Совокупность приемов ведения международных отношений, применявшихся Византией с середины VII в.

Закат Восточной Римской империи в VII в. ознаменовался крушением античного режима международных связей. Прежде опоясанный по периметру границ разобщенными варварскими племенами, старый Рим всецело контролировал Средиземноморье и имел дело лишь с одной равной по статусу страной – Сасанидским Ираном. Теперь арабо-мусульманское вторжение смело одряхлевшую Персию и ликвидировало единый римский средиземноморский мир, ближневосточная, африканская и пиренейская части которого достались сарацинам. Параллельно славянская миграция затопила Балканы и вбила клин между Константинополем и остатками его владений на Западе – в Италии и Сицилии, в свою очередь атакованных лангобардами и позднее арабами. Под тяжестью внутренних проблем и радикальных этносоциальных перемен Восточно-Римская империя рухнула, и едва выбравшейся из-под ее обломков Византии пришлось выступать в крайне невыгодной для себя обстановке. Утративший военно-территориальное и экономическое превосходство Константинополь был вынужден в одиночку противостоять бессчетным неприятелям, причем на многих фронтах сразу. Данный фактор – перманентная военная угроза – обусловил оборонительную сущность византийской дипломатии: она стремилась не столько подкрепить имперскую экспансию, сколько предотвратить конфликты с соседями, удержать от участия во враждебных ромеям коалициях и, таким образом, не допустить синхронной войны. Византия лишилась первенства в Европе и на Ближнем Востоке, а варвары бросили империи открытый вызов, неэффективный или несвоевременный ответ на который был чреват для нее гибелью.

Несмотря на очевидные изменения международной архитектуры, византийская дипломатия продолжала исповедовать антикварную идею о ромейском «избранничестве». Позаимствовав у Рима концепцию имперской уникальности, Византия дополнила ее тезисом о провиденциальности «богохранимой державы христиан». Космос выглядел упорядоченной структурой, состоявшей из двух компонентов – византийской ойкумены как цитадели цивилизации, нового «всемирного ковчега», обитатели которого только и могли рассчитывать на спасение, и сопредельной периферии как оплота невежества и варварства. Такой взгляд порождал представления обо всех иностранных «архонтах» как о подданных василевса ромеев, находившихся на различных ступенях политико-государственной иерархии. Тот или иной статус, место в опекаемой императором «семье народов» четко обозначались гибкой системой поощрений в форме почетных титулов, должностей, инсигний и официальных обращений, жаловавшихся варварским правителям в зависимости от внешнеполитической конъюнктуры и планов византийской дипломатии.

Сам факт ранговой близости к царю говорил о том, что никто из удостоившихся преференций не мог сравняться с ним, хотя выстраивание стран по ранжиру имело не совсем строгий вид: в зависимости от слабости или мощи Византии удавалось вытребовать более ощутимую привилегию, чем та, которая полагалось «по чину». С Х в. и, в особенности, с XII в. одной из таких привилегий являлись браки между персонами императорской крови и иностранных правящих домов. Если в VIII – первой половине Х в. подобный супружеский альянс казался чем-то противоестественным и даже преступным, то к концу X в. и, конечно, при Комнинах это стало обычной практикой. Правда, династические браки в XII – XV вв. были, по сути, разменной монетой, а их ценность девальвировалось, по меньшей мере, в глазах самих византийцев.

Любое международное соглашение константинопольского правительства, независимо от причин, повлекших подписание договора, обставлялось как высочайшая царская милость. Статус варварского владыки подчеркивался рангом посла, ратифицировавшего документ или возглавившего делегацию: высокое или низкое звание чиновника соответствовало положению того, к кому он откомандировывался. Этот же принцип работал и при приеме иностранных дипломатов: едва ли не основная задача посольской аудиенции у императора, насквозь пронизанной политическим символизмом, заключалась в том, чтобы четко установить расстояние, которое отделяло эмиссара варваров от василевса ромеев.

Самовосприятие византийцев и их отношение к окружавшему миру не мешали византийской дипломатии базироваться на сугубом прагматизме и трезвом анализе собственных возможностей, далеко не всегда позволявших Константинополю действовать с позиции силы. Определенный снобизм, свойственный ромеям, не подразумевал их замыкания на себе: обладая наиболее развитой в раннее средневековье посольской службой, византийская дипломатия занималась сбором информации о соседних народах и исследовала климатогеографическую, социально-хозяйственную, политико-военную и культурно-религиозную ситуацию.

Традиционными «сферами влияния» византийской дипломатии были Ближний Восток и Южный Кавказ, Балканы, Италия, папство и империи Запада, Северное Причерноморье и Русь.

Центральное внимание византийской дипломатии сосредотачивалось на генеральном – ближневосточном – направлении. Арабо-ромейский антагонизм миновал критическую фазу, когда в середине VII – середине VIII вв. сарацины были готовы уничтожить Византию, и с середины IX в. принял характер приграничных боестолкновений. Дезинтеграция некогда сплоченного халифата прогрессировала, и у рубежей империи появилась россыпь разрозненных эмираств. Часть из них была противниками Константинополя, а часть, наоборот, испытала ромейское давление и в середине – второй половине Х в. стала партнерами Византии (см. Роман I Лакапин, Константин VII Багрянородный, Никифор II Фока, Иоанн I Цимисхий). В то же время большую роль приобрели Армения и Грузия: не отличаясь монолитностью, они являлись буфером между империей и беспокойным Средним Востоком. Стараясь призвать армяно-грузинских правителей к упрочению обороны в Анатолии, византийская дипломатия умело использовала пожалование туземной верхушке придворных титулов: они поднимали и личный престиж властителей, и статус их стран. С укреплением Византии и ее расширением на Восток с конца Х в. южнокавказские княжества пережили энергичный натиск Константинополя и в первой половине ХI в. были поглощены империей.

На Балканах ведущим соперником Византии являлась Болгария, отнявшая у ромеев северо-восточный угол Подунавья в 680 г. Отношения болгар и ромеев, почти всегда остававшиеся напряженными, не смягчило даже крещение по византийскому обряду князя Болгарии Бориса I (865 г.). Скорее наоборот: с некоторым ослаблением Константинополя на рубеже IX – X вв. сын Бориса Симеон I Великий выдвинул претензии на первенство в ромейской ойкумене: он надеялся объединить Болгарию и Византию под своим скипетром, но в конечном итоге потерпел фиаско (см. Николай I Мистик). Снижение военно-хозяйственной мощи Болгарии в конце Х в. привело к тому, что после нескольких десятилетий борьбы она была аннексирована Византией в 1018 г. (см. Василий II Болгаробойца): расположенная очень близко к империи, Болгария неизменно представляла для ромеев стратегическую важность.

В середине VIII в. торжество иконоборчества (см. Лев III) и пренебрежение Константинополем проблемами Италии вызвало отчуждение от Византии папства. Отдавшись под покровительство франков (754 г.), Рим территориально-административно эмансипировался и способствовал становлению империи Каролингов в 800 г. Ранее рассматривавший себя в универсально-имперской «системе координат», Запад в эпоху Карла Великого разорвал пусть эфемерные, но все же «узы верности» с Константинополем. Сверх того, к середине IX в. обнаружился и политический, и церковный раскол: т.н. «фотианская схизма» 860-х гг. повлекла за собой отказ от признания константинопольским патриархом вселенского авторитета римского понтифика (см. Михаил III). Вместе с тем в 812 г. Византия утвердила, пусть «со скрипом» и некоторыми оговорками, императорский статус Карла Великого (см. Михаил I Рангаве) и позднее не прерывала контактов с его наследниками. Их интересы пересекались с ромейскими в Южной Италии, где земли Византии примыкали к Папской области, а во второй половине Х – XI в., с образованием Священной Римской империи – к зоне, находившейся под германским контролем.

С конца IX в. Северное Причерноморье стало «полигоном» для опробования «кочевнической дипломатии» Константинополя. Сменявших друг друга степных народов – венгров, печенегов, половцев – Византия старалась привлечь для войн со своими врагами, в первую очередь, с Болгарией и Русью. Чаще империя, оперируя подкупом, стравливала кочевников между собой (например, половцев с печенегами), что препятствовало их консолидации против ромеев. В сравнении с иными «варварскими» народами Русь стала страной «византийского круга» уже на заре своей истории в IX – Х вв. и затем всегда оставалась равноправным партнером Константинополя (см. Византийское содружество).

Кризис XI в. до корней потряс Византию и чуть ее не погубил, а также заставил прекратить «блестящую изоляцию», которой долго придерживалась империя, позволяя себе покупать наемников, но не вступать в союзы. Активность византийской дипломатии чрезвычайно возросла в царствование Алексея I Комнина, что являлось во многом вынужденным шагом, продиктованным острой необходимостью. Константинополь оказался в обрамлении не просто варваров-недоброжелателей, но стран, чей военный и хозяйственный потенциал был сопоставим с ромейским или даже превосходил его. В течение XII в. неожиданные дипломатические маневры и комбинации не уберегли империю от складывания антивизантийского блока во главе с Венецией: республика св. Марка переадресовала поток крестоносцев с Иерусалима на погруженный в смуту Константинополь. Захват ромейской столицы латинянами в 1204 г. означал не только распад Византии, но и крупнейшее поражение византийской дипломатии, от которого она, как и вся империя, так и не сумела оправиться.

См. также Византийское cодружество.

Духовное наследие, оставленное Византией, и поныне поражает своим богатством. В средние века Византия была своего рода наставницей славянского мира: южные и восточные славяне унаследовали от нее письменность, политические и богословские идеи, моральные нормы, у византийских мастеров они учились строить храмы и писать иконы. Пользовалась плодами византийской культуры и Западная Европа, правда, в меньшей степени.
Еще в 313 г. христианство было признано одной из официальных религий Римской империи. Но вплоть до начала VI в. Византия во многом оставалась полуязыческой страной. Отправление языческих культов на бытовом уровне не было запрещено. А в 361-363 гг. император Юлиан Отступник даже восстановил язычество, но его преемники вернулись к христианству.
Распространение новой религии сопровождалось жесткими мерами в отношении язычества. В 415 г. в Александрии был разрушен Сералеум — центр языческого культа, фанатичная толпа сожгла знаменитую библиотеку и растерзала женщину-философа Ипатию. Языческие храмы не только закрывались, но нередко и уничтожались, а их имущество отбиралось в пользу казны. Впрочем, процесс отмирания языческого сознания носил объективный характер, а гонения и запреты только ускоряли его.
Но победа христианства не означала разрыва с наследием, оставленным античной культурой. В Византии высоко ценили знания, включая античную философию, литературу, естественные науки. Идея преемственности, прямой связи Византии с греко-римским миром не была поколеблена торжеством христианства. Даже представители византийской церкви относились к античным философам и писателям довольно мягко, правда, истолковывали их идеи в духе христианства.
Важно и то, что школа в Византии в отличие от западной не была подчинена церкви. В ней изучались отдельные церковные дисциплины, но в целом она оставалась светской, а сама система образования была довольно близка к античной. Поэтому постепенное исчезновение языческих верований не привело к гибели традиций античной литературы и философии. Пройдя сквозь века, эти традиции дошли и до нашего времени.
В Византии, как и в Западной Европе, церковь вела борьбу с еретиками, которые отстаивали право на свое, особое понимание христианства. Превыше всего и христианские богословы и еретики почитали Священное Писание, но трактовали его по-своему. В средние века люди нередко готовы были отдать жизнь, защищая свою трактовку той или иной фразы (порой даже слова!) из Библии. Особые споры были связаны с вопросом о природе Иисуса Христа: кем же он был — Богом или человеком?
Людям нашего времени, особенно атеистам, трудно понять, почему это так волновало византийцев, казалось бы, отягощенных множеством более насущных проблем. Дело в том, что Христос для ромеев был не только Спасителем человечества, но и посредником, связующим звеном между небесным и земным миром. Христианская церковь утверждала, что Христос совмещает в себе Божественную и человеческую сущность. Христиане видели в этой идее надежду на грядущее спасение человечества: ведь Христос, оставаясь человеком, способным испытывать страдания, одновременно был и Богом. Поэтому спор о сущности Христа был не просто богословской дискуссией, а проблемой, касающейся каждого средневекового человека, жаждущего открыть в себе Божественное начало.
Человек средневековья тонко чувствовал красоту мира, умел восхищаться ею, но земная красота была для него лишь ступенью на пути к высшей, небесной красоте. Христианство разрушило привычный идеал гармонической личности, сочетавший в себе внешнюю (физическую) и духовную красоту. Оказалось, что внутренняя красота может таиться под внешним безобразием, и наоборот. Христианские святые нередко были уродливы внешне, и авторы житий (биографий духовных и светских лиц, канонизированных церковью) ярко и натуралистично описывали тела аскетов, покрытые язвами и ранами или иссохшие от поста. Видимо, нарочитость такой антиэстетичности облика была связана с желанием подчеркнуть красоту духовную, которая становилась все более ценной в глазах человека средневековья. В те времена плотское и вообще земное, как правило, ассоциировалось с греховным, со всем, что отделяет человека от небесной благодати. Впрочем, христианство отнюдь не отвергало полностью все материальное, физическое, стараясь сгладить противоречия между ним и духовным.
Еретики же, считая землю обителью зла, отвергали плоть и материю, а также не признавали «греховную», по их мнению, церковь посредницей между Богом и людьми. Они призывали к отказу от всего земного, от собственности, проповедуя святую бедность, аскетизм, т.е. фактически отрицали ценность земного мира. Преследования и жестокие расправы не могли остановить распространение ересей, ибо страдания, лишения и даже насильственная смерть не страшили еретиков. Их идеи оказали заметное влияние на религиозную жизнь не только Византии, но и Западной Европы.
Уже в IV-V вв. возникли расхождения между Западной (католической) и Восточной (православной) церквами. Одновременно обострялась борьба за политическое и религиозное первенство, за сферы влияния между папой римским и константинопольским патриархом. Формально же споры шли вокруг точности трактовки ряда христианских догматов. Каждая из двух церквей считала единственно верной собственную позицию (в самом термине «православие» звучит заявка на монопольное право толковать Божественные истины).
В результате в 1054 г. произошел раскол (схизма) христианской церкви на католическую и православную. Раскол на долгие века предопределил отъединенность от западного христианства вначале Византии, а затем и ее духовной преемницы — России. Суть раскола была значительно глубже расхождений в трактовке тех или иных догматов. В культурно-религиозной жизни Византии и Западной Европы существовали значительные различия, касавшиеся прежде всего системы ценностей, утвердившейся в каждом из регионов. Католическая церковь обладала абсолютным авторитетом во всем, что касалось посмертной судьбы человека, своей властью решая вопрос о его спасении. Именно церковь давала отпущение грехов, оценивала добродетели и недостатки, наставляла на путь истинный и отвращала от грехов. Этические нормы, разработанные католической церковью, охватывали буквально все стороны жизни человека. А это, в свою очередь, формировало у людей внутреннюю и внешнюю дисциплину, ответственность перед Богом и церковью за поступки и даже помыслы.
В принципе такую ответственность и дисциплину подразумевало и православие, однако оно допускало и иной путь к Богу и спасению — без посреднического участия церкви. Это был индивидуальный, личностный путь, который обычно осуществлялся через особый тип молитвы, приводившей к мистическому слиянию с Богом. И если в Византии это мистическое направление было официально признано церковью, то на Западе оно не слишком поощрялось (правда, и не запрещалось прямо).
Признавая право человека на личностный путь. Восточная церковь предоставляла ему довольно большую внутреннюю свободу: личное спасение, таким образом, зависело от самого человека, от его способности к нравственному очищению и преодолению низменных инстинктов. Поэтому в Византии формировался совершенно особый, отличный от западноевропейского идеал личности и ее поведения.

Император Юстиниан I правил Византией с 1 августа 527 года до своей смерти в 565 году. Он хотел расширить империю и вернуть былое могущество Римской империи, но ему это не удалось. И не только потому, что пришли варвары, а потом напали вероломные персы. Учёные выяснили, что в Восточную римскую империю пришла чума. Её вызвала бактерия, которая жила в блохах, обитавших на сурках, живших в Китае. С сурков блохи перепрыгивали на крыс, а уже потом на людей.

Бактерия путешествовала на кораблях из Китая, с которым Византию связывал Шелковый путь. Торговля с Востоком расширялась, и в Пелусии, римском городе в Верхнем Египте, крысы вышли на берег. Оттуда чума распространилась одновременно на запад и на восток. Обезлюдели Палестина, Сирия, Месопотамия — и через всю Малую Азию чума пришла в столицу Византии — Константинополь. Сначала выжившие пытались хоронить умерших, но вскоре их стало слишком много, и трупы просто сваливали в кучу. Сам Юстиниан I тоже заболел. Всего из-за чумы погибло несколько миллионов человек — по оценке учёных, почти половина населения Византийской империи.

Кайл Харпер из Университета Оклахомы в США уверен, что чума унесла столько жизней не просто так. Всё сложилось идеально (естественно, для чумы, а не для людей): слишком холодная погода для лета, весны и осени в 536 году позволила плодиться бактериям активнее — в жару они погибают.

В своей гибели и климатической катастрофе виноваты, отчасти, и сами римляне: они насаждали леса в Африке, чтобы строить из этой древесины корабли. Леса привели к тому, что в Средиземноморье выпадало меньше осадков. Отражённый солнечный свет исчезал, и постепенно стало холоднее. Урожаи становились меньше, было голодно. Собрать армию становилось труднее, валюта дешевела, и Западная римская империя пала под натиском варваров. После чума уничтожила ещё пол-Европы. Это всего лишь история, и мы не были знакомы с теми людьми — так чего переживать?

Дело в том, что в современном мире уже появились условия, которые могут способствовать повторению средневековой чумы.

Во-первых, это глобализация — люди из разных уголков планеты легко перемещаются в другие страны — не осталось такой территории, на которую бы не смог попасть человек. И смертельному вирусу ничего не стоит попасть, скажем, из Австралии в Канаду.

Во-вторых, это растущая толерантность различных смертельных вирусов и бактерий к самым сильным антибиотикам и спирту. Мы про это писали.

В-третьих, это растущее движение против вакцинации. Оно есть в Европе, США и России — там привитые от смертельных инфекций взрослые люди протестуют против того, чтобы прививали их детей.

Чума может прийти снова. Поэтому стоит помнить историю и знать, как всё начиналось — и попытаться не совершать ошибок.

ПРЕДИСЛОВИЕ

«История Византийской империи» принадлежит перу крупного французского византиниста Шарля Диля. В этой книге, вышедшей в свет в 1919 г . и затем неоднократно переиздававшейся, автор поставил своей задачей изложить весь тысячелетний ход византийской истории в виде серии последовательных очерков, соответственно периодам, на которые он делит историю Византии. Из-под его пера живо предстают перед глазами читателя периоды подъема и упадка Византийской империи, ее многогранная культура, та первостепенная роль, которая ей принадлежала в международной жизни европейского средневековья. Диль дает яркие характеристики отдельным выдающимся императорам и деятелям византийской истории. Но, к сожалению, он чрезвычайно мало останавливается на социально-экономической истории Византии. В его изображении ход византийской истории кажется зависящим прежде всего от личных качеств правителей империи и затем от внешних обстоятельств, а быт народа, социально-экономическая жизнь страны находят у него слабое отражение, что приводит, естественно, к целому ряду ошибок и в изложении фактов политической и культурной истории.

Уже само деление книги Диля основано на порочной схеме периодизации истории Византии, которой грешит вообще вся буржуазная историография. Принимаемая Дилем периодизация истории Византии построена на основе несущественных фактов, главным образом на истории важнейших династий. Подобный подход к этой серьезной проблеме чужд научному объективному методу, так как в основе действительно научной периодизации должны лежать этапы развития общественно-экономических отношений.

Историк, который пишет обобщающий труд по истории Византии, неизбежно должен решить, что следует считать началом ее истории. Диль дает свое решение этого чрезвычайно сложного вопроса. По его мнению, византийская история начинается со дня перенесения столицы Римской империи в Константинополь, ибо с его точки зрения этот день символизирует завершение процесса создания новой монархии, характеризуемой преобладанием влияния Востока.

Однако Диль подходит к решению поставленной им перед собой задачи в высшей степени односторонне, основываясь на изменениях политических и культурных и почти не касаясь изменений социально-экономического строя; поэтому и решение его представляется мало обоснованным и искусственным.

В первой главе («Перенесение столицы империи в Константинополь и возникновение Восточной Римской империи») Диль охватывает события за время 330—518 гг. и воссоздает увлекательную и живую картину ранней истории византийского государства. Но и здесь внимание автора сосредоточено почти исключительно на политической и культурной истории; этот основной недостаток научного метода Диля приводит его к переоценке внешних влияний в истории Византии. В результате и преобразование центрального аппарата, и вторжения варваров, и религиозную борьбу IV—V вв. Диль трактует как завершающие этапы эволюции, увлекавшей Византию к Востоку; только кризис V—VI вв. помешал, по мнению Диля, окончательному превращению ее в восточную монархию.

С такой точкой зрения нельзя согласиться. Несомненно, что в истории Византии большую роль сыграл контакт с восточными государствами и народами, но рассматривать ее развитие только как приближение к Востоку или отдаление от него значит забыть, что развитие Византии шло по своим внутренним законам и что только раскрытие этих законов может дать ключ к пониманию ее истории.

Диль не понимает, что в основе различных религиозных движений, потрясавших Византийскую империю, лежали социальные причины, он не показывает, почему ереси способствовали сепаратизму восточных провинций империи, так как изображает их вне связи с социальной обстановкой того времени.

Шарль Диль является автором монографии о времени Юстиниана I «Юстиниан и византийская цивилизация VI в.», вышедшей в свет в 1901 г ., переведенной на русский язык и до сих пор, несмотря на отдельные недочеты, не потерявшей своей свежести и значения для изучения этой эпохи. Неудивительно поэтому, что II глава настоящего очерка («Правление Юстиниана и Византийская империя в VI в.») принадлежит к лучшим его разделам. Читатель получает здесь ясное представление о внешней и внутренней политике Юстиниана, о византийской культуре VI в., знакомится с характеристикой самого Юстиниана.

Но внутренняя жизнь Византии при Юстиниане освещена Дилем все же недостаточно глубоко. Читая эту главу, мы получаем представление, что весь ход истории Византии при Юстиниане определялся личностями двух людей — самого Юстиниана и его жены Феодоры, которая в отличие от Юстиниана больше тяготела к Востоку, чем к Западу. Диль излагает события таким образом, будто бы одной только личной энергии Юстиниана было достаточно для того, чтобы прервать естественный ход событий, увлекавший Византию к Востоку. На самом деле Юстиниан не смог бы осуществить свои внешние и внутренние мероприятия, если бы он не опирался на определенные группы в господствующем классе, которые он заинтересовал в своей завоевательной политике. Диль совершенно не останавливается на борьбе партий цирка, которая оказала большое влияние на внутреннюю историю Византии при Юстиниане. Восстание Ника оказывается в изображении Диля каким-то изолированным эпизодом, не связанным с социальным протестом масс в царствование Юстиниана. Диль не осуждает внешней политики Юстиниана, который пытался восстановить Римскую империю, что было предприятием явно реакционным. Он только указывает, что действия Юстиниана были обречены на неудачу из-за несоответствия между целями и средствами. Не говоря о социально-экономическом положении Византии в эпоху Юстиниана, Диль не может раскрыть причины этой неудачи, коренящейся прежде всего в том, что Юстиниан пренебрегал экономическими нуждами страны и населения, выжимая из него последние соки на осуществление своих широко задуманных завоевательных планов. Правда, Юстиниан уделял внимание развитию промышленности и торговли, но основных непосредственных производителей Византии — крестьян — он отдал на растерзание крупным магнатам. В связи с таким освещением событий действительно нельзя понять, почему политика Юстиниана вызвала бурное возмущение народа.

Диль утверждает, что римское право, кодифицированное Юстинианом и его юристами, основано на принципах социальной справедливости, общественной морали и гуманности, между тем как в действительности римское право и в момент его создания и впоследствии служило интересам господствующих классов и увековечивало социальную несправедливость.

В VII в. Византийская империя переживала один из самых серьезных кризисов в своей истории, когда под угрозу было поставлено самое ее существование. Этому периоду посвящена III глава книги Диля («Династия Ираклия. Арабская опасность и преобразование империи в VII веке»). Диль в связи со своей общей концепцией чрезмерно идеализирует Ираклия. Правда, в отличие от Острогорского, который заявляет, что глубокие этнические и социальные изменения VII в. являются целиком результатом деятельности Ираклия, Диль показывает, что этнические и административные изменения в империи происходили и до Ираклия. Но при этом в центре внимания Диля стоят этнические изменения. Он правильно указывает, что после потери восточных провинций империя стала более однородной и сплоченной, но совсем не говорит о причинах, вследствие которых восточные провинции так легко отпали от Константинополя, не говорит о том, что они подвергались страшному социальному, национальному и религиозному гнету.

Русскому византиноведению, за успехами которого он внимательно следил, Диль обязан теми попытками подхода к разрешению вопроса о значении славянства в развитии Византии, которые имеются у него в отличие от других западноевропейских византинистов. Но в отличие от русских византинистов, передовые представители которых широко обосновали положение о влиянии славянской иммиграции, общественного устройства и прежде всего общинного землевладения славян на социально-экономическое

[ad01]

Рубрики: Разное

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *