Юге, впервые возникли в регионе Чесапик между 1720 и 1770 годами». В этот период Куликофф утверждает, что три структурных изменения привели к созданию расовой кастовой системы: снижение возможностей социальной мобильности для белых, начало естественного прироста среди белых и рост движимого рабства . Эти изменения способствовали формированию классов благодаря усилиям дворянства «сделать рабов эффективными рабочими и разработать идеологию правящего класса».

Куликофф анализирует последствия этих структурных сдвигов для белых и черных жителей Чесапика. Белые жители испытали создание патриархальных семей , эволюцию родственных связей и формирование классов дворян и йоменов. Рабы, с другой стороны, были свидетелями развития черных сообществ, создания расширенных семей и, в конечном итоге, родственных связей, и, наконец, развития нового расового этикета, который регулировал отношения между господином и рабом.

дальнейшее чтение

• Куликофф, Аллан. Аграрные истоки американского капитализма .

внешние ссылки

  • Табак и рабы в Университете Северной Каролины Press .
  • Табак и рабы в Google Книгах .

Отечественные историки дореволюционного периода

История военных предприятий Святослава нашла широкое отражение в отечественной и зарубежной историографии. Но историков в основном интересовала военная сторона вопроса, реже они обращались к дипломатии, связанной с русскими походами, и совсем пе рассматривали те чисто дипломатические методы и средства, при помощи которых Русь осуществляла свою внешнюю политику в 60–70-х годах X в., хотя в отдельных работах на этот счет есть интересные наблюдения.

Отечественная дворянская и буржуазная историография при оценке внешней политики Святослава в основном исходила из его чисто человеческих качеств. Объективные закономерности, преемственность внешней политики древней Руси были в дореволюционных работах плотно заслонены субъективистскими, идеалистическими оценками. И все же историки XVIII, XIX и начала XX века сделали ряд интересных наблюдений.

Как в разработке иных сюжетов X века, так и в изучении истории событий 60–70-х годов в Восточной Европе историки XVIII века в основном следовали русской летописи. Однако В. Н. Татищев привел в своей «Истории» ряд новых фактов, не содержавшихся в известных нам ранних летописных списках. Так, рассказывая о военных предприятиях Святослава, историк упомянул, что к своим врагам князь поначалу посылал посольство, которое и заявляло: «Если хотят мира, то б прислали посла и примирились; а если мира не хотят, то сам во пределы их придет»1. Таким образом, легендарной фразе «Хочю на вы ити» автор придал совершенно определенное дипломатическое значение. И еще одну новую деталь, по сравнению с летописными текстами, сообщил здесь по его мнению, ясов и касогов Святослав после победы над ними привел к Киеву на поселение. С какой целью он это сделал, для читателей осталось неизвестным.

В. Н. Татищев попытался объяснить второй поход Святослава на вягичей следующим образом: те узнали, что русское войско двинулось к Дунаю, восстали, и Святославу пришлось вернуться и вновь подчинить их.

Историк приводит дополнительные сведения о причинах похода Святослава против болгар и о ходе военных действий и союзниках Святослава. Руссов призвал Никифор2, но решение о нападении на Болгарию русский князь принял потому, что болгары помогали хазарам. На Днестре, сообщает он далее, Святослава ждало объединенное войско, состоявшее из болгар, хазар, касогов и ясов, но Святослав уклонился от битвы с этими силами, двинулся вверх по Днестру, где ему на помощь подоспели угры. Объединенное русско-венгерское войско разгромило болгар и их союзников хазар, после чего Святослав укрепился в Переяславце.

Интересна трактовка В. Н. Татищевым характера дальнейших отношений Руси и Византии. Он отметил, что греки доставляли в Переяславец «уложенную погодную дань». Определил автор и характер отношений руссов и угров: «… с угры же имел любовь и согласие твердое»3.

Изложив, согласно «Повести временных лет», историю нападения печенегов на Киев и возвращения Святослава в 968 году на родину, В. Н. Татищев затем сообщил сведения, которые не встречаются в дошедших до нас летописных списках. Болгары, узнав об уходе Святослава из Переяславца, осадили город, а бывший там русский воевода Волк, попав в трудное положение и обнаружив, что «некоторые граждане имеют согласие с болгоры», сумел вырваться из города и в устье Днестра встретил возвращавшегося в Болгарию Святослава. Приводит историк и причину объявления Святославом войны грекам после второго овладения Переяславцем: «Уведав же Святослав от плененных болгор, что греки болгор на него возмутили»4. Значит, по мнению В. Н. Татищева, лишь коварство византийцев, спровоцировавших выступление болгар против недавнего союзника Византии, обратило Святослава к борьбе с Константинополем.

Изложил В. Н. Татищев ход вторых переговоров греков с руссами и подчеркнул, что Святослав согласился заключить мир с условием, если греки заплатят дань, «чего ыеколико лет не направили»5.

Однако переговоры кончились ничем и лишь, когда Святослав был «близ Царяграда», греки принесли ему «дань уговоренную на войско»6, что вовсе не должно нами идентифицироваться с упоминаемой историком выше ежегодной данью.

Далее В. Н. Татищев изложил известную летописную версию событий и русско-византийский договор 971 года.

Таким образом, сообщая о событиях, неизвестных по другим источникам, В. Н. Татищев выступил не только как осведомленный повествователь, но и дал первую в отечественной историографии их интерпретацию, которая, конечно, нуждается в исследовательской проверке, но которая тем не менее является важным историографическим фактом.

Последующие историки XVIII века строго следовали «Повести временных лет». Именно так изложил ход событий М. В. Ломоносов7.

М. М. Щербатов уже был знаком с хрониками Скилицы и Зонары, так как, изложив в основном летописную версию событий, обратил внимание на действия угров против Византии. Историк считал, что Никифор Фока подозревал Петра в действиях заодно с уграми8. Новое для своего времени положение высказал историк относительно одной из причин переноса Святославом своей столицы в Переяславец: оттуда ему было удобнее брать дань с греков9. Смысл договора 971 года Щербатов видел в том, что это было соглашение, возвращающее Руси статус византийского «друга» и «союзника»10.

И. Н. Болтин, повторив в основном летописную схему событий, поддержал тезис В. Н. Татищева относительно причины нападения Святослава на Византию: это был ответ на антирусские действия греков в Болгарии11.

А. Л. Шлецер в своем «Несторе» посвятил немало страниц походам Святослава. Он признал, что при этом князе «новая Русская держава расширила свои владения на Востоке, а еще более на Юге»12. Автор хорошо знаком не только с текстом русской летописи, но и сочинением Льва Дьякона и излагает историю русско-болгаро-византийских отношений в соответствии с фактами и концепцией византийского хрониста. По мнению А. Л. Шлецера, Болгария боролась против руссов за «свою независимость»13. Так впервые на основании византийского источника высказывается точка зрения о том, что Святославу противостояла единая, провизантийски настроенная Болгария, которую стремились поработить руссы.

А. Л. Шлецер оспаривает сообщение В. Н. Татищева о том, что Святослав оставил в 968 году в Болгарии русский гарнизон под командованием воеводы Волка. «Все это, — пишет исследователь, — кажется, выдумано недавно для наполнения истории»14. Принимает историк и версию Льва Дьякона о поражении руссов под Аркадиополем15. Посольства Цимисхия к Святославу и переговоры по поводу дани, о которых сообщает летопись, А. Л. Шлецер считает глупой сказкой16. В то же время достоверность договора 971 года автор, кажется, не подвергает сомнению17.

Н. М. Карамзин, как и А. Г. Шлецер, в описании событий в основном следовал за Львом Дьяконом. «Калокир — виновник сей войны», — писал Н. М. Карамзин, хотя и отметил, в согласии со Скилицей, что причина болгаро-византийского конфликта — нападение угров на империю. Святослав, напав на Болгарию, лишь исполнил желание Никифора Фоки. Он подчинил себе Болгарию и начал властвовать там. А в ходе второго похода «полностью овладел царством Болгарским». Перенос столицы на Дунай историк квалифицирует как «безрассудное намерение»18. Н. М. Карамзин впервые дал общую оценку военной и политической деятельности Святослава, которая основывалась на сведениях Льва Дьякона. Святослав, являя собой образец великого полководца, по мнению историка, «не есть пример государя великого, ибо он славу побед уважал более государственного блага»19.

Так усилиями А. Л. Шлецера и Н. М. Карамзина в первой трети XIX века была создана первая историографическая концепция событий, в которых Святослав выступает как любитель военных приключений, византийский наемник, завоеватель Болгарии, как правитель, не думающий о государственных интересах своей страны. В дальнейшем эта концепция, восходящая к оценкам византийских хронистов, обрела прочное место в историографии. Она нашла отражение в трудах А. Черткова, М. П. Погодина, С. М. Соловьева.

В 1843 году вышло в свет первое обстоятельное исследование о войнах Святослава 967–971 годов А. Черткова. В нем автор поместил все известные к тому времени сообщения об этих событиях — Льва Дьякона, Скилицы, Зонары, «Повести временных лет», а также высказывания на этот счет А. Л, Шлецера и II. М. Карамзина.

А. Чертков считал, что во время своего первого нападения на Болгарию Святослав выступал как типичный «наемник», действовавший «не от своего лица», что это был «обыкновенный набег варяжский для получения добычи»20. Во время второго похода Святослав завоевал всю Болгарию21. В соответствии со своей концепцией о том, что единственным надежным источником для исследования событий 967–971 годов является «История» Льва Дьякона, А. Чертков и излагает их развитие по данным лишь византийского хрониста22. Однако в ходе изложения автор вынужден высказать свое мнение по некоторым спорным вопросам, в том числе касающимся интересующих нас дипломатических сюжетов. Так, он склоняется к мысли, что вся Болгария оставалась завоеванной Святославом в течение 968–971 годов, включая и период ухода руссов на выручку Киева, осажденного печенегами. Ушла лишь княжеская дружина, флот и основная часть войска остались на Дунае, и понятно, пишет А. Чертков, что Лев Дьякон молчит о втором походе руссов на Дунай23. Он высказывает предположение о подкупе византийцами печенегов и направлении их на Киев в 968 году, когда стали очевидны измена Калокира и антивизантийские намерения руссов. Рассмотрел автор и спорный вопрос о содержании русско-византийских посольских переговоров летом 970 года, во время похода руссов на Константинополь. А. Чертков считает, что греки сумели остановить Святослава дарами и обещанием уплатить дань, усыпили бдительность руссов и, обманув их, неожиданно перешли в наступление ранней весной 971 года24. Особо автор разбирает вопрос о битве под Аркадиополем и высказывает версию, что там были разбиты не руссы, как об этом повествуют византийцы, а лишь угры, и это их поражение не оказало существенного влияния на ход кампании летом 970 года. Об этом говорит тот факт, что сразу же после аркадиопольской битвы руссы совершили набеги на Македонию25.

В соответствии со своей концепцией завоевания Святославом Болгарии А. Чертков рассматривает вопрос о позиции болгар на заключительном этапе войны. Едва пала Преслава, начинается повсеместное восстание болгар против руссов. Святослав теряет поддержку болгарского войска, во время осады Доростола уже вся Болгария воевала против Святослава на стороне Иоанна Цимисхия26.

М. П. Погодин по существу повторил точку зрения Н. М. Карамзина. Святослав в его изображении — это «искатель приключений», «византийский наемник», прошедший «огнем и мечом по всей Болгарии за неожиданную враждебную встречу», он стал «секирой, висевшей над головой Болгарии», и т. д.27

Мир 971 года М. П. Погодин оценивает как «тягостный» для руссов28. В то же время историк согласен с версией В. П. Татищева о сохранении Святославом части войска в Болгарии в 968 году и также замечает, что Иоанн Цимисхий в 970–971 годах обманул Святослава: заключив с ним мир, внезапно напал на руссов29. Казни, проведенные Святославом в Доростоле, М. П. Погодин объясняет изменой болгар30.

С. М. Соловьев рассматривает Святослава как достойного русского государственного деятеля лишь до первого похода на Дунай. «С этого времени, — отмечал историк, — начинаются подвиги Святослава, мало имеющие отношения к нашей истории». «Святослав представлен образцом воина и только воина, который с своею отборною дружиною покинул русскую землю для подвигов отдаленных, славных для него и бесполезных для родной земли»31.

Вслед за византийскими хронистами историк полагал, что болгары в целом были враждебны Святославу, и это осложнило его положение на заключительном этапе войны с Византией32.

С. М. Соловьев внес новый элемент в историю вопроса, попытавшись выяснить причину зимовки Святослава на Белобережье. Он полагал, что русский великий князь не хотел возвращаться в Киев «беглецом» и ждал на Белобережье Свенельда с новой дружиной, чтобы продолжить войну против греков в соответствии со своим обещанием воинам перед уходом из Доростола, и лишь промедление Свенельда и страшный голод побудили Святослава двинуться вверх по Днепру навстречу печенежским засадам33.

В 60–70-х годах XIX в. уже принятую в русской историографии концепцию попытались подкрепить А. Ф. Гильфердинг34 и Д. И. Иловайский35. Эту же линию в начале XX века отразили в своих трудах М. С. Грушевский и М. Е. Пресняков.

М. С. Грушевский изложил историю восточного похода Святослава и справедливо отметил, что война с ясами и касогамн была тесно связана с борьбой руссов против Хазарского каганата. Она явилась продолжением прежней восточной политики древней Руси, смысл ко торой состоял в завоевании путей к Каспию36. Проводя западную политику. Святослав, по мнению М. С. Грушевского, играл лишь роль византийского наемника37.

М. Е. Пресняков характеризовал время Святослава как «последнюю вспышку буйной силы», «последний взмах меча», а русского князя — как игрушку в руках византийских политиков, в частности Калокира. В то же время, противореча себе, автор отмечает, что Святослав шел по пути Симеона Болгарского, мечтал об овладении Подунавьем, стремился к приближению своих границ к границам империи38.

Особую позицию в вопросе о внешней политике Святослава занял Н. Знойко. В 1907 году он выступил в печати с работой о посольстве Калокира. Полемизируя с предшественниками — исследователями проблемы, Н. Знойко подчеркнул, что воинственность и жажда подвигов не заслонили у Святослава «ясного понимания настоятельных нужд государства», что он был «непосредственным и сознательным продолжателем политики своих предшественников». Недооценка же роли Святослава в русской историографии обусловливалась, по мнению автора, некритическим подходом историков к известиям византийских хронистов39.

Н. Знойко критически разбирает сообщение Льва Дьякона о посольстве Калокира, показывая, что византийский хронист о многом умолчал, многого просто не знал. Автор предлагает свою версию посольства Калокира, его хронологию40.

Вместе с тем Н. Знойко согласен с точкой зрения своих предшественников, считавших, что Святослав завоевал всю Болгарию41.

Концепция Знойко в целом не была поддержана в дореволюционной историографии. Лишь в 1911 году М. В. Довнар-Запольский отметил, что не только грабеж и насилие, но и трезвый государственный расчет, стремление создать огромную империю от Балтики до Адриатического моря руководили Святославом во время его походов42. Однако эта точка зрения, не будучи подкрепленной историческим анализом внешней политики древней Руси, осталась неаргументированной. Автор не связал высказанное им положение со всем развитием русско-болгаро-византийских отношений, с восточным фактором в этой политике. Будучи экономистом, М. В. Довнар-Запольский не мог провести источниковедческого анализа сообщений византийских хронистов и русской летописи, поэтому его концепция не получила убедительного обоснования.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

[ad01]

Рубрики: Разное

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *