Список литературы диссертационного исследования кандидат юридических наук Новиков, Марк Владимирович, 2013 год

Список литературы

Конституции зарубежных государств и иные официальные документы:

15. Конституции государств Европы, том 2, под ред. Л.А. Окунькова — М., Норма, 2001. (Австрия, Ватикан, Великобритания, Германия)

16. Конституции государств Европы, том 2, под ред. Л.А. Окунькова — М., Норма, 2001. (Испания, Италия, Люксембург, Норвегия)

17. Конституции государств Европы, том 3, под ред. Л.А. Окунькова — М., Норма, 2001. (Франция, Финляндия. Швейцария)

Словари и энциклопедии:

21. Кон-Шеброк, Д. Иудаизм и христианство. Словарь / Д. Кон-Шеброк, JL Кон-Шеброк ; пер. с англ. — М. : Гендальф, 1995.

26. Энциклопедический словарь . — М. : Академический проект, 2006. — 1256 с.

27. Энциклопедия религий / под ред. А. П. Забияко, А. Н. Красникова. — М. : Академический проект, 2008. — 1520 с.

Монографии и учебники:

31. Амплеева, А. А. Христианско-демократическое движение в Западной Европе и России / А. А. Амплеева. — М., 2002. — 91 с.

32. Ахмедов, В. М. Сирия на рубеже столетий. Власть и политика / В. М. Ахмедов. — М., 2003. — 172 с.

33. Бартольд, В. В. Культура мусульманства / В. В. Бартольд. — М., 1998,- 112 с.

34. Борисов, А. Б. Рольисламавовнутреннейи внешнейполитикеЕгипта (XX век) / А. Б. Борисов. — М.: Наука, 1991. — 213 с.

35. Бубер, М. Два образа веры / М. Бубер ; пер. с нем. — М. : Республика, 1995.-464 с.

38. Воробьёв, В. П. Конституционно-правовая система государства Израиль / В. П. Воробьёв. — М. :Нац. обозр., 2002. — 167 с.

40. Гасратян, С. М. Религиозные партии государства Израиль / С. М. Гасратян. — М., 1996. — 193 с.

41. Гейзель, 3. Политические структуры государства Израиль / 3. Гейзель. — М., 2001. -391 с.

42. Горелик, М. Иудаизм . Т. 6. Ч. 1 / М. Горелик.

43. Грант, М. История Древнего Израиля / М. Грант. — М. : Терра-кн. Клуб, 1998.-336 с.

44. Дершовиц, А. Слово в защиту Израиля / А. Дершовиц ; пер. с англ. J1. Черниной. — М. : Текст : Книжники, 2011. — 476 с.

46. Исаев JI. М. Сирия и Йемен: Неоконченные революции / Л. М. Исаев, А. Р. Шишкина. — М. : Книжный дом «ЛИБРОКОМ», 2012. — 264 с.

48. История еврейского народа / под ред. Ш. Эттингера. — М. : Мосты культуры, 2001. — 688 с.

50. Котлов, Л. Н. Иордания в новейшее время / Л. Н. Котлов. — М.,

52. Крылов, Б. С. Проблемы влияний идеологии на общество и государство / Б. С. Крылов. — М., 2013. — 136 с.

53. Лазарев, В. В. Теория государства и права / В.В.Лазарев, С. В. Липень. — М.: Спарк, 2005. — 528 с.

54. Лакер, У. История сионизма / У. Лакер. — М. : Крон-Пресс, 2000. — 846 с.

55. Ленин, В. И. Полное собрание сочинений В 55 т. Т. 17. / В. И. Ленин. — Изд. 5. — М. : Изд-во политической литературы, 1968. — 655 с.

56. Мельников, Е. Н. Политический и государственный строй Ливана / Е. Н. Мельников. — М. : Наука, 1974.

57. Морозова, Л. А. Теория государства и права / Л. А. Морозова. -М. : Юрист, 2002.-414 с.

60. Политическое цунами. Аналитика событий в Северной Африке и на Ближнем Востоке . — М. : МОФ ЭТЦ, 2011. — 288 с.

61.Понкин, И. В. Правовые основы светскости государства и образования / И. В. Понкин. — М. : Про-Пресс, 2003. — 416 с.

62. Орлов, Е. Государственный строй Иордании / Е. Орлов, Н. Сашко. — М. : Гос. изд-во юрид. дит-ры, 1961. — 64 с.

63. Олбрайт, М. Религия и мировая политика / М. Олбрайт ; пер. с англ. — М. : Альпина Бизнес Букс, 2007. — 352 с.

64. Равицкий, А. Запланированный апокалипсис и еврейское государство / А. Равицкий. ТА, 1993.

65. Религиоведение : учебное пособие / под ред. П. К. Лобазовой. -М., 2005.

68. Сюкияйнен, Л. Р. Мусульманское право. Вопросы теории и практики : монография / Л. Р. Сюкияйнен. — М. : Наука, 1986. — 254 с.

70. Тощенко, Ж. Т. Теократия: фантом или реальность? / Ж. Т. Тощенко. — М.: Асаёепигй, 2007. — 664 с.

Сборники статей, статьи и тезисы докладов:

77. Дан, Й. Государство Израиль как теологическая проблема / Й. Дан // Еврейское государство в начале XXI века.: антология современной израильской общественно-политической мысли (избранные публикации иерусалимского журнала «Azure») : сб. статей под ред. А. Д. Эпштейна. — Иерусалим — Москва : Гешарим : Мосты культуры, 2008.

78. Манукян, С. Исламский фундаментализм в Сирии (30 — 60-е годы XX в.) / С. Манукян // Востоковедный сборник. — Вып. 4. — М., 2002. — С. 150 -180.

79. Рассадин, П. А. Маронитский фактор в современном Ливане / П. А. Рассадин // Востоковедный сборник. — Вып. 7. — М., 2006. — С. 45 — 60.

80. Религия и общество-7 : сб. науч. статей / под общ. ред.

B. В. Старостенко, О. В. Дьяченко. — Могилёв: УО «МГУ им. А. А. Кулешова», 2012.-232 с.

82. Шевченко, Н. С. Ливанская «Хизбаллах» и её роль на Ближнем Востоке / Н. С. Шевченко // Востоковедный сборник. — Вып. 4. — М., 2002. —

C. 337-353.

Диссертации и авторефераты диссертаций:

86. Астапова, О. Р. Священное царство и царственное священство в релиоз-

Источники на иностранных языках:

111. Abramov Z. Perpetual Dilemma. Jewish Religion in the Jewish State. Fair-leighDickinsonUn-tyPress, 1976.

115. Dennis P., TelushkinJ. The Nine Asks about Judaism. A Touchstone Book. — New York, London, 1986.

116. Evans C. Freedom of religion under the European convention of Human Rights (Oxfrod: OUP, 2001) p. 107.

117. Frankel W. Israel Observed. An Anatomy of the State. — New York : Thames and Hudson, 1981.

119. N. Doe. Law and Religion in Europe. A Comparative Introduction. Oxford University Press, 2011. p. 165.

121. Religious Zionism: An Antology / ed. by Zvi Jirosh. — WZO, 1975.

122. Rivers J. The Law of Organized Religions. (Oxford: OUP, 2010) ch. 5.

124. Vital D. Zionism: The Formative Years. — Oxford, England: Clarendon Press, 1982.

125. Муса, С. Тарих аль-урдун фи ль-карн аль-ишрин (История Иордании в XX веке) (на араб, языке). 1957-1995 / С. Муса. — Амман, 1995.

Материалы сети Интернет:

143. Христианские общины Израиля // Православный Иерусалим : . — URL:

http://imsalimland.myblog.by/2009/05/23/xristianskie-obshhiny-izrailya/ (дата обращения: 25.03.2013).

Что такое клерикализм?

Обратимся к первоначальному значению этого слова из «Энциклопедического словаря» Брокгауза — Ефрона: «КЛЕРИКАЛИЗМ и клерикальные партии. Термин вошел во всеобщее употребление первоначально в Бельгии в 50-х гг. XIX века, хотя явление, им обозначаемое, гораздо более раннего происхождения. Клерикализмом называется политическое миросозерцание, идеалом которого является усиление власти и значения Церкви — именно Церкви Католической. (┘) В средние века клерикализм стремился к неограниченному господству Католической Церкви с Папой во главе. В позднейшее время он принял иные формы. Клерикалы по большей части стремятся к восстановлению светской власти Папы; но и эта цель ввиду явной невозможности ее достижения все более и более отступает на задний план. Главным образом клерикалы борются против отделения Церкви от государства или там, где этот вопрос не стоит на очереди, против либерального законодательства в церковной области: именно против гражданского брака, против передачи ведения метрических книг из рук духовенства в руки светских властей. Идеи клерикализма лежат в основе клерикальных партий. Эти партии могут существовать только в государствах либо католических (как Бельгия), либо таких, где католицизм сильно распространен и играет заметную роль (Германия)».

Термин «клерикализм» широко распространился в Европе после Французской революции, когда активно начался процесс секуляризации. Клерикализм обозначал борьбу Церкви за сохранение или усиление своих позиций в жизни общества. Борьбу в том числе и со светской властью и ее секулярными тенденциями. Это произошло из-за того, что Католическая Церковь постоянно претендовала на обладание как духовной, так и гражданской властью.

Наиболее существенный признак клерикализма — наличие соперничества и борьба за власть. И тогда религиозная организация в этом процессе выступает как достаточно сильный участник. О клерикализации можно говорить до тех пор, пока существует равновесие противоборствующих сил. Когда равновесие нарушается, речь начинает идти либо о теократии, либо о светском государстве. Иногда конфессия, стремящаяся к соединению духовной и светской власти в руках религиозных лидеров, становится доминирующей силой в стране. С нашей точки зрения, такие государства следует именовать не клерикальными, а теократическими (например, Женева при правлении Кальвина, современный Иран и некоторые другие исламские государства).

Католицизму практически никогда не удавалось до конца воплотить в жизнь теократический идеал, кроме Папской области и территорий, принадлежавших Ливонскому ордену. Даже в Средневековье в католических странах Церковь была вынуждена делить власть со светскими монархами. Именно поэтому термин «теократическое государство» кажется нам предпочтительнее термина «клерикальное государство». Последний слишком расплывчат и может обозначать все что угодно, вплоть до королевской Франции и даже императорской России, хотя типы государственно-церковных отношений в них существенно различались.

В православных странах характер государственно-церковных отношений был принципиально иным. Теоретически они строились на принципе симфонии Церкви и государства, предполагавшей тесное сотрудничество при разграничении сфер компетенции. Практически же происходил уклон в сторону цезарепапизма, преобладание царской власти над церковной. Католический идеал сосредоточения всей власти в руках Римского первосвященника не свойствен православию. В императорской России синодальная Церковь была частью государственной машины и подчинялась государству. Конечно, она обладала собственными интересами и пыталась их отстаивать. Но ситуация в России отличалась от ситуации в странах, где шла борьба между клерикализацией и секуляризацией.

Итак, клерикализацией можно называть не всякий процесс усиления влияния Церкви на общество и государство, а лишь тот, который, во-первых, осуществляется в порядке реализации ее доктринальных установок, во-вторых, за счет ее собственных сил, в-третьих, когда он связан с преодолением сопротивления светской власти и некоторой части общества.

Непременным признаком клерикализации является наличие встречного противоборствующего процесса секуляризации.

Использование терминов «клерикализм» и «клерикализация» применительно к процессам, происходящим в современной России, некорректно, поскольку они затрудняют верную оценку природы и движущих сил происходящего. С одной стороны, их предыстория наталкивает на ошибочную аналогию с католическим клерикализмом. Да, Московский Патриархат, несомненно, стремится усилить свое влияние на государство, но называть это термином, характерным для другой конфессии, — значит внести еще большую путаницу. С другой стороны, при более широком толковании терминов остается невыясненной специфика конкретного явления.

Политика — это расстановка сил

Существует два основных источника политического могущества: массовая народная поддержка и финансово-экономические ресурсы.

У экспертов нет единого мнения, насколько широкой общественной поддержкой пользуется Московский Патриархат. Характерно, что именно те, кто говорит о якобы нависшей «клерикальной угрозе», одновременно на основе статистики пытаются доказать, что его поддерживает незначительный процент населения России. Руководствуясь иными критериями и методами оценки, можно прийти к тому же выводу, а именно: численность людей, готовых оказать реальную политическую, материальную и прочую поддержку Московскому Патриархату, достаточно скромна и сопоставима с числом православных, соблюдающих церковные каноны. (Показательно, в частности, что руководство Московского Патриархата не делает попытки установить уплату прихожанами церковной десятины. По всей видимости, трезво оценивая перспективы, оно предпочитает обсуждать вариант сбора государством «церковного налога» по аналогии с практикой ряда европейских стран.)

Таким образом, нет по крайней мере одного из теоретически возможных источников политической силы. И на сегодняшний день «иранский вариант», когда религиозное правление в стране вводится «снизу», народной волей, в России нереален.

В оценках финансово-экономических возможностей Московского Патриархата, как правило, отсутствует чувство реальности, особенно на фоне скандальной шумихи вокруг отдельных коммерческих предприятий с участием РПЦ. Не имеется достоверных официальных сведений и о бюджете Церкви. В сборнике «Экономическая деятельность Русской Православной Церкви и ее теневая составляющая» под редакцией Льва Тимофеева (М., 2000) оценивается экономическая деятельность РПЦ. Называются суммы в сотни миллионов долларов, говорится о годовом объеме финансовых потоков (как легальных, так и «теневых») в несколько десятков миллионов долларов и т.д.

Однако большая часть церковного бюджета связана с необходимыми затратами на содержание и восстановление храмов. Свободных денег, которые можно конвертировать в политический ресурс, видимо, немного. При всей непрозрачности бюджета Московского Патриархата смею предположить, что в нем фигурируют достаточно скромные суммы.

Русская Православная Церковь не обладает сколько-нибудь серьезными силами, позволяющими проводить независимую политику. Как же тогда Московскому Патриархату удается влиять на общественную жизнь и внутреннюю политику государства? Похоже, что иллюзия могущества Московского Патриархата создается светскими властями. (Необходимо уточнить, что я не отождествляю особую политику, проводимую в отношении Московского Патриархата рядом представителей светской власти разного, в том числе самого высокого уровня, со светской властью в целом. В ней представлены различные тенденции, в том числе и ориентированные на интеграцию с «постхристианской цивилизацией Запада»).

Неравностороннее партнерство

Реальный политический потенциал Московского Патриархата дает основание утверждать, что его «партнерство» с государством, конечно, неравностороннее. При такой огромной разнице в «весовых категориях» он может делать только то, что одобряет его старший партнер. И то, что на поверхностный взгляд кажется «диктатом воли» РПЦ, имеет совсем иную подоплеку.

Государство уступает только тогда, когда это ему практически ничего не стоит или создает нужный пропагандистский эффект. Например, в вопросе о том, чтобы культовые здания были переданы в собственность, а не в безвозмездное пользование религиозным организациям, до сих пор не достигнуто реального прогресса. Никакого результата не имели протесты Церкви и против демонстрации оскорбительного для православных фильма «Последнее искушение Христа». Но в некоторых ситуациях представителям Московского Патриархата государственные органы разрешают, так сказать, выступать на первый план, что порождает иллюзию их особой влиятельности.

Причина подобной политики — в отсутствии идеологии, «освящающей» и легитимизирующей светскую власть в глазах народа. Этот пробел государственные деятели разных рангов пытаются восполнить за счет подчеркнутого сближения с Московским Патриархатом. Оценивая же позиции РПЦ в этой ситуации (не отдельных амбициозных клириков и иерархов, а именно Церкви), следует признать, что она подчас попадает в очень сложное политическое положение, когда любая реакция на действия светской власти имеет нежелательные последствия.

Например, участие Патриарха в инаугурации президента расценивается некоторыми представителями других конфессий и атеистами как нарушение равноправия религиозных объединений и как свидетельство происходящей клерикализации. Но именно власть в данном случае решает, кому отдать предпочтение. Как должен реагировать Патриарх, когда Церковь в его лице выделяют среди иных конфессий? Отказ от подобных приглашений, от сближения с властью чреват плохо прогнозируемыми последствиями для всей Церкви. Согласие же в конечном итоге становится очередным шагом к втягиванию Церкви в орбиту государственной политики. Таким образом, не политические амбиции Московского Патриархата создают видимость «клерикализации».

Тем не менее тенденция к сближению РПЦ с государством создает определенный инерционно-кумулятивный эффект. Политическая влиятельность Церкви и отдельных священнослужителей, возникающая в результате оказываемого им государством внимания, как бы накапливается и перераспределяется в среде духовенства. (Проще говоря, имея дело с представителями духовенства, чиновники оглядываются на отношение к РПЦ вышестоящих властей.) В итоге архиерей или священник может оказать реальное давление на представителей власти. Но такая возможность порождена не собственными властными ресурсами духовенства, а тем, что представители власти в большинстве случаев ориентируются именно на эту тенденцию. Духовенство таким образом опирается не на свою независимую политическую силу, а на те возможности, которые предоставлены государством.

В то же время не следует ожидать, что попытка использования Московского Патриархата для повышения авторитета светской власти сделает РПЦ влиятельной, независимой силой. Нет оснований предполагать, что обладатели реальной власти добровольно поделятся ею с РПЦ и тем самым создадут себе сильного оппонента. Отказ государства передать культовые здания в собственность Церкви выглядит как желание сохранить сильное орудие контроля и воздействия на РПЦ.

Несмотря на заигрывания с РПЦ, политическая элита России в действительности ориентирована на иные идеалы и ценности. Одним из убедительных тому свидетельств является, мягко говоря, неправославный дух большинства государственных и частных средств массовой информации. Совершенно очевидно, что на российском телевидении практически нет ни одного канала, сочувственно и регулярно освещающего церковную жизнь. Похожая ситуация сложилась и с другими средствами массовой информации.

Что же нам угрожает?

Сразу напрашивается вывод: в России реальна не «клерикализация» (с сильной самостоятельной Церковью, вмешивающейся в дела государства), а новая «синодализация» — сближение Церкви с государством по инициативе последнего. Государство предоставляет ей льготы в обмен на идеологическую поддержку. Условный термин «синодализация» вовсе не означает, что Церковь должна формально стать частью государственной машины. «Синодализация» в качестве альтернативы клерикализации делает Церковь несвободной, зависимой от своего покровителя.

Такой вариант отношений государства и Церкви угрожает прежде всего ее интересам, особенно если вспомнить ситуацию, сложившуюся к 1917 году. Как бы ни осуществлялось сближение Церкви с государством — в рамках закона о светском характере государства или же путем его изменения, оно неизбежно принесет Церкви не только льготы и преимущества, но и усиление государственного контроля над ней. Это противоречило бы логике развития государственно-конфессиональных отношений в мире, для которой характерно освобождение религиозных организаций как от исключительных преимуществ, связанных со статусом «государственных», так и от соответствующего вмешательства государства в их внутреннюю жизнь.

Второй вывод менее очевиден. Секуляризованное плюралистическое общество, не защищенное от экспансии западной массовой культуры, от морально-нравственного релятивизма, сложно назвать блестящей перспективой для России. А ведь именно к этому ведет нас так называемый «антиклерикализм», выступающий фактически против любых попыток объединения здоровых сил общества вокруг традиционных религиозных идеалов.

При всех издержках, возможных в случае дальнейшего усиления РПЦ, следует признать, что критика антиклерикалов носит неконструктивный характер и не сопровождается выдвижением альтернативной основы для духовно-нравственного объединения общества. Антиклерикалы говорят о необходимости защищать свободу совести. Она действительно необходима, дабы каждый мог жить в соответствии со своими верованиями и убеждениями.

Во времена поиска национальной идеи не следует забывать, что свобода есть не самоцель, а средство существования общества. Семен Франк, говоря о бессмысленности свободы при отсутствии жизненной цели, приводит в работе «Крушение кумиров» старую остроту: «Извозчик, свободен?» — «Свободен». — «Ну, так кричи: да здравствует свобода!».

Примечание: автор прекрасно сознает, что термины «клерикализм» и «клерикализация» применительно к религиозной ситуации в современной России будут использоваться хотя бы в силу привычки и отсутствия замены. (Условно предложенная в статье «синодализация» — не в счет.) Хочется надеяться, что исследователи не оставят без внимания высказанные соображения о терминологии и об отличительных особенностях отечественных государственно-церковных отношений.

В начале декабря уполномоченная по правам ребенка при президенте РФ Анна Кузнецова сообщила, что в российских школах в скором времени может появиться новая учебная дисциплина – «Нравственные основы семейной жизни».

Вскоре стало известно, что новый школьный предмет, для краткости называемый «семьеведением», уже одобрен министром образования и науки РФ Ольгой Васильевой, и более того – есть учебник «семьеведения», авторами которого являются священник Дмитрий Моисеев и монахиня Нина (Крыгина), игуменья Среднеуральского монастыря во имя иконы Божьей Матери «Спорительница хлебов». Духовником этого монастыря является старец-схиархимандрит Сергий (Романов), который также известен как покровитель секты «царебожников» и духовник депутата Госдумы Натальи Поклонской.

Те, кто успел ознакомиться с учебником, нашли в нем сходство с книгой «Домострой», написанной в XVI веке протопопом Сильвестром. И сразу же возникла дискуссия: можно ли учиться современных школьников на основе книги, написанной 500 лет назад?

Другой пример вмешательства представителей церкви в образовательный процесс – музейно-выставочный комплекс «Россия – моя история», идея создания которого принадлежит председателю Патриаршего совета по культуре епископу Егорьевскому Тихону (Шевкунову). Во время открытия комплекса в Московском районе Санкт-Петербурга в качестве девиза была выбраны фраза Александра III: «У России есть только два союзника: ее армия и флот».

В экспозиции музейного комплекса нет ни одного упоминания о Большом терроре и «Ленинградском деле», о диссидентском движении и августовском путче 1991 года.

В уходящем году было еще несколько событий, свидетельствующих об усилении пропаганды великодержавности и наступлении на светский характер государства. Среди наиболее ярких примеров: установка памятника Ивану Грозному в Орле, крестный ход по Невскому проспекту Санкт-Петербурга, кампания против демонстрации фильма «Матильда», попытки РПЦ получить в собственность Исаакиевский собор.

Корреспондент Русской службы «Голоса Америки» обратилась к российским политологам, публицистам и экспертам церковной жизни с просьбой дать оценку складывающейся ситуации.

«У наших властей нет никакой программы развития страны»

Писатель и публицист Виктор Драгунский считает, что наблюдаемая клерикализация общественной жизни в России, это – «побочный эффект либеральной революции». «Помните, в разгар перестройки были Кашпировский, Чумак, Джуна Давиташвили и прочие целители, которые давали сеансы лечения по телевизору? Так вот, это – явления одного порядка», – считает Драгунский.

«И сейчас волна того, что мы называем мракобесием, волна иррационализма и мистики освободилась от тех подпруг, которыми ее сковывала авторитарная советская власть»

Одна из причин этого, по мнению собеседника «Голоса Америки», в том, что сознание людей очень архаично и цепляется за вековые предрассудки и поверья. И если элита общество пропагандирует передовые достижения науки, прогресс и просвещение, как это было в XIX и большую часть ХХ века, тогда и общество является более светским критично относится к разного рода суевериям. «В Советском Союзе был официально признан атеизм, а в школах преподавали точные науки, и все знали, как устроен космос, и как разлагаются молекулы. А затем наступила свобода, которая всеми понимается по-разному. Есть свобода, например, читать Франца Кафку, и есть свобода верить в сверхъестественные явления и загробный мир. И сейчас волна того, что мы называем мракобесием, волна иррационализма и мистики освободилась от тех подпруг, которыми ее сковывала авторитарная советская власть», – поясняет Виктор Драгунский.

В свою очередь, властная элита, вместо того, чтобы поощрять свободомыслие и научные исследования, следует пожеланиям общества и пропагандирует оккультные книги, увлечения спиритизмом, ясновидением и другими ненаучными предметами. «Это всегда было свойственно разным неприятным режимам – делать ставку не на прогресс, а на реакцию, не на образованную элиту и развитие университетов, а на черносотенцев. И в данном случае, я вижу, что у наших властей нет никакой программы развития страны, и что она действует по принципу «день простоять, да ночь продержаться”. Вот сейчас нужно выиграть выборы, и долгосрочная программа действий власти заключается в том, чтобы держать народ в узде. Чтобы народ верил в божественное происхождение власти, ходил бы в церковь, и, грубо говоря, был бы под колпаком. И все это делается в интересах благосостояния, примерно, миллиона человек, учитывая саму власть и тех, кто их непосредственно обслуживает. То есть, в интересах менее одного процента населения», – отмечает Драгунский.

И добавляет, что народ этому не противится, а «радостно занимается мистикой и прочими подобными делами. Поэтому у меня лично на это есть либеральный ответ: если большинству населения это так нравится, то – всего хорошего!»

«Преподавателем религии должен быть очень квалифицированный человек»

Политолог Марк Урнов призывает разделять «настоящую религиозность» и «всякого рода игры вокруг религиозности и эксплуатацию чувств верующих». Наблюдаемый ныне рост религиозных настроений Урнов связывает не с популярностью православия как такового, а, скорее, с поисками собственной идентичности. «Не зря ведь разные социологические опросы показывают, что люди, изначально причисляющие себя к православным, потом заявляют, что они в бога не верят», – свидетельствует Урнов.

«Просто люди пытаются опереться на традицию, плохо понимают, что такое религия.

Эксперт объясняет это так: «Просто люди пытаются опереться на традицию, плохо понимают, что такое религия. И, как правило, такого рода тяга идентифицировать себя с некоторой религиозной группой, особенно четко прослеживается у людей с глубоким авторитарным комплексом, и чувствующих не очень уверенно в индивидуальном плане. На самом деле, это – достаточно банальная ситуация», – констатирует Марк Урнов.

С другой стороны, в церкви тоже есть достаточное количество людей, стремящихся превратить ее во влиятельный политический институт и получающих за это различные привилегии, в том числе – материального характера. «Отсюда требования вернуть в собственность церкви храмы и соборы, возместить моральный и материальный ущерб, нанесенный атеистической большевистской властью. Этот элемент тоже, безусловно, присутствует», – отмечает собеседник Русской службы «Голоса Америки».

Говоря о планах введения в школе курса «семьеведения», основанного на книге «Домострой», Урнов называет это «дурным анекдотом». И добавляет: «Дело, конечно, не только в проповеди семейных устоев. Но когда мы имеем дело с такой сложнейшей, тончайшей, интимнейшей вещью, как религиозное переживание, то преподавателем должен быть очень квалифицированный человек. Таких на сегодняшний день у нас мало, поэтому приходят люди малограмотные, которые говорят, что они все знают и могут, и начинается такое занудство, которое на самом деле искажает религиозное представление примерно так же, как в советской школе искажались представления о литературе. Когда творчество Пушкина и Толстого сводилось к революционному движению мелкопоместного дворянства и его типичным представителям, то от этого просто тошнило. И вот я думаю, что теперь история повторяется», – подытоживает Марк Урнов, который называет себя «глубоко верующим человеком».

«Религия занимает скромное место в повседневной реальности большинства россиян»

Главный редактор электронного издания «Портал-credo.ru»Александр Солдатов отмечает, что наблюдаемые на фоне разворачивающейся предвыборной кампании тенденции общественно-политической жизни России не дают повода надеяться на какие-либо изменения наметившегося курса. По мнению эксперта, скорее всего, получит дальнейшее развитие курс на архаизацию и изоляцию российского общества.

Но, похоже, в Кремле все-таки исходят из тезиса «победит и так», а любые задачи лучше решать меньшими затратами энергии, чем большими»,

«Некоторые эксперты высказывали робкие надежды, что накануне выборов Путин постарается внести некоторое оживление в царящий в стране застой и, например, прекратит войну на Донбассе или начнет демонстративно «мириться с Западом». Но, похоже, в Кремле все-таки исходят из тезиса «победит и так», а любые задачи лучше решать меньшими затратами энергии, чем большими», — отмечает Солдатов.

Вместе с тем, собеседник Русской службы «Голоса Америки» считает малозначимыми приведенные примеры, включающие памятник Ивану Грозному и крестный ход в Санкт-Петербурге с лозунгами «царебожников».

«Все, что так или иначе связано с религиозной жизнью, до сих пор занимает довольно скромное место в повседневной реальности и мышлении большинства россиян, – считает главред «Портала-credo.ru”. – Пропаганда использует лишь сравнительно небольшой набор лозунгов, как бы подкрепляющих абсолютную ценность государства ссылками на православие, но какого-то массового «воцерковления» народа не происходит».

По мнению Солдатова, в данном случае, скорее сказываются и инерция атеистической эпохи, и скандалы, связанные с Московской патриархией, и страх быть обвиненным в экстремизме в случае слишком серьезного «увлечения религией».

«Московская патриархия также больше ориентируется на «ритуальное обслуживание» номинальных православных, которые несут в Церковь деньги, нежели на проблемы с богословски образованными людьми, которые рано или поздно начинают громко критиковать иерархию, столкнувшись со слишком явным несоответствием ее взглядов и образа жизни евангельскому и православному идеалу – вспомним, например, Андрея Кураева», — заключает Александр Солдатов.

Е.Б. Мирзоев

С.Н. Глинка против наполеоновской Франции

У истоков консервативно-националистической идеологии в России

Консерваторы – современники С.Н. Глинки в России: Н.М. Карамзин и Ж. Де Местр

§ 2. Легитимистская доктрина Жозефа де Местра

Еще одной консервативной доктриной, ставшей достоянием русской общественной мысли в эпоху наполеоновских войн, по сути одним из ее элементов была клерикально-легитимистская концепция Ж. де Местра.

Деятельность и сочинения философа и писателя графа Жозефа де Местра (1754–1821), порой напрямую посвященные России, были частью российской общественной жизни того времени. Он родился в Савойе в аристократической семье. Первоначальное образование он получил под руководством иезуитов. Клерикальная идеология, с которой французский философ был знаком с детства, а также принадлежность к эмигрантской среде оказали определяющее влияние на его политические взгляды. Вместе с тем он был хорошо знаком с массонством и даже сам одно время состоял в массонской ложе.

В 1802 г. де Местр приехал в Санкт-Петербург как посланник сардинского короля. В России он написал большинство своих философских и публицистических сочинений, в том числе «Санкт-Петербургские вечера» и «Петербургские письма». Русский читатель познакомился с его «Рассуждения о Франции» уже в 1797 г. В Петербурге де Местр стал частым гостем аристократических салонов братьев Н.А. и П.А. Толстых, графа А.К. Разумовского, графов Строгановых. Он дружил с адмиралом П.В. Чичаговым и сенатором В.С. Томара, посещал литературное общество «Беседа любителей русского слова» адмирала А.С. Шишкова. Де Местр быстро приобрел известность в аристократической среде Петербурга. Чиновник министерства иностранных дел А.С. Стурдза свидетельствовал, что Ж. де Местр «не имел равного себе в аристократическом обществе, в котором он господствовал». В России сардинский посланник включился в политическую борьбу. Он оказал заметное влияние на формирование особого общественного направления – русского католицизма. В 1811 г. де Местр даже стал на короткое время секретарем Александра I. Он поддерживал тесные связи с иезуитами в России и ходатайствовал перед князем А.Н. Голициным об их поддержке. Поддержка иезуитов Ж. де Местром в конце концов стала причиной охлаждения к нему со стороны царя и отъезда из России в 1817 г.

Рисунок 4. Ж. де Местр. Рисунок работы Фогеля

Многие идеи, с которыми де Местр выступил в первом своем известном сочинении «Рассуждения о Франции», не отличались оригинальностью. В начале XIX в. они были широко распространены в эмигрантской среде. Французский консерватор последовательно отвергал политические теории философов-просветителей. Одним из основных элементов его историко-политических взглядов был провиденциализм. Он рассматривал историю как творение божественной воли, а национально-государственный организм наделял функцией «инструмента» исполнения божественного плана. «На каждую нацию, как и на каждого индивида, – писал он, – возложена миссия, подлежащая исполнению». Наиболее отчетливо провиденциалистские мотивы видны в его трактовке Французской революции. Де Местра полагал, что революция, явившаяся божьим наказанием, чистилищем для Франции и всей Европы, имела собственную логику развития. Согласно воле провидения, она была призвана в итоге способствовать утверждению и еще большему укреплению монархических и религиозных устоев. Деятели Французской революции виделись де Местру лишь пассивными орудиями как революции, так и провидения. «И даже злодеи, которые кажутся вожаками революций, участвуют в ней лишь в качестве простых орудий», – утверждал он.

Отвергая просветительские теории, де Местр придерживался принципа религиозного обоснования традиционных политических норм. Доказывая несостоятельность идеи договорного происхождения власти, он делал упор на божественной предустановленности института государства: «Ни одна нация, – утверждал он, – не способна сама установить себе правление».

Другой отличительной чертой общественных взглядов французского консерватора был клерикализм. В своих сочинениях он подчеркивал необходимость укрепления религиозных устоев и общественной роли церкви как нравственных, а в конечном счете и политических основ, на которых держится государство. Высшим назначением политики, призванной бороться с индивидуалистическими тенденциями, де Местр считал воспитание и организацию общества с помощью веры. Оборотной стороной признания де Местром религии и церкви в качестве основ общественной нравственности и порядка стало отрицание им гражданской свободы и политических институтов, стоящих вне религиозных ценностей. В памятной записке, адресованной графу Н.П. Румянцеву, сардинский посланник писал в 1811 г.: «род человеческий в целости своей пригоден для гражданских свобод лишь в той мере, насколько проникся он христианством». Де Местр считал, что для общества необходима монополия благородного сословия и церкви на обсуждение и толкование важнейших социальных и нравственных проблем. «Прелатам, дворянам, государственным сановникам, – рассуждал он, – принадлежит право быть хранителями и стражами консервативных истин, учить народ тому, что есть зло, что истина и что ложь в порядке нравственном и религиозном».

Специфика решения Ж. де Местром вопроса о причине социальных и политических потрясений в Европе конца XVIII – начала XIX вв. состояла в перенесении проблемы в конфессиональную сферу. Единство и послушание представлялись им как чисто католические добродетели, а дух партикуляризма, индивидуализма и бунта как протестантские пороки. В адресованных Александру I «Четырех главах о России» савойский посланник предостерегал: «В разрушительном XVI веке берут начало все антиобщественные и антихристианские системы, появившиеся в наши дни: кальвинизм, янсенизм, лжефилософия, просвещение и так далее. Все это восходит к одному и должно рассматриваться как одна секта, которая поклялась уничтожить христианство и низвергнуть всех христианских правителей». Революционные события во Франции и потрясения в Европе, которые она вызвала, связывались де Местром с антимонархическим заговором иллюминатов, выросших из протестантизма. Эти идеи были достаточно популярны во французской эмигрантской среде. Теория заговора в частности излагалась в «Памятных записках к истории якобинства» аббата О. Баррюэля, и в ряде других сочинений, опубликованных в 1790-х гг..

Провиденциализм и клерикализм французского консерватора во многом определили его подход к проблемам происхождения и легитимности власти. В его сочинениях неизменно присутствовала мысль о том, что форма правления, политические права и свободы, существующие в государстве, были заложены изначально в его «естественной конституции», впоследствии лишь получая соответствующее юридическое оформление. «Никогда не существовала свободная нация, – утверждал де Местр, – которая не имела бы в своей естественной конституции, столь же древние, как она сама, зародыши свободы… и успешно развиваются лишь те права, которые существовали в естественной конституции».

Отвергая просветительское представление о народе как носителе суверенитета и источнике власти, де Местр признавал политический суверенитет только за монархом, чья власть освящена божественным происхождением, политические же права народа, по его мысли, могли быть лишь пожалованием монарха-суверена. «Права народа, – писал он, – часто вытекают из пожалований суверена, но у коренных прав суверенов и аристократии нет ни даты ни творцов». Понятие суверенитета проистекало у де Местра не из народной воли и общественного договора, а из несовершенства греховной человеческой природы. Суверенитет у него имел не человеческое, а божественное установление.

Исходя из этого, де Местр критиковал политическую систему Французской республики. Он признавал невозможным реальное осуществление власти народа в качестве суверена, утверждая, что в представительной системе «права народа ограничиваются назначением тех, кто назначает». Доказывал, что в таком крупном государстве как Франция, в принципе невозможно существование реального республиканского строя, поскольку «суверен всегда будет в Париже», он в данном случае опирался на традицию, воспринятую просветителями, считать республику приемлемой формой правления только для небольших государств. По его мнению, в республиканской Франции народ «является более зависимым, чем при монархии». «Слова «великая республика» исключают друг друга как слова «квадратный круг», – афористично замечал он.

Государственность у де Местра рассматривалась в контексте истории и политической традиции конкретного народа. Противопоставление конкретно-исторического подхода универсальному, абстрактному объединяет его концепцию с идеями других консерваторов, в частности с концепцией русского самодержавия Н.М. Карамзина и со взглядами С.Н. Глинки. Французский мыслитель полагал, что в конституции должны быть зафиксированы законы, соответствующие особенностям того или иного государства. Употребляя понятие «конституция», он подразумевал под ним любое государственное устройство, законодательное установление. Де Местр утверждал, что до революции во Франции тоже существовала конституция, а королевская власть всегда была ограничена законом. Однако, разъясняя свою мысль, он говорил о законах, «которые короли сами признали для себя, но… в счастливой невозможности нарушить их». Таким образом, связывая так называемые коренные законы исключительно с суверенитетом и волей монарха, де Местр отвергал конституцию, принятую в результате народного обсуждения и ограничивающую абсолютную власть монарха.

Логика политического мышления де Местра привела его в вопросе о законности власти к консервативному легитимизму, т.е. к признанию законной только власти наследственного монарха, которой не требуется никакое ограничение в виде конституции и независимого института парламентаризма. Решающим условием законности верховной власти была для мыслителя принадлежность монарха «по крови» к династии, чья власть имеет божественное происхождение.

Темой, в обсуждении которой выкристаллизовывалась трактовка де Местром легитимности, была тема правления Бонапарта во Франции. Можно с уверенностью утверждать, что философ никогда не считал законной власть «корсиканца». «Есть как благие перевороты, так и преступные в своей основе узурпации, коих провидение удостоило печати законности, допустив для них долгое владычество», – писал о приходе Наполеона к власти де Местр. Вместе с тем он приветствовал восстановление монархического характера власти при Бонапарте, рассматривая это как предпосылку для реставрации. «Для меня, – признавался он, – Бонапарте значительно лучше как король, нежели простой завоеватель. Сей императорский фарс нимало не прибавляет ему власти, но зато безвозвратно уничтожает то, что называют французской революцией».

Де Местр четко разделял степень законности и характер власти наследственных Бурбонов – абсолютных монархов волею Божьею и власть новоявленного императора, пусть формально, но ограниченную конституцией. Он ожидал, что с возвращением прежней династии во Франции будет восстановлена и старая дореволюционная «конституция» – т.е. абсолютистский характер верховной власти. Поэтому мыслитель негативно воспринял провозглашение конституции во Франции в 1814 г. после реставрации Бурбонов. «Людовик XVIII возвратился не на трон своих предков. Он всего лишь воссел на трон Бонапарте», – негодавал де Местр.

Философ отвергал полезность любых решительных реформ и политических преобразований. «Отсюда, – замечал он, – вытекает необходимость лишь крайне редкого обновления, всегда проводимого с умеренностью и трепетом». Большое опасение у де Местра вызывала перспектива реформ и утверждения гражданских свобод в России, на которую он возлагал особые надежды как на оплот легитимизма и религиозных устоев в Европе. В своих сочинениях он не уставал предупреждать о той угрозе, которую несет для России дух Французской революции и увлечение просветительской философией. «во всем, даже в мелочах противоборствуйте духу новшеств и перемен», – призывал де Местр русских читателей». Посланник сардинского короля прямо указывал на угрозу революции в России: «Если явится какой-нибудь университетский Пугачев и станет во главе партии, если весь народ придет в движение и вместо азиатских экспедиций начнет революцию на европейский манер, тогда я не нахожу слов, чтобы выразить все мои на сей счет опасения».

По мнению французского консерватора, опасность усиливали исконные качества русского народа. Так, он утверждал, что русским «ненавистны всякие правила и всякий порядок, возведенные в степень закона». Истоки такой самобытности автор «Петербургских писем» искал в далеком прошлом: «…два великих события средних веков – прескорбное уклонение несчастной греческой церкви в раскол и татарское нашествие – закрыли Россию для влияния великой европейской цивилизации, исходившей из Рима». Де Местр отрицательно относился к реформам Петра I. Он видел в них точку отсчета тех перемен в России, которые грозили привести к опасным последствиям. В 1811 г. философ писал о Петре I и его реформах: «Отняв собственные обычаи, нравы, характер и религию, он отдал» Россию «под иго чужеземных шарлатанов и сделал игрушкой нескончаемых перемен».

Де Местр обратил внимание на внутреннюю слабость Русского государства. Авторитет духовенства в России, по его мнению, был слишком слаб, чтобы оказывать самостоятельное влияние на общество и противиться распространению разрушительных революционных теорий. Он образно заметил, что «гений Франции оседлал гения России буквально так, как человек обуздывает лошадь. Противу сего превосходства нет иного лекарства, кроме религиозного чувства. К сожалению, оное совершенно здесь отсутствует, ибо там, где служители религии есть пустое место, пустым местом является и сама религия». Эти рассуждения привели де Местра к выводу о крайней опасности освобождения русских крепостных, которые, в отличие от народов Запада, лишены спасительной опеки католической церкви. По мнению философа, такая ситуация может поставить под угрозу спокойствие и устойчивость государства. Сохранение крепостного права де Местр считал условием самого существования государства в России. «Рабство, – настаивал консерватор, – существует в России потому, что оно необходимо, и потому, что император не может без него царствовать». Зависимость духовной власти от светской он считал не силой, а слабостью самодержавия. В отличие от Н.М. Карамзина, также ратовавшего за бóльшую независимость церкви, де Местр воспринимал всесильное государство в России не просто как обусловленную историей особенность, а как опасную аномалию.

Как справедливо отметила М.И. Дегтярева, Карамзин в целом одобрял культурные заимствования с Запада, тогда как де Местр выражал сомнение в самой ценности научного знания для русских и был одним из первых, кто предложил идею внешней культурной изоляции для России. Существенно, что в отличие от Карамзина, мы находим у де Местра законченную легитимистскую монархическую концепцию, построенную, прежде всего, на основе критики универсальных просветительских общественно-правовых теорий, причем эта концепция имела ярко выраженный клерикальный оттенок. Если Карамзин в соответствии с теорией просвещенного абсолютизма обосновывал самодержавный характер верховной власти полным делегированием суверенитета народом своему монарху, то у Ж. де Местра понятие суверенитета изначально не связывалось с народом, а рассматривалось как атрибут, присущий исключительно монарху и имевший божественное происхождение. В отличие от Карамзина, де Местр отрицал легитимность иных форм правления, помимо абсолютной наследственной монархии. Он отстаивал тезис о божественном происхождении государства и гибельности попыток рационального подхода к реформированию политических институтов. Существенно, что де Местр, в отличие от Н.М. Карамзина, в своих сочинениях подчеркивал самобытность России, ее государственности и культуры, причем связывал эту самобытность в том числе с православием.

В целом среди черт консервативной идеологии, общих как для русских консерваторов первой четверти XIX в., так и для Ж. де Местра, можно выделить неприятие разрушительной изменчивости настоящего и обращение к традиции, в том числе политической, как источнику стабильности. Исходя из идеи неотвратимости перемен, разрушавших, как им представлялось, сами основы государственности, они видели выход в максимально возможном замедлении этого разрушения. Н.М. Карамзин и Ж. де Местр были едины относительно идеи сохранения в России самодержавия, в отрицании (однозначном у Де Местра, фактически следующим из общей концепции у Карамзина) политических прав народа.

Легитимистская концепция государственности, созданная Ж. де Местром, стала достоянием части консервативно мыслящих кругов русского общества. Ключевое место среди основ государственности в концепции де Местра принадлежало религии и церкви. Легитимизм Ж. де Местра в узком смысле являлся, прежде всего, идеологическим оформлением реставрации Бурбонов во Франции. Но в целом эта идеология имела куда более широкое содержание, став одной из форм адаптации консервативных общественных кругов к переменам, порожденным Французской революцией. В период кризиса идеологии Просвещения сочинения Жозефа де Местра сыграли большую роль в усилении влияния западноевропейской мысли на российское общество. Будучи одним из основоположников европейского консерватизма, Ж. де Местр, разумеется, не оказал на общественную жизнь России столь заметного влияния, как Н.М. Карамзин. Однако в великосветской среде столицы его идеи находили живой отклик. Эти факты позволяют подходить к концепции де Местра как к одному из аспектов идейной адаптации части русского общества, пусть и весьма ограниченной, к большим переменам в Европе в первой четверти XIX в.

Примечания

Виат О. Граф Жозеф де Местр // Местр Ж. де Санкт-Петербургские вечера. – Спб., 1998. – С. 657.

Цит. по: Степанов М. , Вермаль Ф. Указ. соч. – С. 608.

Берти Дж. Россия и итальянские государства в период Рисорджименто. – М., 1959. – С. 257.

Цимбаева Е.Н. Русский католицизм. Забытое прошлое российского либерализма. – М., 1999. – С. 41.

Местр Ж. де. Рассуждения о Франции. – М., 1997. – С. 17.

Местр Ж. де. Рассуждения о Франции. – С. 15.

Там же – С. 135.

Местр Ж. де. Петербургские письма. – Спб., 1995. – С. 188.

Местр Ж. де. Санкт-Петербургские вечера. – С. 447.

Местр Ж. де. Четыре неизданные главы о России // Он же. Сочинения. – Спб., 2007. – С. 64.

Зорин А. Указ. соч. – С. 201–204.

Местр Ж. де. Рассуждения о Франции. – С. 85.

Местр Ж. де. Рассуждения о Франции. – С. 82.

Там же. – С. 62–63.

Такое употребление слова «конституция» восходит еще к античности (напр., т.н. конституция Каракаллы 212 г. (Conctitutio Antoniana) о даровании римского гражданства большинству населения империи).

Местр Ж. де. Рассуждения о Франции. – С. 107.

Сам термин получил широкую известность благодаря знаменитому французскому дипломату Ш.М. Талейрану. Позднее легитимизм был связан, прежде всего, с роялистским движением во Франции.

Местр Ж. де. Петербургские письма. – С. 33.

Местр Ж. де. О свободе // Он же. Петербургские письма. – С. 256.

Местр Ж. де. Рассуждения о Франции. – С. 84.

Местр Ж. де. Санкт Петербургские вечера. – С. 608.

Местр Ж. де. Петербургские письма. – С. 173.

Там же. – С. 85.

Местр Ж. де. Петербургские письма. – С. 158.

Местр Ж. де. Петербургские письма. – С. 179.

Там же. – С. 169.

Местр Ж. де. Четыре неизданные главы о России. – С. 33.

Итоги выборов депутатов местных парламентов и глав субъектов федерации в России содержали примечательный парадокс: партия, которая часто формально не участвовала в выборах, победила на них.

Кандидаты, выдвигавшиеся напрямую от «Единой России», получили в среднем значительно меньше голосов, чем на предыдущих выборах. Но многие фактически связанные с партией кандидаты решили баллотироваться как самовыдвиженцы, в результате одержав победу.

Хотя «Единой России» в очередной раз пророчат скорый конец, она остается безальтернативной опорой для власти. По мнению экспертов, партия перестала быть самостоятельным местом, где принимаются решения, оказавшись инструментом воплощения правительственных решений и средством для разъяснительной работы с населением.

Оптимизм на фоне поражений

Итоги очередного единого дня голосования секретарь генсовета «Единой России» Андрей Турчак оценил с эмоциональностью, несвойственной партийным начальникам. Партия «жахнула на этих выборах всех», победно заявил он журналистам, пишет «Российская газета».

Кандидаты от власти выиграли губернаторские выборы во всех 16 регионах с уверенным результатом в первом туре — от 60% и выше (в шести из них показав и вовсе космический результат от 80%), и собрали большинство почти на всех выборах в региональные парламенты. Однако если смотреть итоги выборов подробнее, оказывается не все так гладко.

Радость Андрея Турчака объяснима. После серии поражений 2018 года, когда единороссы уступили не только на губернаторских выборах сразу в четырех субъектах РФ, но и в нескольких кампаниях на уровне городов и регионов, многие эксперты ждали, что в 2019 году тенденция усилится.

Рейтинг партии неуклонно падал (с 39% в июне 2017-м до 28% в июле 2019 года, по данным «Левада-центра»), и даже председатель партии, премьер-министр РФ Дмитрий Медведев в своей статье в «Известиях» заявил о «дефиците доверия» избирателей.

Однако результат для партии все же неоднозначный. Профессор Европейского университета в Петербурге Григорий Голосов подсчитал: в голосовании по партийным спискам в региональные заксобрания (когда партия выдвигает своих кандидатов) «Единая Россия» потеряла в среднем около 16% голосов по сравнению с предыдущими выборами.

А если взять муниципальные выборы, то в Петербурге, к примеру, оппозиционеры, по подсчетам Znak.com, получили в общей сложности около 400 депутатских мест из 1500, в то время как на предыдущих выборах почти все места достались единороссам. И даже несмотря на это около сотни кандидатов и наблюдателей подали иски в суд с требованием отменить итоги выборов, пишет «Фонтанка».

Сегодня некоторые проигравшие выборы кандидаты от «Единой России» считают, что решение выдвигаться от нее было «дуростью и недальновидностью». Говорят, нужно было идти самовыдвиженцем.

Хабаровский край и вовсе стал катастрофой для «Единой России». Там не победил ни один выдвиженец от партии в одномандатных округах на выборах в краевую думу, а также городские думы Хабаровска и Комсомольска-на-Амуре. В 2018 году регион возглавил представитель ЛДПР Сергей Фургал, и его соратники теперь и стали «партией власти».

Ради сохранения большинства единороссам пришлось прибегнуть к ухищрениям: шестеро из 16 кандидатов в губернаторы решили баллотироваться как самовыдвиженцы. Так, например, поступил Александр Беглов в Петербурге. Он вообще назвал себя беспартийным, а с сайта «Единой России» удалили страницу с его биографией, хотя до этого он числился членом высшего совета партии. Страницу не восстановили до сих пор, хотя глава «Единой России» и премьер-министр РФ Дмитрий Медведев, поздравляя Беглова с победой на выборах, заметил, что новоизбранный градоначальник не порывал связей с партией и является «близким человеком» (цитата по ТАСС).

Самой же нашумевшей историей стали выборы в Мосгордуму, где «Единая Россия» (несмотря на то, что провела праймериз) не выставила ни одного кандидата от себя, и все они шли самовыдвиженцами, не афишируя в агитации принадлежность к партии власти.

В столице прием сработал не до конца. Оппозиционеры из КПРФ, «Яблока» и «Справедливой России» получили в общей сложности 20 (из 45) мест, то есть почти половину Мосгордумы. Проиграл в округе и глава «Единой России» в Москве Андрей Метельский, пишет «Медуза».

Андрей Турчак заявил, что «Единая Россия» теперь сформирует свою фракцию большинства в Мосгордуме, так как депутаты хотя и шли самовыдвиженцами, но все же выдвигали свои кандидатуры при поддержке партии.

Падения и взлеты

Теперь некоторые эксперты дальнейшую агонию власти. Партия власти «находится в нисходящем тренде», а оппозиция — в восходящем, и в перспективе следует ждать открытого политического кризиса, сказал политолог Валерий Соловей в интервью изданию «Новый проспект».

Но партию власти уже «хоронили», и не единожды.

Десять лет назад «Единую Россию» начинали сравнивать с КПСС: с Владимиром Путиным во главе партсписка единороссы завладели конституционным большинством в Госдуме; побеждая в регионах, партия фактически предлагала кандидатуры губернаторов в период их назначения; она выдвинула подряд двух президентов, сначала Дмитрия Медведева в 2008 году (Путин же стал председателем партии и возглавил кабинет министров), а через четыре года — и самого Путина. Единороссы всерьез готовились к формированию партийного правительства, правда, эти надежды Путин, став премьер-министром, не оправдал: как писал «Огонек», предложенный ему список кандидатур был длинным, но значительных портфелей в кабмине партийцы так и не получили.

В преддверии всероссийской партконференции летом 2019 года Дмитрий Медведев написал программную статью, в которой провозгласил главной задачей партии лишь популяризацию «майских указов» Путина. О партийном правительстве уже не вспоминают.

Рейтинг «Единой России» резко пошел на снижение уже в начале 2011 года. На региональных выборах в заксобрания в марте 2011 года (тогда еще единых дней голосования было в году два) в семи случаях из 12 партия не добралась до 50% голосов и была вынуждена восполнять большинство за счет депутатов-одномандатников, писал «Коммерсантъ».

Кремль тогда попытался спасти положение двумя способами. Во-первых, на думские выборы в декабре 2011 года высадили целый десант из кабинета министров, которые вошли в партийные списки. Во-вторых, президент объявил о создании Общероссийского народного фронта (ОНФ) — движения, созданного для того, чтобы, как выразился сам Путин, «беспартийные кандидаты могли бы пройти в Думу по списку «Единой России»».

Символическое единение власти и народа успеха не принесло. Единороссы на выборах 2011 года получили в новой Думе на 77 мандатов меньше, чем в 2007 году. Поползли слухи о ребрендинге или даже ликвидации «Единой России», которые руководству партии приходилось опровергать.

На следующих выборах в Госдуму в 2016 году ОНФ уже не выставлял кандидатов. Единороссы с лихвой отыграли упущенное, вероятно, за счет того, что на выборы частично вернули мажоритарную систему (в 2011 и 2007 годах ее не было). Это означало, что административный ресурс на местах работает лучше, чем бренд партии или движения. На него и стали делать ставку.

Это усилило подчиненную роль «Единой России» для руководства страны. Показательной в этом смысле стала история с повышением пенсионного возраста в 2018 году: о реформе Дмитрий Медведев объявил, по всей видимости, не обсудив идею с соратниками — так, что даже некоторые видные партийные деятели, такие как Андрей Исаев, поначалу заявляли, что «Единая Россия» «категорически не поддерживает» реформу и граждане-де «могут быть спокойны» (впоследствии реформу приняли).

Тем не менее именно на партию тут же возложили задачу разъяснять смысл реформы для населения, и некоторые региональные партийцы приняли ее в штыки. Политолог Константин Калачев заявлял «Ведомостям», что партия в связи с необходимостью разъяснять суть реформы «потеряла субъектность».

Осенью 2018 года это вылилось в череду скандалов: в самых разных регионах депутаты и чиновники средней руки один за другим хамили людям, сетовавшим на ухудшение социального самочувствия. Несколько единороссов не самого высокого ранга покинули партию. В свою очередь лидеры партии потребовали от соратников соблюдения морального облика, но рейтинги партии продолжали стремиться вниз.

Новая роль «Единой России»

«Единая Россия» часто формально не участвует в выборах, но формирует в итоге большинство и рапортует о победах. На уровне региональных парламентов все пока происходит именно так: нейтральные самовыдвиженцы, которые не связаны с «Единой Россией», на выборах не побеждают.

Власть таким образом продолжает удерживать свои позиции, но роль «Единой России» здесь двусмысленна: с одной стороны, эта партия продолжает доминировать, с другой — это не ее заслуга.

«»Единая Россия» — обозначение для правящего сословия, маркировка принадлежности к власти как таковой, — говорит член правления Российской ассоциации политконсультантов Валентин Бианки. — Брендированная фракция нужна для дисциплинированности депутатов, так как исключение из партии символизирует вычеркивание из власти, и для того чтобы перекладывать на партию ответственность».

По большому счету, власти все равно, под каким символом обозначать присутствие в парламентах, но, смирившись с ролью «приводного ремня исполнительной власти», партия, видимо, и обеспечила себе стабильное положение, отмечает эксперт.

Хэд-офис «Единой России» тем временем старается изображать модернизацию: вводит KPI для региональных отделений, продвигает цифровые платформы, но все это, считает Бианки, лишь старание преувеличить свою позицию в условиях, когда реальный вес неформальных и формальных участников процесса принятия решений непрозрачен и неясен даже самим игрокам. «Таким образом создается миф, в котором даже можно кого-то убедить», — говорит Бианки.

[ad01]

Рубрики: Разное

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *