За что сожгли Коперника?

Михаил Шуваев

«Боярам в Думе повелеваю
 говорить по ненаписанному,
дабы дурь каждого
 всякому видна была!»
Пётр I

«Этого не может быть, потому что
 этого не может быть никогда».
А.П.Чехов

     Федька сидел за столом, покрытым старенькой скатертью и, обложившись учебниками и тетрадками, делал уроки. Мама неважно себя чувствовала – болела голова — и прилегла отдохнуть  с книжкой в углу их единственной комнаты за ширмой, а папа с утра был на работе – опять у них в военной части какое-то ЧП приключилось.
     Федька, обсасывая тыльную сторону шариковой ручки и болтая не достающими до пола ногами, дочитывал последний заданный параграф по истории и поглядывал на экран включенного телевизора. По ящику ничего интересного не шло, но он не стал переключать с новостной программы на другую – всё равно скоро здесь пойдет боевик с Брюсом Уиллисом в главной роли. А пока гнали новости.
   
 — Глава государства сегодня посетил Республику Гоби и ее столицу Карсыквтык, где его радушно встретили горожане, — сообщила молодая дикторша, и на экране появилась картинка далекого города.
      Моложавый Президент, улыбаясь, шел по улице среди таких же улыбающихся и приветствующих его горожан. Федька здорово удивился порядку и чистоте в городе – у них город не меньше, тоже столица, только области, но осенью и весной грязи всегда по-колено, зимой — непролазные сугробы в человеческий рост, а летом вместо газонов — выгоревшая желтая жухлая трава вперемешку с пивными банками и бутылками, да едкий дым от постоянно горящих торфяников. Интересно, почему это так? У них там, в телевизоре, чистота и порядок, а у нас…
    
 Одна из женщин, идущая навстречу с маленьким сыном, остановилась и громко сказала:
     — Смотри-ка Петя, это же наш Президент!
     — Здравствуйте, — масляно улыбаясь, поздоровался с ней Президент и остановился, словно чего-то ждал. Дождался – женщина спросила:
     — Скажите, Владимир Дмитриевич, а не будут ли отменять материнский этот… как бы капитал?
     — А что – понравилось? Уже получили?
     — Ой, еще нет! Но так нравится! Мы с подругами прямо ненарадуемся, как вы здорово все придумали! Теперь и рожать не страшно! Спасибо вам большое от всех-всех!
     — Не бойтесь, я не позволю никому отменить материнский капитал! Я уже дал указание – сразу, не дожидаясь, разбираться с теми, кто пытается это сделать. В правовом поле, разумеется!
     — Ма-а-а! А рожать страшно? – вынув изо рта ручку, запустил за ширму вопрос Федька.
      Он от природы был любознательным мальчишкой, и если чего не понимал, то не стеснялся задавать вопросы.
      — Что-что? – сонно донеслось из угла. – Чего страшно?
     — Да не, ма, это я так!.. – дал Федька задний ход, опасаясь, что телевизор могут и выключить.
   
 Тем временем Президент потрепал мальчишку за щечку и двинулся дальше, отрабатывая маршрут. Следующим пунктом остановки стала случайная группа солдат во главе с лейтенантом. Узрев Президента, лейтенант и солдаты вытянулись по стойке смирно:
     — Товарищ Верховный… — начал лейтенант, приложив руку к фуражке.
     — Лейтенант, не надо формальностей, вольно. Ну-с, как у вас идет военная реформа? – обратился он к солдатам.
     Те переминались с ноги на ногу и молчали. Лейтеха тоже что-то затормозил. Положение спас случайно проходивший мимо генерал в форме. Он обратился к одному из солдат:
    — Ну что же ты, ефрейтор Петров. Помнишь вчера вечером, когда я вас инструк… зашел к вам в казарму, мы с тобой разговорились на эту тему. Ты еще правильно говорил, что надо бы реформу дальше двигать, не останавливаться. Ну, вспомнил?
     — Так точно, товарищ генерал,  вспомнил! Дальше ее надо двигать и того, активнее и это… смелее! – очнулся солдат.
     — Это хорошо, товарищи солдаты, что вы одобряете предложенные мной реформы, — обрадовался Президент. – Но кроме самой реформы, необходима еще и забота о наших офицерах и их семьях. Я с удовлетворением констатирую, что мой указ о выделении квартир всем нуждающимся военнослужащим практически выполнен! Вот вы, товарищ лейтенант, квартиру получили?
     — Так точно, товарищ Верховный Главнокомандующий, — после секундной паузы грохнул лейтенант, зацепившись взглядом за окаменевшее лицо генерала. Тот едва заметно кивнул и посмотрел на Президента.
     — Еще говорят, что, когда вы служили в армии, товарищ Верховный Главнокомандующий, то были…
     Лейтеху оттерли куда-то в сторону.
    — Ма-а! А кем Президент в армии был?
     — Сына, наш Президент никогда не служил в армии.
     — А как же он тогда стал этим… Главнокомандующим? – резонно спросил Федька.
    — Президент у нас по Конституции Верховный Главнокомандующий. И что тебя сегодня так разбирает? – вздохнула из-за ширмы мама.- Слушай, Федюня, дай мне немного отдохнуть, а то голова что-то болит.
     Федька озадачился таким ответом и стал слушать и смотреть дальше.
Прозвучал закадровый текст комментатора: «В беседе с военнослужащими Президент особо подчеркнул, что служба в армии – это почетная обязанность граждан России. Еще он высказал очень важную мысль о том, что страна без армии – это как дом без крыши».
   
 С потолка закапало прямо в чашку с чаем и на учебник по истории. Это на улице пошел дождь, и крыша  бывшей конюшни, наспех перестроенной солдатами стройбата тридцать лет назад под общежитие, тут же протекла. Федька передвинулся чуть в сторону от неприятной капели, стер ладошкой воду со страницы и переставил чашку.
     А новости продолжали набирать обороты. Последовал репортаж о посещении местного политехнического института.
     Зайдя в кабинет ректора, Глава государства сразу кивнул на большой портрет:
     — Это что у вас, Маркони что ли?
     — Н-н-ет, — чуть заикаясь, произнес несколько растерявшийся ректор. – Попов, это… Александр Степаныч наш.
     — Тогда ладно, а то я уж подумал, что у вас Маркони какой-то висит! Так, ну как у вас с модернизацией? Нанотехнологии изучаете?..
   
 — Ма-а-а! А есть круче, чем нанотехнологии? – снова не выдержал любознательный Федька и прикусил язык.
     Но голова у мамы, видимо, начала проходить, и она спокойно ответила:
     — Конечно, сынок — пикотехнологии, фемтотехнологии.
     Федька озадаченно почесал затылок: уж больно мудреные слова. Но раз мама сказала, то так оно и есть. Ведь мама у него не хухры-мухры, а кандидат физико-математических наук! Её даже в Москву приглашали лекции читать.
     — А кто такой Маркони? – совсем осмелел он.
     Федьку заинтересовала необычная фамилия. Попов – уж больно буднично, привычно. А Маркони…
     — Маркони? Это известный итальянский радиотехник, Нобелевский лауреат. Он изобрел радио в 1895 году одновременно с нашим Поповым. На Западе считают, что Маркони первый изобрел, у нас – что это был Попов.  Оба они использовали вибратор Герца и когерер Бранли…
   
 Дальше было уже неинтересно, главное Федька усёк: оба ученых дядьки были известными изобретателями, но почему-то одного из них назвали «каким-то», а другого – «нашим». Получается, что Маркони плохой, а наш – хороший?
Следующий репортаж был с совещания, которое Премьер-министр провел в Союзе в поддержку гражданского общества. Что такое «гражданское общество» Федька не вполне понимал.

415 лет назад был сожжен Джордано Бруно

В его представлении это было общество без военных. Руководитель этого антивоенного общества, лысый дядя в очках, говорил интересные вещи:
     — Нам надо покончить со сталинскими пережитками! Мы же все хотим стать свободными людьми! Надо сделать так, чтобы дети имели отдельный урок – посещение суда! Пусть видят, как судят тех, кто поднял руку на закон. Еще лучше – вводить в школах обязательные экскурсии в тюрьмы, в места, где отбывают пожизненное заключение!.. Вот тогда у нас будут прекрасные, юридически образованные дети, пригодные для гражданского общества!
     — Правильно, — поддержал Премьер. – Кому это не нравится – пусть чинно стучит копытами  в сторону моря, а нет, так получите по башке дубиной!
     — Ма-а-а! А когда мы с классом пойдем тюрьму смотреть? – шариковая ручка опять перекочевала в рот.
      — Что за глупости? Ты что там смотришь, Федюнька? – мама выглянула из-за ширмы.             — Давай лучше историю учи, не отвлекайся, а то выключу.
   
 Мама опять скрылась за ширмой.
     А по телеку показывали репортаж из больницы, в которой лежали люди, пострадавшие при очередном взрыве. Президент, в накинутом на плечи халате, стоя посреди больничной палаты и окруженный врачами и чиновниками от медицины, поучал:
     — Когда происходит взрыв на уровне пола, то осколки входят в тело вот под таким углом и причиняют рваные проникающие раны, отсюда и множественные ранения нижних конечностей!
      Стоявшие вокруг пожилые врачи одобрительно кивали головами, а кто-то даже произнес:
      — Совершенно верно, господин Президент, мы долго думали и уже почти пришли к такому выводу, но теперь ваши слова развеяли всякие сомнения…
    
 У Федьки возникло чувство гордости за Президента: всё знает, во всем разбирается, всех может научить!
     Он снова попытался вникнуть в исторический параграф. Но только начал вчитываться в учебник, как опять его отвлек телевизор. Там распалялся  дядька, которого назвали Главным Сенатором страны. А говорил он о науке и изобретениях:
     — Только ограниченные, невежественные люди, подобные средневековым инквизиторам-мракобесам могут так отзываться об изобретении Бедрика Прозрачная вода! Мы можем вспомнить Коперника, которого сожгли за то, что он говорил: «А Земля всё-таки вертится!»
      — Ма-а-а! А за что сожгли Коперника?
      
Занавеска опять отодвинулась, и мама недоуменно посмотрела на Федьку:
      — Сына, ты меня интригуешь, что за невежда тебе сказал, что Николая Коперника сожгли. Сожгли Джордано Бруно!
      — А вот дядя говорит, что его сожгли за то, что он сказал, что Земля вертится! – Федькин палец указал на экран.
      — Это якобы сказал Галилео Галилей, когда его заставили отречься от своей гипотезы, а Джордано Бруно сожгли за теорию множественности миров, — мама поправила волосы и всмотрелась в экран. – А-а-а, это Брызгов защищает своего пройдоху Бедрика. Тогда понятно, Федя. Не слушай ты их, у них на двоих три класса ЦПШ за плечами.
       — А что такое ЦПШ? – Федькино любопытство сегодня било через край.
       Мама с улыбкой посмотрела на него и ответила:
      — Церковно-приходская школа, сокращенно – ЦПШ. Были раньше такие школы при церквах. В них давным-давно священники учили только азбуке и Закону Божьему, да и то через пень колоду. А выражение, которое я употребила – образное, так говорят, когда хотят сказать, что человек, мягко говоря, плохо образован. Федь, ты лучше историю учи, ей-богу, а то наслушался всяких болтунов… А вот и папа пришел!
    
 Открылась дверь, и в комнату вошел Федькин папа в мокрой военной шинели.
      — Здравия желаю, — устало, но с улыбкой сказал он и повесил потемневшую от воды фуражку на гвоздик у двери. На других, вбитых в стену гвоздиках, висели Федькино залатанное на локтях пальтишко и мамина старенькая замшевая курточка.
      — Давай переодевайся, а я сейчас ужин приготовлю! – поцеловала его мама и, выскользнув в неприветливый общий  коридор с облупившимися и сырыми стенами, направилась на коммунальную кухню.
      — Ну, а ты как? Уроки выучил? – не оборачиваясь и переодеваясь у шкафа в углу комнаты, спросил папа.
     — Почти, па. Вот, история осталась.
     — Это хорошо, история. А что проходите?
     — Петра Первого!
     — О! Это очень серьезное время в истории страны. Поворотное! – улыбнулся папа, застегивая рубашку.
      Из включенного по-прежнему телевизора донеслось:
      — Я помню, как в Петродворце мне рассказывали про Петра Первого.
      — Ого, — поразился папа. – Смотри-ка ты, и наш Премьер петровскими временами интересуется! Молодец! Надо же, а я и не замечал за ним такого…
      — … я же вам говорю, когда Петр Первый служил в действующей армии и принимал участие с Семилетней войне, он писал… — пояснял с экрана Глава кабинета.
    
 Федькин папа вдруг замер, держа в руках пропотевшую форменную рубашку.
      — Сынок, ну-ка посмотри у себя в учебнике, когда умер Петр Первый?
      Федька удивился, но зашелестел страницами:
      — В одна тысяча семьсот двадцать пятом году! – радостно возвестил он, найдя нужный параграф.
      — Верно!
      Папа подошел к нему и облокотился на стол:
      — А теперь хочу сам себя проверить – посмотри, когда началась Семилетняя война?
      Федька с осознанием собственной значимости и учености опять зашуршал страницами:
      — В одна тысяча семьсот пятьдесят шестом! – гордо доложил Федька, ощущая свою полезность.
      — Все правильно, сынок. Семилетняя война началась при царствовании Лизаветы Петровны, — ни к кому специально не обращаясь, сквозь зубы, произнес папа и, переведя взгляд на затихшего в непонимании Федьку, пояснил. – Императрица Елизавета Петровна – дочка Петра Первого, вот такая вот история, Федор… А ты учи, учи.
      
Отец выпрямился, потрепал сынишку по голове и подошел к зомбоящику.
      — Па, значит, эти дядьки всё врут? – сформулировал Федька очевидное и неизбежное…
      Федькин отец, офицер российской армии, прошедший не одну горячую точку, раненый, награжденный десятком боевых орденов и медалей, впервые в жизни растерялся. Оказывается, сказать сыну  ТАКУЮ правду не проще, чем пойти под пулями в атаку.
Моля Бога, чтобы обуревавшие мысли и сомнения не отразились на лице, он  выключил телевизор и повернулся к доверчиво глядящему на него сыну:
— Фёдор, тут такие вот дела…

Москва, февраль 2011 года

© Copyright: Михаил Шуваев, 2012
Свидетельство о публикации №212010700199

Список читателей / Версия для печати / Разместить анонс / Заявить о нарушении

Другие произведения автора Михаил Шуваев

Рецензии

Написать рецензию

Сама Явь враньё, полуправда…

Янин Михаил   22.08.2017 21:30   •   Заявить о нарушении

+ добавить замечания

Все рецензии нужны,
Все рецензии важны)))

Михаил Шуваев   22.08.2017 22:36   Заявить о нарушении

+ добавить замечания

На это произведение написано 40 рецензий, здесь отображается последняя, остальные — в полном списке.

Написать рецензию     Написать личное сообщение     Другие произведения автора Михаил Шуваев

Николай Коперник. История человека, перевернувшего мир

Джордано Бруно

—>

Казнь Джордано Бруно

Казнь Джордано Бруно

     Джордано Бруно был одним из великих мыслителей и поэтов эпохи Возрождения. Философия привела его на костер. Главным обвинителем против него было его учение о бесконечности Вселенной и множестве миров. Семь лет томился Бруно в тюрьмах инквизиции, ибо судьи не теряли надежды, что он отречется от своих научных убеждений. Однако Бруно предпочел смерть отречению от своей философии. 17 февраля 1600 года он был с особой торжественностью сожжен на костре в Риме на campo dei Fiori.

Он родился в 1548 году в Ноле, провинциальном городе неаполитанского королевства. В 1562 году Бруно поступил в монастырь Святого Доминика, в тот самый монастырь, где за три столетия перед тем жил и творил Фома Аквинский. Вероятнее всего, Бруно поступил в монастырь, чтобы окончить там свое образование. В те времена монастыри считались центрами философской жизни, помимо того, они обеспечивали монахам средства к существованию и предоставляли им достаточно досуга для занятий науками и богословием.

При поступлении в монастырь Филипп Бруно переменил свое имя на Джордано. В промежутках между учеными занятиями Бруно, тайком от своего монастырского начальства, написал комедию «Светильник» и сатиру в форме диалога «Ноев ковчег». В 1572 году, 24-х лет от роду, Бруно получил сан священника в Кампанье. Вдали от бдительного монастырского ока он познакомился с трудами Коперника «Об обращении небесных тел».

Как только он возвратился из Кампаньи опять в монастырь, его обвинили в недостаточной почтительности к святым реликвиям. Было перечислено 130 пунктов, по которым брат Джордано отступил от учения католической церкви. К ним присоединилось обвинение, что он вынес из своей кельи все иконы, оставив лишь Распятие. Надеясь встретить у прокуратора в Риме больше сочувствия, чем в родном монастыре, Бруно отправился в Рим. Вскоре ему стало известно, что дело его ухудшилось, так как в монастыре были найдены принадлежавшие Бруно творения Иоанна Златоуста и Иеронима с замечаниями Эразма Роттердамского. Рассчитывать Бруно было не на что. Он сбрасывает монашеское одеяние и отправляется в Геную. Говорят, что, убегая из Рима, Бруно встретил у ворот своего товарища по ордену, который пытался его задержать и отправить в тюрьму. Но Бруно столкнул его в волны Тибра, где ревностный служитель церкви нашел достойную смерть. В Генуе Бруно пробыл всего три дня: там свирепствовала чума, что заставило его поскорее оставить город. Оттуда он перебрался в Ноли, а через пять месяцев — в соседнюю Савону, через две недели он переехал в Турин, а затем — в Венецию. В то время Венеция, подобно Генуе, страдала от чумы. После двухмесячного пребывания, Бруно оставил Венецию и переселился в Падую, а затем — после нескольких месяцев скитаний — решает перебраться в Женеву. Из Женевы Бруно отправился в Лион, но, не найдя там работы, в середине 1578 года перебрался в Тулузу, которая славилась в то время своим университетом. Бруно получил там вакантную кафедру философии и в течение двух лет читал лекции.

«Студенты университета, — писал хроникер того времени, — вставали в четыре часа утра, слушали обедню, а в пять сидели уже в аудиториях с тетрадями и свечами в руках». Бруно, ярый противник Аристотеля, не стеснялся критиковать великого философа, авторитет которого считался в то время непоколебимым. Логика и физика Аристотеля, вместе с астрономической системой Птолемея, считались тогда нераздельными частями христианской веры. В 1624 году, четверть столетия после смерти Бруно, парижский парламент издал декрет, запрещавший публично поддерживать тезисы против Аристотеля, а в 1629 году тот же парламент по настоянию Сорбонны постановил, что противоречить Аристотелю — значит идти против церкви.

Отрицательное отношение к Аристотелю и к ученому сословию тогдашнего времени создало всюду для Бруно враждебную атмосферу. Когда в мае 1580 года Генрих Наваррский занял город и его окрестности, Бруно простился с университетом и отправился в Париж. А далее — Оксфорд, Лондон и снова Париж, потом Цюрих — Бруно не мог долго оставаться в одном городе — непримиримость к учению Аристотеля и Птолемея создавала ему врагов. Он писал и издавал книги, читал лекции. Чтобы понять причину ненависти к Бруно, необходимо воспроизвести тогдашнее представление об устройстве Вселенной. Сущность Аристотеле-Птолемеевской системы заключалась в учении о Земле, как центре Вселенной, вокруг которой вращались Луна, Солнце и звезды. Земля помещалась в центре небесного свода, представляемого огромным шаром, который в свою очередь состоял из десяти твердых, шарообразных поверхностей, вставленных одна в другую и прозрачных как кристалл. Самая крайняя из этих так называемых сфер, с неподвижными звездами, совершала движение с востока на запад, как бы вокруг оси, проведенной через центр Земли. Второе движение, происходившее внутри вращения первой сферы, имело обратное направление и соответствовало движению Солнца, Луны и семи планет, причем каждое из этих тел двигалось по своей собственной сфере. Наконец, за пределами всех этих сфер с прикрепленными на них небесными телами средневековая мысль поместила Эмпирей — вечное царство золотого эфира, где праведники созерцают Вседержителя и где незыблемо покоится престол апостола Петра.

Сам Коперник, утверждая, что Земля и планеты вращаются вокруг Солнца, думал, что за отдаленной планетой — Сатурном — находится кристаллическая сфера неподвижных звезд. Бруно предвосхитил современную космологию.

Он утверждал:

1. Земля имеет лишь приблизительно шарообразную форму: у полюсов она сплющена.

2. Солнце вращается вокруг своей оси.

3. Вокруг звезд вращаются бесчисленные планеты, для нас невидимые, вследствие большого расстояния.

4. Мир и системы их постоянно изменяются, и как таковые они имеют начало и конец, вечной пребудет лишь лежащая в основе их творческая энергия.

После пятнадцати лет скитаний Бруно возвратился на родину, в Венецию. Риск, которому подвергал себя Бруно, был велик еще и потому, что прежний процесс не считался законченным.

23 мая 1592 года Бруно был арестован и препровожден в тюрьму инквизиции. В это самое время Галилей начинал читать курс математики, и все шесть лет, в продолжение которых Галилей занимал кафедру математики, Бруно провел в заточении.

Копии допросов Бруно были направлены в Рим, оттуда 17 сентября последовало решение: требовать от Венеции выдачи Бруно для суда над ним в Риме. Общественное влияние обвиняемого, число и характер ересей, в которых он подозревался, были так велики, что венецианская инквизиция не отважилась сама окончить этот процесс.

Римское инквизиционное судилище (конгрегация) состояло из нескольких кардиналов под личным руководством папы.

Великим инквизитором на процессе Бруно был кардинал Мадручи; следующее за ним по влиянию место занимал кардинал Сан-Северино, который называл Варфоломеевскую ночь «днем великим и радостным для всех католиков». Экспертом в деле Бруно был кардинал Белармин.

27 февраля Бруно был перевезен в Рим. В Римских тюрьмах он провел шесть лет, не соглашаясь признать свои научные и религиозные убеждения ошибкой. 14 января 1599 года Бенжамин представил восемь еретических положений, извлеченных из сочинений Бруно. Три недели спустя папа приказал предъявить эти тезисы как еретические, «если признает он их такими — хорошо; не признает — дать ему на размышление 40 дней».

Но срок этот истек без результата. 21 декабря, при общем обходе заключенных, Бруно опять спрашивали, желает ли он отречься от своих заблуждений. Великий узник твердо заявил, «что он не может и не хочет отречься, что ему не от чего отрекаться, что он не знает, в чем его обвиняют». Это заявление лишь ускоряло развязку. Тщетно посылала конгрегация для переговоров с Бруно генерала ордена Ипполита Марию и его викария Павла Мирандолу. Бруно отказался признать представленные ему тезисы за еретические и с негодованием прибавил: «Я не говорил ничего еретического, и учение мое неверно передано служителями инквизиции».

20 января 1600 года состоялось последнее, заключительное заседание по делу Бруно. Его святейшество одобрил решение конгрегации и постановил о передаче брата Джордано в руки светской власти. 9 февраля Бруно был отправлен во дворец великого инквизитора кардинала Мадручи и там, в присутствии кардинала и самых знаменитых теологов, его принудили преклонить колено и выслушать приговор. Он был лишен священнического сана и отлучен от церкви.

Ученые, пострадавшие за убеждения

После того его сдали на руки светским властям, поручая им подвергнуть его «самому милосердному наказанию и без пролития крови». Такова была лицемерная формула, означавшая требование сжечь живым.

Бруно держал себя с невозмутимым спокойствием и достоинством. Только раз он нарушил молчание: выслушав приговор, философ гордо поднял голову и, с угрожающим видом обращаясь к судьям, произнес следующие слова, ставшие потом историческими:

«Быть может, вы произносите приговор с большим страхом, чем я его выслушиваю». Из дворца Мадручи Бруно был отвезен в светскую темницу. Казнь назначили на 12 февраля. Инквизиция еще не теряла надежды, что она устрашит этого удивительного еретика близостью мучительной казни и заставит его, как раскаявшегося ренегата его собственной философии, вернуться в лоно католической церкви. Но и на этот раз надежды судей не оправдались. Бруно не отрекся. «Я умираю мучеником добровольно, — сказал он, — и знаю, что моя душа с последним вздохом вознесется в рай». Таким образом еще раз предоставленный ему срок истек бесполезно и наступил день 17 февраля 1600 года.

В Римской Кампаньи цвела и благоухала итальянская весна. Жаворонки щебетали в голубом эфире; в миртовых рощах пели соловьи. В самом Вечном городе хоругви и звон колоколов возвещали большое торжество. Клемент VIII, тот мудрый и благочестивый папа, которому удалось вернуть Генриха IV в лоно католической церкви, праздновал свой юбилей. Рим кишел пилигримами из всех стран. Одних кардиналов съехалось до пятидесяти; вся католическая церковь, в лице ее высших сановников, собралась около своего папы и ожидала сожжения Бруно. Представители религии любви предвкушали зрелище предсмертных мук умирающего философа.

«Суровость приговоров святой инквизиции, — говорит Шиллер, — могла быть превзойдена лишь тою бесчеловечною жестокостью, с какой приводились они в исполнение. Соединяя смешное с ужасным, увеселяя глаз оригинальностью процессии, инквизиция ослабляла чувство сострадания в толпе; в насмешке и презрении она топила ее сочувствие. Осужденного с особой торжественностью везли на место казни; красное как кровь знамя предшествовало ему; шествие сопровождалось совокупным звоном всех колоколов; впереди шли священники в полном облачении и пели священные гимны. За ними следовал осужденный грешник, одетый в желтое одеяние, на котором черною краскою были нарисованы черти. На голове у него был бумажный колпак, который оканчивался фигурой человека, охваченного огненными языками и окруженного отвратительными демонами. Обращенным в противоположную сторону от осужденного, несли Распятие: ибо спасения уже не существовало для него. Отныне огню принадлежало его смертное тело; пламени ада — его бессмертная душа. За грешником следовали духовенство в праздничном одеянии, правительственные лица и дворяне; отцы, осудившие его, заканчивали ужасное шествие. Можно было подумать, что это труп, который сопровождают в могилу, а между тем это был живой человек, муками которого теперь должен был так жестоко развлекаться народ. Обыкновенно эти казни совершались в дни больших торжеств; к этому времени накопляли побольше жертв, чтобы численностью их увеличить значение праздника. В особенно торжественных случаях при казнях присутствовали короли, они сидели с непокрытыми головами, занимая места ниже Великого Инквизитора, которому в эти дни принадлежало первое место. Да и кто бы мог не трепетать перед трибуналом, рядом с которым не садились сами короли?»

Такое аутодафе было приготовлено 17 февраля для Бруно. Сотни тысяч людей стремились на campo dei Fiori и теснились в соседних улицах, чтобы, если уж нельзя попасть на место казни, то, по крайней мере посмотреть процессию и осужденного. И вот он появился — худой, бледный, состарившийся от долго заключения; у него каштановая окладистая борода, греческий нос, большие блестящие глаза, высокий лоб, за которым скрывались величайшие и благороднейшие человеческие мысли. Свой последний ужасный путь он совершал со звенящими цепями на руках и ногах; на вид он был как будто выше всех ростом, хотя в действительности был ниже среднего. На этих некогда столь красноречивых устах теперь играла улыбка — смесь жалости и презрения. Осужденный поднялся по лестнице, ведущей на костер. Его привязали цепью к столбу; внизу зажгли дрова… Бруно сохранял сознание до последней минуты; ни одной мольбы, ни одного стона не вырвалось из его груди; все время, пока длилась казнь, его взор был обращен к небу.

9 июня 1889 года в Риме на campo dei Fion был открыт памятник Бруно. Перед его статуей преклонили знамена 6000 депутаций со всего мира. Статуя изображает Бруно во весь рост. Внизу на постаменте надпись:

«Джордано Бруно — от столетия, которое он предвидел, на том месте, где был зажжен костер».

Просмотров:2758

Умный сайт © 2012-2018 admin@smartwebsite.ru

Рубрики: Разное

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *