Елизавета Кузьмина-Караваева

Велисевич Надежда: литературный дневник

***"Мы шли незримыми следами…" ***

Есть имена, которые окружены мифами, но мифы эти не искажают образ, а напротив, дополняют его, привнося новые краски, и еще более подтверждают логику характера. Такова мать Мария. Нет ее фотографий, нет записей ее голоса. Но остались воспоминания о ней. Остались ее стихи, ее философские труды. Осталась легенда о ее кончине. Мы никогда не узнаем доподлинно, как погибла она. Да и важно ли это? Нельзя не согласиться с одним из ее современников, что "есть нечто греховное, суетное в жажде реальных подробностей". Миф сделал ее святой. Это только подтверждает, что мать Мария "шла навстречу своему мученическому концу, не отклоняясь, не отстраняясь".
Зачем жалеть? Чего страшиться?
И разве смерть враждебна нам?
В бою земном мы будем биться,
Пред непостижным склоним лица,
Как предназначено рабам.
Эти слова написаны ею еще в 1916-м! Так кто же она, мать Мария? Странные мы люди. Мы много и с благодарностью вспоминаем мать Терезу, а спросите о матери Марии… В лучшем случае кто-то вспомнит одноименный фильм Сергея Колосова с Людмилой Касаткиной в главной роли…
Действительно — кто она? Поэтесса Серебряного века Кузьмина-Караваева? Философ Елизавета Скобцова? Или просто Лиза Пиленко, которая в 1916-м напишет:
Мне дали множество имен,
Связали дух земным обличьем…
А в поэме "Духов день" в 1942-м уточнит:
…И я вместила много; трижды — мать,
Рождала в жизнь, и дважды в смерть рождала.
А хоронить детей, как умирать.
Копала землю и стихи писала.
С моим народом вместе шла на бунт,
В восстании всеобщем восставала.
В моей душе неукротимый гунн
Не знал ни заповеди, ни запрета,
И дни мои,- коней степной табун,
Невзнузданных, носились. К краю света.
На запад солнца привели меня,
И было имя мне — Елизавета.
Елизавета Юрьевна, Лиза Пиленко, родилась 8/20 декабря 1891 года в Риге. Со стороны матери дворянские предки состояли в родстве с Фонвизиными и Грибоедовыми. Отец — юрист, товарищ прокурора Рижского окружного суда.
В 1895 году он оставит службу и переберется с семьей на юг, в Анапу, где займется виноделием, станет директором Никитского ботанического сада. Этот неожиданный кульбит закончился драматически — в 1896 году отец Лизы скончался. Мать увезла девочку в Петербург; правда, лето они по-прежнему буду проводить в Анапе.
Окончив в Петербурге гимназию, Лиза поступила на философское отделение историко-филологического факультета Бестужевских курсов. Этого ей показалось недостаточно, и Лиза оканчивает Петербургскую духовную академию. Только не надо ее представлять "синим чулком". Напротив, была она живая и общительная, с несвойственным для Петербурга "ярко-румяным цветом лица". Современники запомнили ее "жизнерадостно-чувственной, общительной особой". Очень избалованная матерью, Лиза производила впечатление взбалмошной и самоуверенной. Совсем другой ее увидел Александр Блок:
Когда вы стоите на моем пути,
Такая живая, такая красивая,
Но такая измученная,
Говорите все о печальном,
Думаете о смерти,
Никого не любите…
Поэт понял, что это не рисовка, испугался своего видения и просит ее:
Сколько ни говорите о печальном,
Сколько ни размышляйте о концах и началах,
Все же, я смею думать,
Что вам только пятнадцать лет.
И потому я хотел бы,
Чтобы вы влюбились в простого человека,
Который любит землю и небо
Больше, чем рифмованные и нерифмованные
Речи о земле и о небе.
Право, я буду рад за вас,
Так как — только влюбленный
Имеет право на звание человека.
Увы, предчувствие поэта не обмануло: жизнь прелестной девушки из Анапы сложилась трагически. Вернее, "сложилось" — это для пассивных натур. Свою жизнь Лиза Пиленко выбрала сама и прожила ее "как назначено свыше, без слез и без ропота". Не покидает ощущение, что она знала свою судьбу, свой "огненный" конец:
Какой бы ни было ценой
Я слово вещее добуду,
Приближаясь к огненному чуду,
Верну навеки мой покой.
Пусть давит плечи темный грех,
Пусть нет прощения земного,
Я жду таинственного зова,
Который прозвучит для всех.
(1916)
Ее беспокоит только одно:
Лишь бы душа была готова.
Когда придет последний срок.
Не будем, однако, забегать вперед. На дворе 1910 год. Лиза во власти революционных идей, сближается с рабочей молодежью, ведет занятия в кружке при Петербургском комитете РСДРП. Пишет стихи. Высокая, полная, красивая, Лиза "одарена многообразной талантливостью", энергична, импульсивна. Тем удивительнее кажется окружающим ее выбор — Дмитрий Владимирович Кузьмин-Караваев. Сын известного профессора государственного права. Интеллектуал, погруженный в себя, ночи напролет просиживающий за книгами. Близкие в недоумении: что могло объединить столь разных людей? А подруга Лизы по гимназии Юлия Яковлевна Эйгер-Мошковская вспоминает: "Я была на свадьбе и когда увидела жениха, мне сразу стало ясно, что Лиза его создала в своем воображении, а может, хотела спасти от какой-нибудь бездны".
Брак действительно оказался неудачным и скоро распался, но до конца дней они поддерживали дружеские отношения. Дмитрий Владимирович перешел в католичество, стал монахом и покоится в Риме. Но в Париже он бывал, ибо "хотел видеть Лизу, он испытывал к ней… интеллектуальный интерес",напишет впоследствии его кузен Дмитрий Бушен.
После свадьбы Дмитрий ввел жену в свой круг, познакомил с Брюсовым, Гумилевым и Ахматовой, с которыми они были соседями по имению. Елизавета стала участницей "сред" на "башне" Вяч. Иванова, активным членом "Цеха поэтов". В 1912 году вышел ее первый сборник "Скифские черепки"" построенный как исповедь скифской царевны, оплакивающей гибель своего царства.
Я испила прозрачную воду,
Я бросала лицо в водоем.
Трубы пели и звали к походу,
Мы остались, мой идол, вдвоем.
Все ушли, и сменили недели
Миг, как кровь пролилася тельца,
Как вы песню победную пели…
Не увижу я брата лица.
Где-то там, за десятым курганом,
Стальные клинки взнесены;
Вы сразились с чужим караваном,
Я, да идол — одни спасены.
Я испила прозрачную воду,
Я бросала лицо в водоем…
Недоступна чужому народу
Степь, где с Богом в веках мы вдвоем.
Впервые прозвучало ее последующее жизненное кредо — преодоление трагического одиночества в слиянии с Богом. Критика откликнулась на ее дебют очень активно. Надежда Львова поставила Кузьмину-Караваеву в один рад с Цветаевой, а Владислав Ходасевич отметил, что "умело написана книга г-жи К.-К.". Сергей Городецкий посчитал главным достоинством книги — отсутствие стилизации, но тут же добавил, что главный недостаток — отсутствие стиля. Высоко оценил сборник сдержанный на похвалы Валерий Брюсов: "Умело и красиво сделаны интересно задуманные "Скифские черепки" госпожи Кузьминой-Караваевой. Сочетание воспоминаний о "предсуществовании" в древней Скифии и впечатлений современности придает этим стихам особую остроту".
Следующий сборник "Руфь" вышел четыре года спустя, в 1916 году.
Пусть будет день суров и прост
За текстами великой книги;
Пусть тело изнуряет пост,
И бичеванья, и вериги.
К тебе иду я, тишина:
В толпе или на жестком ложе,
За все, где есть моя вина,
Суди меня, Единый, строже.
О, Ты спасенье, Ты оплот;
Верни мне, падшей, труд упорный,
Вели, чтобы поил мой пот
На нивах золотые зерна.
Этот сборник особенно важен для понимания дальнейшей судьбы поэтессы. Здесь мы слышим предчувствие этой судьбы, ее скитания и странничества.
Я пойду и мерной чередой
Потянутся поля, людские лица,
И облаков закатных вереница,
И корабли над дремлющей водой.
Чужой мне снова будет горек хлеб:,
Не утолит вода чужая жажды…
Религиозный трепет ее стихов, любовь к Богу пронизывает весь сборник.
Наше время еще не разгадано,
Наши дни — лишь земные предтечи,
Как и волны душистого ладана,
Восковые, горячие свечи.
Но отмечены тайными знаками
Неземной и божественной мощи
Чудеса, что бывают над раками,
Где покоятся древние мощи.
И заканчивает словами:
В рощах рая Его изумрудного
Будет каждый наш промысел взвешен.
Кто достигнет мгновения судного
Перед Троицей свят и безгрешен?
Рукопись этого сборника Елизавета Юрьевна посылала Блоку на отзыв; ему она написала на подаренном впоследствии экземпляре: "Если бы этот язык мог стать совсем понятным для Вас — я была бы счастлива".
Сборник "Руфь", пишет Светлана Кайдаш, "был подлинным рождением религиозного поэта в России", и можно только пожалеть, что в грохоте мировой войны никто по-настоящему не расслышал этот голос".
Средь знаков тайных и тревог,
В путях людей, во всей природе
Узнала я, что близок срок,
Что время наше на исходе.
Не миновал последний час.
Еще не отзвучало слово;
Но, видя призраки меж нас,
Душа к грядущему готова.
За смертью смерть несет война;
Среди незнающих — тревога.
А в душу смотрит тишина
И ясный взгляд седого Бога.
Германская война и революции разрушили привычный мир: "исчезла горизонта полоса". Но Елизавета Юрьевна не стремилась склеивать "черепки" обрушенной жизни. Ее душа к грядущему готова. С радостью, с жаждой обновления встретила Кузьмина-Караваева Февральскую революции, вступила в партию эсеров. Октябрьская революция застала ее в Анапе, где она продолжила дело отца — занималась виноделием. Растила дочь. С мужем рассталась.
В феврале 1918 года Елизавета Юрьевна уже комиссар по делам культуры и здравоохранения, виноградники отданы казакам-хуторянам. Летом того же года она уезжает в Москву на съезд эсеров, а когда осенью возвращается в Анапу, ее арестовывают. В 1919 году за сотрудничество с большевиками Кузьмина-Караваева была предана военно-полевому суду Белой армии. От смертной казни спасло письмо в ее защиту, подписанное А. Толстым, М. Волошиным и Н. Тэффи и опубликованное в Одессе. И не только это. Возможно, решающую роль в этой истории сыграл член кубанского правительства Д. Е. Скобцов-Кондратьев. Видный казачий деятель влюбился в арестованную петербургскую поэтессу. Это и спасло ей жизнь.
В 1919 году вместе со Скобцовым, за которого она вышла замуж, Елизавета Юрьевна эмигрирует за границу: вначале в Югославию, а затем во Францию, в Париж. Здесь она поступает вольнослушательницей в православный богословский институт, ректором которого был философ отец Сергей Булгаков, ставший ее духовным отцом. В эти годы Скобцова пишет философские труды: "Достоевский и современность", "Миросозерцание Вл. Соловьева", воспоминания о Блоке, известие о смерти которого пережила очень тяжело.
В 1932 году умирает ее младшая дочь Настя. Это, считают биографы, послужило толчком для принятия важного решения: постричься в монахини. Но она осталась в миру — "она нашла для души своей соразмерную форму". Это уже потом ее путем последует мать Тереза и другие женщины, у которых
Самое вместительное в мире сердце.
Всех людей себе усыновило сердце.
Понесло все тяжести и гири милых.
И немилое для сердца мило в милых.
Господи, там в самой сердцевине нежность.
В самой сердцевине к милым детям нежность.
Подарила мне покров свой синий Матерь,
Чтоб была и я на свете Матерь.
(1931)
Потом, после перезахоронения дочери Насти, мать Мария призналась, что ей открылось "другое, какое-то всеобъемлющее материнство".
Но судьба послала ей новое испытание — в 1936 году умерла старшая дочь. Близких поразила реакция матери Марии на это горе: ни слез, ни оцепенения души. Только сожаление, "что сердце мира не вмещает". После смерти дочери вся без остатка отдалась работе.
Вместе о друзьями-философами, среди которых Н. Бердяев, отец С. Булгаков, Г. Федотов, мать Мария основала объединение "Православное дело". На улице Лурмель, 77 она устроила женское общежитие и дешевую столовую, для которой с рынка сама приносила продукты (монахине делали скидку). Мать Мария сама вела хозяйство, мыла полы, клеила обои, набивала тюфяки. А вечерами расписывала и вышивала иконы. Устраивала диспуты. Писала стихи. На удивление друзей, как она все успевает, где черпает силы, отвечала: "У меня к ним отношение такое — спеленать и убаюкать — материнское". Люди это чувствовали и стали ее называть просто Мать: "Мать сказала", "Мать просила"…
Война вновь разрушила жизнь. Первый порыв — ехать в Россию, помочь. Разум остановил — не доедет даже до границы. И ее общежитие становится убежищем для всех, кто спасался от нацистов, прежде всего для военнопленных и евреев.
Активная антифашистская деятельность Кузьминой-Караваевой вызывала раздражение у церковных иерархов. Что уж говорить о простых обывателях, которые обвиняли ее даже в том, что она обрекла на смерть своего сына. Юрию было 23 года, когда его и священника Клепинина нацисты взяли заложниками, правильно рассчитав, что мать не оставит своего ребенка. Это было 9 февраля 1943 года.

Берег очарованный (Елизавета Кузьмина-Караваева, мать Мария) (Елена Арсеньева)

Мать Мария тут же вернулась в Париж. Ее посадили в крепость в Ромэнвиле, затем перевели в Компьенский концлагерь. Она так и не узнала о гибели сына…
Последние два года мать Мария провела в концлагере Равенсбрюк. Оставшиеся в живых вспоминают эту несгибаемую женщину, которая свой кусок отдавала слабым.
Приближался конец войны. Наступила весна. Природа ожила, сердца людей переполняла надежда. Но торопились нацисты замести следы, уничтожали заключенных. 31 марта 1945 года, в Страстную пятницу, закончила свой земной путь мать Мария. Она, гласит молва, шагнула в печь вместо молодой девушки. А нам оставила завещание:
У каждого имя и отчество
И сроки рожденья и смерти.
О каждом Господне пророчество:
Будьте внимательны, верьте.
И в заключение хочется сказать вот что: Елизавета Юрьевна бесконечно любила Россию. Она мечтала после войны вернуться на родину: "Я поеду после войны в Россию — нужно работать там, как в первые века христианства…" В наших с вами силах сделать так, чтобы ее возвращение состоялось. Знанием о ней. Памятью о ней. Читайте ее стихи. Они не просты, они требуют погружения, требуют участия души и сердца, ибо ее стихи — внутренние монологи о жизни, смерти, добре и зле, стихи-предостережение, стихи-напутствие. "Надо уметь ходить по водам,- говорила мать Мария.- Надо все время верить. Мгновение безверия — и начинаешь тонуть".

И стихи:

Подвел ко мне, сказал: усынови
Вот этих, — каждого в его заботе.
Пусть будут жить они в твоей крови, —
Кость от костей твоих и плоть от плоти.
Дарующий, смотри, я понесла
Их нежную потерянность и гордость,
Их язвинки и ранки без числа,
Упрямую ребяческую твердость.
О Господи, не дай еще блуждать
Им по путям, где смерть многообразна.
Ты дал мне право, — говорю, как мать,
И на себя приемлю их соблазны.

***

Припасть к окну в чужую маету
И полюбить ее, пронзиться ею.
Иную жизнь почувствовать своею,
Ее восторг, и боль, и суету.
О, стены милые чужих жилищ,
Раз навсегда в них принятый порядок,
Цепь маленьких восторгов и загадок, —
Пред вашей полнотою дух мой нищ.
Прильнет он к вам, благоговейно-нем,
Срастется с вами… Вдруг Господни длани
Меня швырнут в круги иных скитаний…
За что? Зачем?

***

Устало дышит паровоз,
Под крышей легкий пар клубится,
И в легкий утренний мороз
Торопятся людские лица.
От города, где тихо спят
Соборы, площади и люди,
Где темный каменный наряд
Веками был, веками будет,
Где зелена струя реки,
Где все в зеленоватом свете,
Где забрались на чердаки
Моей России милой дети,
Опять я отрываюсь вдаль,
Опять душа моя нищает,
И только одного мне жаль, —
Что сердце мира не вмещает.

© Copyright: Велисевич Надежда, 2015.

Список читателей

Другие статьи в литературном дневнике:

Полный список статей

Лиза Пиленко, Елизавета Юрьевна Кузьмина-Караваева, мать Мария – за этим перечнем имен стоит одна жизнь, одна личность. Личность значительная и неповторимая: художница и поэтесса Серебряного века, философ и эссеист, общественный и религиозный деятель. И женщина, которая через всю свою жизнь пронесла высокое чувство любви к одному-единственному человеку – к Александру Блоку.

На ее долю выпало много испытаний: Первая мировая война, социалистическая революция в России и русская эмиграция, Вторая мировая война, французское Сопротивление…

"В личности матери Марии были черты, которые так пленяют в русских святых женщинах, – обращенность к миру, жажда облегчать страдания, жертвенность, бесстрашие", – говорил о ней философ Николай Бердяев. Самоотверженно помогала людям мать Мария до конца дней своих – пока ее жизнь не оборвалась в газовой камере фашистского концлагеря Равенсбрюк.

Елена Обоймина
Свет земной любви. История жизни матери Марии – Елизаветы Кузьминой-Караваевой

Эпоха, когда человечество стоит у подножия Креста, эпоха, когда человечество дышит страданиями и когда в каждой человеческой душе образ Божий унижен, задушен, оплеван и распят, – это ли не христианская эпоха!

Мать Мария

Глава 1 Судьбоносная встреча

В январе 1908 года гимназистка Лиза Пиленко оказалась вместе с двоюродной сестрой на одном из входивших в моду вечеров поэзии – на литературном вечере в Измайловском реальном училище. Петербургские декаденты, в основном длинноволосые юнцы, читали здесь свои произведения. До этого времени Лиза, которая и сама писала стихи, практически не знала современных поэтов, и вот теперь впервые услышала их "живое" чтение. Но все, что звучало в зале, было малоинтересно, не задевало ее сердца. И вдруг…

Много лет спустя она вспоминала, вновь переживая тот важный для нее вечер:

Очень прямой, немного надменный. Голос медленный, усталый, металлический. Темно-медные волосы, лицо не современное, а будто со средневекового надгробного памятника, из камня высеченное, красивое и неподвижное. Читает стихи, очевидно новые…

И каждый вечер, в час назначенный

(Иль это только снится мне?),

Девичий стан, шелками схваченный,

В туманном движется окне.

И медленно, пройдя меж пьяными,

Всегда без спутников, одна,

Дыша духами и туманами,

Она садится у окна.

И веют древними поверьями

Ее упругие шелка,

И шляпа с траурными перьями,

И в кольцах узкая рука.

И странной близостью закованный,

Смотрю за темную вуаль,

И вижу берег очарованный

И очарованную даль…

Эти стихи потрясли Лизу, неожиданно перевернули ее душу своей пронзительностью, непохожестью ни на что предыдущее, услышанное только что. Запоминающийся облик их автора, конечно, лишь усиливал произведенное впечатление.

Человек с таким далеким, безразличным, красивым лицом – это совсем не то, что другие. Передо мной что-то небывалое, головой выше всего, что я знаю. Что-то отмеченное… В стихах много тоски, безнадежности, много голосов страшного Петербурга, рыжий туман, городское удушье. Они не вне меня, они поют во мне самой, они как бы мои стихи. Я уже знаю, что ОН владеет тайной, около которой я брожу, с которой почти уже сталкивалась столько раз во время своих скитаний по островам этого города.

Лиза не без удивления спросила кузину:

– Посмотри в программе: кто это?

– Александр Блок, – ответила та.

Имя это тогда еще ничего не говорило юной гимназистке. На следующий день кто-то из одноклассниц разыскал для нее томик стихов Блока. Прочитанный на едином дыхании, он был запомнен Лизой наизусть.

1. Краткая биография Елизаветы Кузьминой – Караваевой.

Навсегда! Но боже мой – неужели существует на свете кто-то счастливый, кто каждый день смотрит в это прекрасное, такое холодное и такое родное лицо?…

Лиза не находила себе места и в конце концов решила "с ним поговорить". О чем? Конечно, о смысле жизни! В своем огромном нахлынувшем чувстве она не признавалась даже самой себе. Девушка разыскала адрес поэта: Галерная, 41, квартира 4. Квартира находилась в старинном доме Дервиза, стоявшем совсем рядом с Невой.

Александра Александровича не было дома, и Лиза пришла вторично. Вновь неудача! Повезло ей лишь в третий раз: настойчивую визитершу впустили дожидаться хозяина. Она терпеливо ожидала Блока в небольшой комнате с огромным портретом Дмитрия Менделеева, с образцовым порядком во всем и пустым письменным столом. Лиза подумала, что оказалась в жилище химика, а не поэта. И вот появился он:

…в черной широкой блузе с отложным воротником, совсем такой, как на известном портрете. Очень тихий, очень застенчивый.

Я не знаю, с чего начать. Он ждет, не спрашивает, зачем пришла. Мне мучительно стыдно, кажется всего стыднее, что в конце концов я еще девчонка, и он может принять меня не всерьез. Мне скоро будет пятнадцать, а он уже взрослый – ему, наверное, двадцать пять.

Лиза ошиблась ненамного: на момент их первой встречи Блоку было 27. А ей самой – уже 16.

Довольно крупная для своих лет, по утверждениям современников, с простоватым, но не лишенным приятности лицом, с глазами-вишенками, она, скорее всего, вовсе не походила на романтическую влюбленную гимназистку. Впрочем, в ее разговоре с поэтом, если верить воспоминаниям, не было и намека на любовь:

Мать Мария

Подвижница мира.Такого звания удостоена в Иерусалиме Мать Мария, в замужестве Е. Кузьмина-Караваева, в девичестве Е. Пиленко, 125-летие со дня рождения которой исполнится 21 декабря 2016 года.
Известная поэтесса серебряного века, талантливая художница, монахиня, спасавшая в оккупированном Париже преследуемых фашистами своих соотечественников, а также французов, англичан, чехов, евреев, она была, прежде всего, подвижницей и считала, что любовь к Богу начинается с любви к человеку. Более трех лет назад Константинопольской православной церковью Мать Мария была  причисленная к лику святых, и уже много лет к ней возносят свои молитвы во многих церквях мира.
Родной город Елизаветы Юрьевны – Рига.

Свежие записи

Но детство и отрочество ее прошли около Анапы, на севере Черноморского побережья, где у ее отца – Юрия Дмитриевича Пиленко, талантливого любителя-агронома, позднее директора Никитского ботанического сада в Крыму, – было небольшое имение с виноградником. Мать Лизы – Софья Борисовна, урожденная Делоне, происходила из высокого рода. Ее прапрадедом был последний комендант Бастилии де Лоне, растерзанный восставшими парижанами. Прадед Лизы Пиленко, доктор французской армии, оказался в России с наполеоновскими войсками. В суровую зиму 1812 года он затерялся на просторах России и женился на помещице Смоленской губернии Тухачевской, из семьи которой вышел и первый советский маршал М. Тухачевский.
Родители Лизы переехали в Анапу в 1895 году для вступления в наследство после смерти деда по отцовской линии – генерала Дмитрия Пиленко (1830-1895 гг.), основавшего в 1865 году в бывшем черкесском ауле Хан Чакрак родовое имение (здешние земли – 2500 десятин – даровал ему император Александр 11). Благодаря деду Елизаветы Юрьевны маленький захолустный городок Анапа прогремел на всю Россию. Генерала считают родоначальником кубанского виноградарства и виноделия. Он первым стал выращивать на Кубани, под Анапой, виноград, посоветовал государю разбить виноградник в районе Абрау-Дюрсо. В Х1Х веке на новгородской ярмарке Дмитрий  получил первые серебряные, а затем и золотые медали за великолепные сорта винограда и вина Анапы.
Лиза с детства полюбила море, Анапу, где семья ее владела наделом пахотной земли и виноградниками. После смерти отца в 1906 году Пиленко переезжают в Санкт-Петербург, где в 1908 году произошла ее встреча с А. Блоком, это ей, как утверждают многие исследователи, он написал знаменитые строчки6 «ты стоишь передо мной такая юная…». А она, попав под магию его стихов, сама становится поэтессой, которую современники ставили в один ряд с Ахматовой и Цветаевой.
В юности она часто бывала наездами в Анапе, где любила воображать себя скифской царевной, выходила на лодке в море. Именно здешние места навеяли ей поэтические строчки:
Вокруг меня золотые пески –
Лишь тень синеет у ног.
Освободившись от тоски,
Иду я – твой пророк.
В октябре 1914 года Елизавета Юрьевна крестила свою дочь Гайану в анапском Свято-Онуфриевском храме. Интересно, что уже в те годы подвижница занималась  благотворительной деятельностью: в анапском археологическом музее хранятся свидетельства местных жителей о том, что Лиза Пиленко создала в Анапе приют для младенцев-сирот.
Революцию будущая Мать Мария тоже встретила в Анапе и оказалась здесь в самой гуще бурных событий. Как пишет писатель Евгений Богат, много лет собиравший материалы о Матери Марии, готовые на все матросы-анархисты, прибывшие по морю в город и потребовавшие выплатить им контрибуцию, были поражены, увидев, «отчаянную бабу», которая стукнула кулаком по столу: я – городской голова: денег вы не получите! Она покорила своей смелостью анархистов, а позже сумела с ними договориться и спасла анапчан и город от погромов. После прихода большевиков она работала комиссаром просвещения и здравоохранения, помогала размещать раненных в санаториях основателя курорта доктора В. Будзинского. А при деникинцах чуть было не поплатилась за это жизнью.
Через несколько лет, оглядываясь на свою деятельность в Анапе, Е. Кузьмина-Караваева написала в своем дневнике, что в масштабе такого маленького города, как Анапа, «ничто не может окончательно заслонить человека. И стоя только на почве защиты человека, стремясь только к этой цели и отметая все остальное, я могла найти «человеков» и среди партийных и принципиальных врагов».
В 1919 году будущая Мать Мария предстала перед военно-окружным судом в Екатеринодаре. Ее обвинили в сотрудничестве с анапскими большевиками, а также в национализации санаториев и винных подвалов. За Елизавету Юрьевну вступаются Алексей Толстой и Максимилиан Волошин, которые пишут письма в ее защиту. 27-летнюю подсудимую, которой грозила смертная казнь, приговаривают к двухнедельному аресту.
Происходит чудо: ей удается не только спастись, но и встретить в эти трудные дни женское счастье. Она отвечает на чувства восхищенного ее смелостью члена Кубанской Рады Данилы Ермолаевича Скобцова и выходит за него замуж.
«Всю жизнь свяжу обетами, чтоб видеть край желанный», – эти строки из стихотворения Елизаветы Юрьевны помогают понять ее отношение к Кубани и Анапе. Образ малой родины с ее буйным разнотравьем, разгульными свежими ветрами, непредсказуемым морем и золотыми песчаными дюнами всегда вдохновлял и давал силы Матери Марии в самые трудные минуты ее подвижнической жизни.
Но в 1920 году жизнь ее раскололась на две половинки. Наверно, в это время выбор мало зависел от нее, так как ее подхватывает эмигрантская волна. С мужем, дочерью Гайаной, только что родившемся сыном Юрием и мамой Софьей Борисовной, Елизавета Юрьевна покидает Россию навсегда. В Париже принимает монашеский постриг, основывает благотворительную организацию и общежитие для русских эмигрантов. В войну, во время оккупации Франции, столовая для бедных в ее доме на улице Лурмель, 77 стала явочным местом для борцов с фашизмом. У нее скрывались от фашистов, а затем переправлялись в безопасное место евреи, французы, англичане, чехи, русские… Мятежная монахиня носила мужскую монашескую одежду, доставшуюся ей после лишенного сана и убежавшего иеромонаха, умела плотничать, малярничать, писать иконы, доить коров, ходить по парижским рынкам и набирать продукты, чтобы накормить обездоленных. Ее семья не могла не привлечь к себе пристального внимания со стороны оккупантов. Сначала фашисты забрали ее сына Юрия. В 1943 году Мать Марию арестовало гестапо. В 1944, когда Юрий погиб в Бухенвальде, мать Мария была в лагере Равенсбрюк. Ее соседка по нарам Женевьева де Голль – сестра будущего президента Франции Шарля де Голля напишет в своих воспоминаниях: «Около нее мы молимся или иногда поем вполголоса. На матрасишке она устраивает настоящие маленькие «кружки», в которых беседует о русской революции…».
В женском лагере смерти Мать Мария провела два года жизни. В последние месяцы она начала вышивать крестиком изображение Божьей Матери, держащей на руках младенца Христа, уже распятого на кресте. Верила: «Если успею закончить, она поможет выйти живой отсюда…». Не успела, погибла за месяц до освобождения. Но осталась жить в веках.
В Анапе чтят память Матери Марии и семьи Пиленко. Сначала, в 1895 году, в селе Юровка, расположенном в 30 км. от Анапы на землях, принадлежащих Пиленко, и названном еще в годы их жизни здесь в честь отца Елизаветы Юрьевны, был открыт народный музей села. Для него специально была привезена земля из парка-мемориала на месте бывшего концлагеря Равенсбрюк. В 1991 году в 100-летию со дня рождения Матери Марии на Высоком берегу возле морского порта Анапы был установлен памятный знак – православный крест на красном гранитном камне. В анапском археологическом музее «Горгиппия» открыта постоянно действующая экспозиция, посвященная Матери Марии. Здесь собраны подлинные вещи, книги, фотографии, картины, рисунки, выполненные талантливой рукой Лизы Пиленко. Несколько лет назад здесь побывал посол Франции. Он высказал удовлетворение тем, что в Анапе хранят память «о русской эмигрантке их Франции».
Весть о том, что Кузьмину-Караваеву помнят в России, очень удивила кузена, троюродного брата Елизаветы Юрьевны С.В. Пиленко. В 2001 году в 80 с лишним лет Сергей Владимирович приезжал из Франции в Анапу, откуда его увезли в шестилетнем возрасте и стал почетным гостем международной конференции памяти Матери Марии, в канун ее 110-летия впервые прошедшей на Кубани, в Анапе. Более 20 лет С.В.Пиленко (сейчас, к сожалению, его уже нет в живых) занимался генеалогией рода Пиленко, дошел до 1630 года и выяснил, что «предок Филипп Пиленко был запорожским казаком, полковым старшиной, который по примеру Богдана Хмельницкого давал свою казачью шашку польскому королю Владиславу 111». Не правда ли, интересное свидетельство из глубины веков, говорящее о глубинной связи казачьего края и знаменитого рода, давшего миру подвижницу.

Нина Романова

Поделиться статьей в соцсетях

Комментарии к статье

31 марта – день память преподобномученицы Марии (Скобцовой (1891-1945), матери Марии, как все привычно называли последние годы ее жизни.

Не хочется вновь и вновь обращаться к печальному факту негласного непризнания святости матери Марии в русской церкви. Несмотря на официальную ее канонизацию в 2004 году Вселенским Патриархатом, многочисленные ходатайства священноначалию РПЦ таких иерархов как митрополит Сурожский Антоний, а также мирян (одно из последних было передано осенью 2016 года – список подписей, собранных на выставке, посвященной матери Марии в Петербурге), святость матери Марии остается непризнанной, имя ее не внесено в наши святцы. Свидетельств, по слову одного из членов комиссии по канонизации, оказывается недостаточно.

Но, может быть, в этом есть смысл? Святость матери Марии – «кенотическая», самоумаляющая. «Святости, труда, или достоинства / Нет во мне. За что ж меня избрать», – вопрошала о себе будущая мученица.

Однако есть ряд свидетельств, которые говорят сами за себя. Мы представляем короткую выборку рассказов о матери Марии ее соузниц, тех женщин, с которыми она разделила самые трудные, исполненные страдания месяцы своей жизни. Пусть сегодня они скажут о ее святости сами.

«Она была в хороших отношениях со всеми… не давала ничему второстепенному мешать общению между людьми» (Соланж Пейришон).

«Она оказывала огромное влияние на всех нас, каковы бы ни были наши национальность, возраст, политические убеждения… Мать Марию обожали все» (Розан Ласкру).

«Сидя на своем тюфяке, она устраивала настоящие кружки, и я имела счастье участвовать в них по вечерам. Это был оазис после страшного дня. Она нам рассказывала про свой общественный опыт во Франции, о том, как она себе представляла примирение между православной и католической церквами. Мы ее расспрашивали об истории России, о ее будущем, о коммунизме, о ее многочисленных встречах с молодыми советскими девушками-солдатами, которыми она любила себя окружать.

Мария (Скобцова)

Эти дискуссии, о чем бы ни говорилось, являлись для нас выходом из нашего ада. Они помогали нам восстанавливать утраченные душевные силы, они вновь зажигали в нас пламя мысли, едва тлевшее под тяжким гнетом ужаса. К концу "заседания" мать Мария брала "Настольную книгу христианина", которая уцелела у одной из узниц после обыска, и читала выдержки из Евангелия и посланий. Мы сообща толковали их и проводили "медитацию" на основании их; часто мы заканчивали повечерием. Позже этот период нам казался чуть не райским» (Жакелин Пейри).

«Она сердилась только тогда, когда в ее присутствии кто-нибудь начинал говорить о кулинарных рецептах или мечтать о добавке» (Е.А. Новикова).

«Где могла и как могла поддерживала она еще не совсем потухший огонь человечности, как бы он не выражался… "Только непрестанно думайте, – говорила мать Мария, – в борьбе с сомнениями думайте шире, глубже; не снижайте мысль…"» (С.В. Носович).

Из книги отца Сергия Гаккеля «Мать Мария»

Рубрики: Разное

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *