ЖЕНЩИНА, ПЕРЕЖИВШАЯ "ОСВЕНЦИМ"

= Главная = Изранет = ШОА = История = Новости = Традиции = Музей = Антисемитизм =

"Комсомольская правда. Ворнеж."MOE!" №9 (224) от 02.03.99

Она выжила в аду фашистского концлагеря «Освенцим». Ее имя — Елена Павловна Ильина. Ее номер — 54777. Сейчас эта одинокая восьми-десятилетняя женщина живет в геронтологическом центре «Забота» на окраине Воронежа. Она не считает 8 Марта праздником. Для нее самым большим праздником стал бы день, когда бы она забыла ужасы концлагеря. Но в этом случае время не лечит. Елена Павловна, вспоминая о тех страшных годах, буквально захлебывается в эмоциях, срываясь на крик. Ей больно говорить об этом, но душа требует исповеди.

№ 54777

— 14 августа 1943 года я ступила на кровавую землю «Освенцима». Огромная территория лагеря была огорожена проволочной стеной, через которую проходил ток. Вдоль стены на клумбах росли красивые цветы. Нас, женщин-новичков, гнали по главной лагерной дороге, вдоль которой тянулись огромные рвы, к большому бараку.

В помещении за столом, накрытым красной скатертью, сидел немец в офицерской форме. Он вызывал нас всех по списку к столу, а три немки-эсэсовки закатывали рукава ниже локтя и на левой руке накалывали номера. Я стала номером 54777.

…От боли и отчаяния хотелось плакать. Мне ведь было только 25 лет. Всего каких-то два года назад жизнь казалась безоблачной, счастливой. В 1941 году я по совету врачей, после малярии, переехала из Миллерово Ростовской области на Украину, в Каховку.

Работала секретарем в милиции, хотя у меня был диплом механика разъездных путей. Эта служба мне очень нравилась. И вдруг война, оккупация, высылка в Германию.

Выжившие в ужасе концлагеря

Хотя я всячески пыталась избежать этой участи. Не удалось. Медобследование показало, что я здорова, несмотря на сильные месячные кровотечения. Из Каховки нас вывезли на поезде 7 ноября 1942 года.

Нас выбирали, как скот

— Через месяц мы были уже в Мюнхене. Измотанных дорогой, нас прямо на вокзале построили в ряд. Богатые немцы, которым нужна была дешевая прислуга, выбирали нас, как скот. Меня взяли нянькой. Семья оказалась хорошей. Хозяйка красиво нарядила меня: черная шляпка, костюм, ридикюль. Когда я с детьми по улице гуляла, ничем не отличалась от немок. Выдавала только повязка на руке: «Рабочий Востока». Мои подопечные — трое детишек — хорошо ко мне относились. Только Клаузе был злым мальчиком. Он укусил меня за палец и несколько раз «расстреливал» из игрушечного пистолета. Хозяйка его за это ругала: «В русских женщин не стреляй! Мужчины должны бороться с мужчинами». Все вроде бы шло гладко. Но хозяин начал ко мне приставать. Его жена это сразу заметила. Я была изгнана из теплого дома. В Гестапо приговор был суров — «Освенцим».

«Освенцим»

— Проштамповав руки номерами, нас погнали в баню. Велели раздеться и сложить одежду в мешки, которые потом куда-то унесли. Затем всех остригли наголо. Волосы было очень жалко — они у меня волнистыми прядями по плечам спускались. Хотя, снявши голову, по волосам не плачут. Вновь прибывших узников обрядили в полосатую форму, а вместо обуви выдали огромные деревянные туфли-колодки. На этом несложный ритуал посвящения в заключенные закончился. Построив по пять человек в ряд, нас повели на ночлег.

Быт в концлагере

— Барак разделялся двумя оштукатуренными стенами, к которым с обеих сторон были пристроены нары, сложенные из кирпича. Напротив дверей стоял стол, застланный коричневым полотном. На нем стоял букет цветов, сделанный из разноцветных бумажек. Вместо пола — кирпич, втоптанный в землю. На нарах — матрацы, набитые соломой, и по два одеяла на шесть человек. Поэтому спать было очень тесно. Стаи вшей не давали покоя. Но заключенные не обращали на них никакого внимания, так как за день очень уставали. Подъем заключенных «Освенцима» был в половине пятого утра. На завтрак давали кружку слабого чая и кусочек хлеба.

Ровно в пять мы уже стояли по стойке смирно около барака. В это время начинался «цель аппель» — утренняя перекличка. Если кто-то увиливал от работы, прячась под нарами, его жестоко наказывали. Били палками, вытаскивали во двор, обливали водой и гнали на работу. «Труд освобождает» — гласила огромная надпись, висевшая над главными бетонными воротами концлагеря. Перед отправкой на работу оркестр играл веселый марш. Охранники с овчарками строго следили за тем, чтобы мы шли в такт музыке. При этом необходимо было кружку крепко прижимать левой рукой к левой стороне груди. Тех, кто уклонялся от выполнения этих распоряжений, эсэсовки били железными прутьями.

«Каждому свое»

Я сначала работала в 11-й команде. Нас гоняли далеко в поле, где находились лагерные огороды и сады. Копали, сажали, пололи. Иногда удавалось украсть огурец или помидор. Кормили нас один раз в день, в двенадцать часов. Давали жиденькую баланду. Воровство овощей во время работы каралось смертью.

Через несколько месяцев меня перевели в 12-ю команду по осушке болотных земель. Это был адский труд. По колено в холодной воде мы таскали вагонетки с камнями. Люди падали на ходу. Многие не возвращались в лагерь.

Повсюду свирепствовала смерть. Кто-то, не выдержав мучений, кончал жизнь самоубийством, бросаясь на электрическую стену. Безнадежно больных тифом, малярией, воспалением легких сжигали по ночам в крематориях. С каждым днем становилось все страшнее. По лагерю, видимо от грязи, пошла какая-то экзема. Болели буквально все. Тело было изъедено язвочками и покрыто «чешуей». Нас лечили какой-то мазью, имевшей запах горелого человеческого мяса. Говорили, что ее делают из человеческого жира.

Бежать из этого кошмара было практически невозможно. Правда, во время работы в поле одной женщине из моей команды удалось скрыться. Она спряталась в стогу, но собаки ее нашли и растерзали на глазах у всех.

…Я провела в лагере год и восемь месяцев. Меня освободили союзники-англичане 15 апреля 1945 года. От фашистов попала в советский смерш. Проверяли несколько месяцев. Вот выписка из документа: «… в ходе госпроверки установлено, что за период пребывания в Германии преступлений против Родины не совершала…»

Казалось бы, на этом история с концлагерем должна закончиться, но все не так просто.

Спустя пятьдесят лет Елене Павловне пришлось доказывать, что она была узницей «Освенцима».

Дело в том, что номер 54777 принадлежит Елене Павловне Коноваловой, а наша героиня — Ильина.

Документов же об освобождении у нее не сохранилось.

Единственным доказательством стал номер на руке. Фамилию же она трижды меняла, выходя замуж. Коновалова — это ее девичья фамилия.

Сотрудники геронтологического центра «Забота» собрали необходимые документы (свидетельства из загсов о заключении браков) и вместе с фотографией Елены Павловны направили в Москву в Военный архив. Оттуда пришло официальное подтверждение.

Теперь она ждет компенсации, обещанной узникам лагерей правительством Германии. Но деньги для нее не имеют значения. Всю свою пенсию Елена Павловна раздает соседям.

Кому-то это может показаться странным, равно как и то, что при виде собак она впадает в истерику, в знак благодарности целует в плечо, обращается ко всем по имени-отчеству.

На ее столике лежит книга Жириновского, а своим подругам она регулярно устраивает политинформацию и читает вслух свежие газеты.

Елена ПОПОВА.
Фото Андрея АРХИПОВА.

Справка «Ё!»

Концентрационный лагерь «Освенцим» был построен по распоряжению Гитлера недалеко от польского города Кракова в 1941 году. Цель — массовое физическое истребление «низших рас»: венгров, чехов, русских, евреев… Здесь дымились трубы 15 крематориев. Фашистские врачи ставили опыты на живых людях по ампутации, стерилизации, кастрации, насильственному родоразрешению. Лагерь разделялся на мужское, женское и особое отделения. В особом отделении содержали цыган. За все время жертвами «Освенцима» стали четыре миллиона человек. К моменту освобождения в концлагере «Освенцим» осталось всего 3790 узников. Из них русских — 158 человек.

Ольга, выжившая в Освенциме

Багрич

Ее истории о начале 40-х — как кадры фильма ужасов, как пересказ кошмарного сна — нереально-яркие, мучительно-правдивые, болезненные.

— На территории Освенцима было двенадцать крематориев, целыми днями в них жгли трупы, а когда крематории не справлялись с нагрузкой, выкопали огромную яму. Развели в ней огонь и бросали людей туда. Живьем.

ПОЗЖЕ Ольга Иосифовна в лагерном госпитале познакомилась с женщиной, которую немецкий солдат в последний момент достал из такой горящей ямы. Не за руку — на штыке поднял и отправил залечивать рану.

— Я знакомую девушку в лагере встретила. Мы в школе одной учились. Молодая еще — двадцать семь лет, а голова седая. Оказалось, на ее глазах сынишку двухлетнего разорвали немцы за то, что муж — отец ребенка — не сознавался в связи с партизанами. А потом и мужа убили.

Так часто было: сын расплачивался жизнью за отца, сестра за брата, сосед за соседа.

— Немцы пришли в нашу деревню Иванск Витебской области Белоруссии через две недели после объявления войны. Сначала вели себя тихо, никого не трогали, только продукты забирали. А как партизаны в лесу объявились, так они и озверели. Соседнюю деревню целиком сожгли вместе с жителями. За то, что возле нее партизаны двух немецких почтальонов из засады расстреляли. За двух убитых немцев — сто сожженных дворов колхозников, сотни людей в горящем сарае…

После того как стали немцы молодежь на работы забирать, к партизанам пришлось уйти и Ольге Яцук с родителями и братом Геннадием.

— Долго мы в лесу жили. В партизанском отряде работы всегда хватало: то траншею вырыть на предполагаемом месте прохода немецкой техники, то склад продовольствия сжечь, а то и просто наблюдать за прохождением войск. Только все равно пришлось в деревню вернуться, когда немцы лес начали прочесывать. Вечером пришли, а наутро уже нас забрали. Видно, кто-то из односельчан донес. А как иначе — каждый свою жизнь спасал, а за семью партизан могли всю деревню наказать.

Полгода нас по тюрьмам, сараям да баням запертым таскали, пока в мае 44-го не привезли эшелоном в Минск. Там на вокзале отделили калек, пожилых людей и беременных женщин. Я тогда еще расстроилась: почему, мол, не калека, на свободе осталась бы. А мне говорят: «Молчи, глупая, их всех убьют — нерабочий материал!»…

На этом месте начинает дрожать ее голос, и руки нервно теребят подол платья. Еще раньше Ольга Иосифовна рассказала, как дались ей воспоминания — два тяжелых инфаркта, да еще проклятый номер на руке. Чтобы свести татуировку, утюгом руку сжигала, иголками колола, кислотой травила. Цифры исчезли, а синева чернил осталась. На всю жизнь, как и мучительные воспоминания.

— После распределения снова в эшелон, а затем в Освенцим. Там разделили по лагерям — мужчин в один, женщин в другой. Так мы с матерью надолго потеряли Геннадия. Привели в лагерь, раздели догола, вырвали золото — из ушей, с пальцев, изо рта, постригли. Говорят, волосы наши потом на матрасы пустили. Нас, женщин, повели в газовую камеру. До этого там евреев травили, и мы видели, как заводят людей, сажают их на скамьи и пускают газ. Кто-то сразу падает и умирает, кто-то еще долго мучается. А потом и нас завели. Уже газ начали пускать, когда разобрались, что мы не евреи, а русские. Выпустили. Затем — под ледяной душ и на улицу.

Двое суток продержали голыми на ночном майском холоде и дневном весеннем солнце, когда кожа трескается от жары. Потом только накололи номера и распределили по баракам. А там болезни, госпиталь, если можно так назвать место, где больному дают койку и оставляют умирать без еды. Выжил — твое счастье, возвращаешься к работе. Нет — крематории всегда готовы принять еще одного клиента. Восемнадцатилетней Ольге повезло, она вернулась в барак.

— Кормили нас хлебом да баландой, чередуя. Утром — мизерная пайка хлеба, на обед — варево из сушеной брюквы, на ужин — снова хлеб. Иногда удавалось картофелину под мышкой с поля, где работали, на территорию лагеря пронести. Тогда кидала ее в мешочке с веревочкой в котел с кипящим обедом. Потом вытаскивала и ела с кожурой.

А однажды соблазнилась украсть из столовой горстку той самой сушеной брюквы. Оказалось, за мной наблюдала немка. Избила до полусмерти, хорошо, номер мой не успела записать, иначе бы смерть…

Эти цифры на год заменили Ольге имя. Ее называли а если нужно, то и вызывали только по номеру — 81578. Всего же «фабрика смерти» Освенцим покалечила жизнь более чем трем миллионам людей.

— Там были не только русские и евреи, но и поляки, французы, даже немцы. Все в равных условиях, только придирались больше к «желтым звездам» да «красным треугольникам». Повязки с желтой шестиконечной звездой заставляли носить уцелевших евреев, а с красным треугольником — партизан. Мы с матерью были отмечены треугольниками. Немцы признали нас партизанами и за это в лагерь отправили, а после окончания войны выплатили компенсацию как малолетней жертве концлагеря. А свои, когда льготы начисляли, отреклись.

Да что там партизанская деятельность, жертвой концлагеря меня долго не признавали. Говорили: «Документов нет — нет и доказательств. Ну и что, что на руке номер, не можем ведь мы вашу руку отрезать и к делу приложить. К тому же вам в то время восемнадцать лет было, а вдруг вы по собственному желанию к немцам работать ушли?»

Так только кто же сам пойдет на смерть? А мы в лагере только на нее и молились. Слышим, рядом снаряды рвутся, думаем, хоть бы на нас один кинули, чтобы на раз убило и больше не мучались. А они говорят — сама ушла…

И снова срывается голос, и слезы обиды наворачиваются на глаза моей собеседницы. Только в 1994 году пришел ответ на многочисленные запросы, подтверждающий, что материалы о принудительной репатриации Яцук Ольги и ее близких хранятся в управлении КГБ Республики Беларусь. Там же указано, что освобождена репатриантка была 15 апреля 1945 года союзными войсками из французского лагеря Берген-Берзен.

— 19 января нас вывезли из Освенцима. Да что там вывезли — большую часть пути из Польши во Францию пешком босые шли! Слава богу, зимы там не такие лютые, как у нас. Привели в Берген-Берзен, загнали в барак, полный трупов, и говорят: «Спать хотите — убирайте». Мы сами от мертвых после тяжелого перехода немногим отличались — худые, изможденные, а таскали на себе тяжелые окоченевшие трупы, выгребали мусор, выносили матрасы. Еле справились — почти сутки работали, тряпки на пол побросали, думали, сейчас отдохнем. А немцы нас в другой такой же барак отвели — еще работайте!

Как близко было тогда освобождение! Задержись Ольга Иосифовна в Освенциме еще на неделю — вернулась бы домой намного раньше. 19 января вывезли часть заключенных, а 25-го советские войска освободили Освенцим. А на территорию французского лагеря англичане-союзники вступили лишь 15 апреля.

— Мы с мамой радость освобождения на картофельные очистки поменяли. Нашли где-то кожуру, решили сварить. Распотрошили матрас со стружкой, уединились в дальнем углу лагерной зоны, развели костерок и вскипятили в банке воду. Только и вареные те очистки настолько горькими оказались, что не стали мы их есть, вернулись, не солоно хлебавши, в барак. А там и говорят: «Где вы были? Англичане нас освободили!»

Как оказалось, успели союзники вовремя — еще бы пара часов, и никого в живых в лагере бы не нашли. Немцы знали о приближении армии. Еще за две недели до освобождения нас, без объяснения причины, перестали на работу выгонять.

Узница № 75490 – рассказ выжившей в Освенциме (+Видео)

А потом выяснилось, что обед, которым в тот день собирались кормить, был отравлен. Баланду вылили, а мы сутки голодными сидели. Вскоре привезли продовольствие.

После освобождения все заключенные еще месяц жили на территории Берген-Берзен, не было транспорта для возвращения на Родину. И каждый день подбирали люди трупы близких, тех, кто был настолько слаб, что не пережил радость свободы.

— Четыре долгих месяца везли нас домой. А когда я вернулась в Иванск, поняла, что не смогу здесь жить. Злые языки повесили на нашу семью ярлык «фашисты», при любой обиде злобу вымещали. Так что и освобождение радости не принесло. Да и была ли тогда в мире она — радость?

© Copyright: Багрич, 2013
Свидетельство о публикации №213091800972

Список читателей / Версия для печати / Разместить анонс / Заявить о нарушении

Другие произведения автора Багрич

Рецензии

Написать рецензию

Написать рецензию     Написать личное сообщение     Другие произведения автора Багрич

Борьба за выживание в концлагерях

= Главная = Изранет = ШОА = История = Новости = Традиции = Музей = Антисемитизм =

ЛИЧНОСТЬ ЧЕЛОВЕКА

Одним из способов сломить дух заключенного и разрушить его личную нравственную самозащиту было уничтожение его человеческой индивидуальности путем замены имени порядковым номером. Во всех лагерях заключенным присваивался номер, который различными способами обозначался спереди и сзади на арестантской одежде. Только в Освенциме и его отделениях номер татуировался на левой руке заключенного. Его необходимо было помнить, так как по номерам делалась перекличка, по ним заключенных вызывали из бараков и обращались к ним на работе.

Документальные материалы.

Наказания и селекция

    «Борьба женщин» (отрывки)     

В лагере наказание было само собой разумеющимся и естественным делом. Наказывали за любой поступок, который немцы считали проступком, вне зависимости от того, была ли провинность легкой или тяжелой. В большинстве случаев наказывали побоями, словно мы были непокорными псами, не поддающимися дрессировке. Но хуже всего было то, что нас избивали за проступки, которых мы не совершали. Одним из тяжелейших грехов была менструация. Большинство из нас были молоды. Мы были здоровы и трудоспособны и, несмотря на голод и прочие лишения, мы ежемесячно стра-дали из-за этой проблемы. Разумеется, никаких гигиеничес-ких средств нам не выдавали. Но если, не дай бог, по дороге на работу или с работы, или же на перекличке, или в любой другой ситуации немец-командир или «блицмейдл» замечали наше состояние по пятну на ноге, — нас немедленно угощали побоями. Поскольку никаких средств гигиены у нас не было, то большинству из нас не удавалось избежать наказания за этот «грех», которого мы не совершали.

Только спустя несколько месяцев, в течение которых мы терпели эти мучения, мы были избавлены от наказания побоями. Немцы добавили в похлебку какое-то снадобье, и у всех женщин одновременно прекратилась менструация. Конечно, «радость» наша была пополам с печалью: с одной стороны, нас наконец-то перестали стегать, как беговых лошадей, и мы освободились от сопутствующих менструации неудобств, особенно при отсутствии каких бы то ни было гигиенических средств, а также избавились от болезненных ощущений и страданий при исполнении тяжелой работы, особенно донимавших нас в эти дни.

С другой стороны, мы опасались за свое будущее. Это опасение носило психологи-ческий характер, тем более что оно было обоснованно. Каждая из нас уже представляла себе, что будет потом. Мы ведь продолжали надеяться, что выйдем отсюда живыми, что день освобождения, если и не близок, то все же когда-нибудь наступит. В этом отношении мы походили на ортодоксальных евреев, ежедневно ожидающих прихода мессии. Эта искра надежды тлела в душе каждой из нас, иначе, без сомнения, многие из нас покончили бы с собой. И потому мы опасались, что эти искусственные средства по прекращению менструации навсегда грозят нам бесплодием и что мы никогда уже не сможем рожать детей, взрастить новое поколение, никогда… Но ничто не помогло нашим гонителям и палачам: освободив-шись из лагерей и возвратившись к нормальной жизни, мы рожали детей, рожали много…

Это было одним из самых больших несчастий, случившихся с нами в этом проклятом месте, в котором происходило много такого, от чего волосы вставали дыбом (правда, не наши волосы — наши к тому времени уже стали собственностью вермахта и служили немецкой промышленности!). Немцы обвинили нас, со всей пресловутой немецкой серьезностью, в нанесении ущерба имуществу вермахта. Вот как это случилось. Было обнаружено, что кое-кто из женщин отрезает от подола своих длинных платьев полосы материи и мастерит себе из них лифчики и пояса. Немцы вдруг заметили, что платья не доходят до пола. Как же так? Ведь эти платья являются собственностью германской армии! Кто же осмеливается наносить вред ее имуществу? Немцы учредили военный трибунал и вынесли приговор. Нас немедленно выстроили на улице и заставили стоять по стойке смирно в течение одиннадцати часов. Лил проливной дождь. Мы промокли до мозга костей — если в наших костях оставался еще хоть какой-то мозг, — и уже считали, что настал наш конец. Вокруг, на стенах лагеря, на вышках и на дозорных постах, укрытые от дождя, стояли немцы с автоматами, нацеленными прямо на нас. И туг немцы приказали всем двенадцати женщинам, старшим по баракам, выйти вперед перед строем. Они стали перед нами, смертельно бледные, вода струилась по их телам. Немцы прочитали вынесенный приговор.

Мы стояли, качаясь, как камыш на ветру, исхлестываемые дождем.

Три года ада: история выжившего узника фашистского концлагеря

Стояли и плакали. Дождь размывал наши слезы, а ветер уносил их. Много недель после этого мы все еще ходили в мокрой одежде. Очевидно, мы были закалены условиями жизни, иначе совершенно непонятно, как это большинство из нас не погибло от воспаления легких и от туберкулеза.

Бени Вирцберг. «Долина смерти» (отрывок)

… Вдруг вновь послышались окрики эсэсовцев, на сей раз совсем близко от меня. Сердце мое остановилось. Я скорчился, как только мог, в темном углу, натянув что-то на себя. Вошли немцы. Первым делом они принялись тыкать штыками в кучи трупов. Как же я был рад в тот момент, что меня там не было! Но немцы стали шарить по углам, размахивая штыками во все стороны. Я приготовился умереть. И случилось чудо — они меня не заметили.

После того как они вышли, прошло еще немного времени, прежде чем я посмел выйти из своего убежища и вернуться в здание. В этот момент мне навстречу попался старший по блоку. Я был весь в поту, меня била дрожь. Я рассказал ему, что немцы рыскают по всему лагерю. Он посоветовал мне выйти и присоединиться к выстроившимся на площадке арестантам, иначе кто-нибудь может на меня донести и меня повесят. Он пытался утешить меня, говоря, что у меня «еще есть шанс» вернуться на работу в больничном блоке и что он, со своей стороны, сделает все возможное, чтобы меня освободили. Я поблагодарил его со слезами на глазах и выбежал наружу. Евреи со всех соседних блоков уже стояли там, дрожа не то от страха, не то от холода. В эти мгновения я не мог знать, что случилось с моим отцом, который должен был находиться на тяжелой работе за пределами лагеря.

Может быть, он сумеет спастись? Но если он вернется и узнает, что меня нет, то тогда ему наверняка больше не выдержать. Пока я раздумывал обо всем этом, был отдан приказ повер-нуться направо и идти. Что они задумали, мы не знали. Окрики, издаваемые вооруженными палачами, равно как и их лица, не предвещали ничего хорошего. Но даже и в эти минуты мы продолжали надеяться, что еще не все потеряно. В конце концов, это «селекция»… а после селекции всегда какая-то часть оставалась в живых. С другой стороны, если я сбегу отсюда, то меня рано или поздно поймают неподалеку от лагеря, и тогда меня уж точно ничего не спасет.

Мы дошли до лагерной бани. Нас ввели внутрь. Внутри уже находилось несколько сот евреев-взрослых и несколько детей. Был отдан приказ раздеться. Мы разделись и стали, держа нашу арестантскую одежду в руках. Было очень тесно. Спере-ди у входной двери находился покрытый белой скатертью стол, а возле стола стояли несколько старших по блокам. Так мы простояли в ожидании около двух часов. Наконец вошел офицер СС низкого роста, высокий чин. Он спросил о чем-то старших по блокам и эсэсовцев, стоявших рядом, после чего уселся у стола. Повернув к нам свое лицо в очках, он пристально всматривался в обнаженные тела людей, стояв-ших перед ним. Снова перекинулся какими-то словами со старшими по блокам, и те двинулись по направлению к нам. Они начали выстраивать нас в ряд для входа в душевую. Но по дороге в душевую необходимо было миновать офицера СС, стоявшего у стола. Он тем временем надел белый халат и принялся распределять людей на две стороны — направо и налево. Большинство налево. Только немногим, из тех, у кого кости не так сильно выпирали из-под кожи, было ведено встать в правом углу. Рядом со столом я заметил какое-то устройство, через которое каждый из собранных здесь людей должен был пройти. Тот, кто не достигал верхней планки устройства, — то есть был слишком низок, — также отсылался налево. Было там еще одно приспособление, и всякий, кто был настолько худ, что мог через него пролезть, тоже отправлялся на левую сторону. Передо мной стояло еще около двадцати человек.

Концлагеря фашистов, пытки. Самый страшный концлагерь фашистов

Известия № 77 от 12 мая 2005 года

"Мы знали друг друга по номерам…"

Дневник Анатолия Пилипенко, узника концлагеря

Харьковский студент-филолог Анатолий Пилипенко летом 1943-го был угнан на принудительные работы в Германию. Заподозренный в саботаже, попал в исправительно-трудовой лагерь Хаттинген, "филиал" Заксенхаузена. Если строго, предлагаемый текст-не дневник. Впрочем, вы все поймете сами…

"Я внутренне умер"

24.4.45 г. Сижу у холодной печки. Ничего не делаю. Ясная погода. Решил писать о том, что собой представляла жизнь в Германии.(…)

К-Z Lаgег Hattingen. Концентрационный лагерь в Гаттингене. Здесь я находился с осени 1944 года до прихода американских войск (7.4.45). Точных дат определить не могу: чувство времени тогда потерял в постоянном ожидании мучительной смерти.

Арест

Моросит… Сыро на дворе. Холод пронизывает до костей. Среди деревянного барака стоит печка, увешанная портянками, мокрой одеждой. Двухэтажные деревянные кровати; за печкой — стол с мисками и ложками. Кто-то храпит, кто-то стонет…

Придя с ночной смены, я уснул, сидя возле печки. Удар в спину и звериное "Aufstehen!" Вижу — гестаповец и поляк-переводчик: "Имя? Фамилия?" А затем: "Во ист дайне пистоле? (Где твой пистолет?)" Не успел рта раскрыть, последовала команда снимать брюки и ложиться на стол. Окна закрыли, включили свет и начали отсчитывать удары. Сначала — нестерпимая боль, но дальше уже ничего… тело окоченело… Потом лишился чувств. Кто-то полил водой, я очнулся.

Обыск они заканчивали. Взяли мои документы, письма, фотографии. Как пьяного, вывели на двор. Авто — "черный ворон" — уже стояло у ворот.

Концлагерь

Лагерь имел форму четырехугольника: метров 600 в длину и метров 300 в ширину. Этот четырехугольник, бока которого состояли из самих бараков, был полностью изолирован от взглядов снаружи. На одной стороне находится бюро, где допрашивают, записывают, нумеруют и пр. На противоположной стороне — уборная, умывальник, сарай с углем. Перед умывальником — дежурная будка для полицаев.

В центре двора-водохранилище, вокруг которого в 3 метра шириною проходит дорожка для бега. Это так называемый "кружок".

Допрос

Нас выстроили перед бюро. Команда снять головные уборы и стоять смирно. Два полицая подошли. Один заорал на смешанном немецко-польском на моего соседа: дескать, веселый вид, — и ударил в лицо. Другой успел избить какого-то старика. Вышел комендант со списком. В середине комнаты я увидел за столом разукрашенную секретаршу, поляка-переводчика, коменданта и высшего майстера со знаком "СД" на рукаве, с крестом на груди. Каждый держал в руке "гумму" (кусок резинового шланга, в который заправлена дробь и сделана рукоятка; удары гуммой считались "легкими": во многих случаях били чем попало — лопатой, топором. Ложем винтовки. Последовали вопросы: "Имя, фамилия? Год рождения? Специальность?" Ответил: "Студент".

-А-а-а!-и посыпались удары по голове.-Парашютист! Шпион! (…).

Настоящий "кружок"

"Раус!" ("Выходи") В дверях начали бить гуммой, приказали бежать по кругу. Двор был освещен. На каждой стороне "кружка"-несколько человек; у каждого пистолет и гумма. Сначала бежали, прижимаясь друг к другу. Но на каждом повороте несколько человек от ударов выходили из строя, нас быстро разбили по одному, по два человека. Теперь никто не мог проскочить, не получив удара по голове или в лицо.

Раздирающее "Лос!" ("Быстро!") Мы сделали несколько "кружков". Кто-то, защищаясь от удара, подставил руку. Фашист, не удержав, упустил гумму. "Виновника" остановили и били, пока не лишился чувств. (…)

Фрицы от происходящего звереют, берут палки, держаки от гаков для штопки путей (на железной дороге). После каждого удара гаком человек падал, обливаясь кровью. Я еще бежал.

На повороте увидел полицая с занесенным гаком. Он метил мне в голову. Я пригнулся, удар пришелся по плечам. Через несколько метров я упал. Удары гуммы снова привели в чувство. (…) Очутился в середине нашей колонны. Шесть человек еще "бежали". (Конечно, "бежать" в полном смысле этого слова вряд ли кто в концлагере мог вообще.) Фрицы набросились на отставших, те упали. Их начали бить ногами. (…)

За что попадали в лагерь

Большинство сидит за побег, за саботаж, за "покражу". Часто убегают военнопленные; бегут из штраф- и концлагерей. Если узнают, что бегал несколько раз, — казнят. Саботаж-это не вышел на работу, не послушал майстера, плохо работал и пр. "Покража" значит, что измученный голодом человек взял несколько штук картофеля, брюквы и т.п. Еще сидят за политику -рассказывали немцам-рабочим, как живут в Советском Союзе. Особенно их удивляли бесплатное образование и лечение. ( А сейчас? За химию с физикой в школе платить придется? За операцию врачам платить?- Авт.сайта)

(…) В 4 часа — сигнал вставать. Вынесли парашу, занесли угля. Двери всегда замыкались. Нас держали во много раз строже, чем итальянцев, которых в лагере большинство. Также были немцы-заключенные.

"Косой"

"Косой" — дежурный полицай (вахмайстер). Он действительно был косой: смотрел в одну сторону, а видел, что делается в другой. Кажется, специально подобрали с таким недостатком. Все его боялись. Особенно доставалось новичкам. Поставит, бывало, в бидоне суп возле умывальника. Новичок идет с миской. Видит, полицай смотрит в другую сторону. Голод делает свое дело: несчастный набирает миску супу. Но Косой тут как тут. Сначала изобьет гуммой, потом привяжет к столбу, где приходится стоять с полдня. Так он проделывает каждый день. Всегда бьет с улыбкой. На его дежурстве вешают чаще…

Номера

На протяжении нашего пребывания в Германии мы были лишены имени и фамилии. Фашисты не считали нас за людей. Наши спины и брюки были исписаны масляной краской, которая не отстирывалась. Я был во многих лагерях, товарищей припоминаю по лицам, знаю их номера, но не помню имен. Каждый раз вызывали, отмечали, называли лишь номер. В концлагере это было особенно важно. Ведь нам нельзя было разговаривать в строю, на работе, нельзя зайти в другую комнату. Кого освободили, кто убежал, кого избили — мы узнаем лишь по номерам. Мы знаем друг друга по номерам.

Воскресенье

Самым тяжелым днем для нас было воскресенье. Начальство пьяное и может в любое время погнать весь лагерь на "кружок". Били особенно по-зверски; без смерти никогда не обходилось.

Работа

Русский Подхалюзин, по лагерному прозвищу "Генерал" (всем доказывал, что в старое время был генералом) объяснил, как мы должны выходить на работу и как работать. Есть рабочие команды: "ОТ", "Райзбан", "Кокерай", "Электро", "Фергинтунг-5", "Ветгер" и новая команда для окопных работ "Гаттинген". Когда вахмайстер (полицай) из дежурной будки будет называть команду, вы должны слушать, ваша это команда или нет. Если он назвал команду, в которой работаете вы, сейчас же бегите и вставайте в строй по три. Кто выбежит последним, того будут бить.

На другой день в 5 часов утра под свист и крики полицаев первой выбежала моя команда "Фергинтунг-5" из 6 человек. Я бежал неуверенно, плохо разобрал название команды. От свежего воздуха закружилась голова. Ударяя гуммой каждого, вахмайстер переписал наши номера, вывел за ворота лагеря и передал начальнику цеха (…).

В цеху не было никакого подъемного крана и все тяжести переносились рабочими. Это и была наша работа. Продукция состояла из каких-то металлических пластин, которые нужно было закалить в другом цеху, после чего все это грузили в вагоны и увозили. Носили, складывали, перевозили железо с 6 часов утра, с перерывом лишь на полчаса на обед. Вечером в 6 часов отводили в лагерь. Стоило майстеру сказать, что такой-то плохо работал, и человека избивали до полусмерти.

Обед и ужин

(…) Два раза в день мы получали баланду (суп). Баланду раздавали перед полицейской будкой. Получать нужно было бегом. Суп был всегда один — из капусты или брюквы, всегда недосоленный (чтобы не так пухли). На работе по вагонам мы всегда смотрели соли. Прятали по карманам, под рубахой. Полицейские находили и страшно избивали. Носили также картофельные лушпайки, брюкву, кольраби, буряки и пр. И никакие наказания не могли удержать голодных, измученных людей.

Около 10 человек всегда дежурили в умывальнике и, рискуя жизнью, брали суп из термосов, как только полицай отойдет в сторону. С этим супом они возвращались в умывальник и меняли его на недокурки, здесь же меняли обувь и одежду, оставляли друг другу записки и пр. Так мы узнавали лагерные новости: кого выпустили, кто бежал, кого убили, повесили. Каждый день Косой кого-нибудь привязывал к столбу и обливал водой. А зима необыкновенно холодная, привязанный синел от холода, болел… Я спрашивал всех — французов, голландцев, бельгийцев, поляков, сербов. Все говорили, что лишь здесь попали в такие условия; все ненавидели фашизм.

"Говорите-сам повесился!"

Придя с работы, на соломе возле дверей я увидел новичка. Он спал. "Кто это?" — спросил. "Немец,- ответил сосед, — не шпиона ли подбросили?" "Не знаю,-проговорил из угла другой наш, больной,-но этому бедняге досталось: наверное, часа три бегал по "кружку" и избили порядочно… не похож на шпиона". Часа два спустя немец поворачивается с боку на бок. Я (Пилипенко немного знал немецкий. — Известия) прилег к нему. Он охотно, по-детски начал рассказывать: "Был на Восточном фронте. Ранен в руку (рука не работает). Потом работал на заводе вместе с русскими. Но я не могу бить людей, кричать на них. Всегда помогал русским: давал курить, хлеб. За это и попался". На вопрос, откуда он, ответил, что из Гаттингена, остались мать и сестра.

Среди ночи я проснулся. Горел свет. Слышно резкий разговор по-немецки. Хотел было подняться, но сосед придержал меня, прошептал: "Комендант!" Я понял, что все уж давно не спали, что в комнате что-то происходит. Затаив дыхание, начал прислушиваться. "Кто ты?" — допрашивал комендант новенького. "Немец". — "Нет, ты — юда". — "Не знаю, мой отец и мать — немцы". — "Признаешь себя виновным?" — "Нет". — "Я не собираюсь с тобой долго говорить. Сейчас ты будешь повешен". — "Я невиновен. Дайте возможность родственникам похоронить меня". — "Вот гвоздь. Забей его в этот столб",-игривым голосом произнес комендант, подавая молоток и наставляя пистолет.

Когда гвоздь был забит, немцу приказано было снять подтяжки и сделать из них петлю. Тот молча сделал. Прошло минут 5. Нигде никакого шороха. У каждого пронеслась мысль: что же будут делать с нами, если так открыто устроили виселицу?

Тишину нарушил грохот упавшего стула, раздался стон повешенного. Подтяжки растянулись, ноги достали до пола. Ножом ему разрезали петлю. Ослабшее тело упало на цементный пол, но человек был жив.

Свет выключен. Дверь снова заперта. Не успел я уснуть, как снова вошли комендант и полицай. Немца поставили на ноги, и начался тот же самый допрос: "Теперь повесим тебя на поясе". — "Я прошу расстрелять меня". — "О нет, мне не было такого указания".

Все было приготовлено. Полицай быстро выбил стул. Тело тяжело упало на пол: от тяжести пояс разорвался. Убийцы ушли. Спустя несколько минут вернулись. На этот раз принесли проволоку. Третий раз полетел стул, но петля не оборвалась.

Я почти не спал до подъема. Полицаи сменились. Один вошел, остановился перед повешенным.

— Говорите, кто это сделал? Чей это пояс?

Кто-то ответил, что мы спали и ничего не видели.

— Значит, сам повесился. Хорошо. Придет начальство-говорите, что ничего не знаем, кто скажет другое-погибнет.

После работы я узнал, что приходили гестаповцы, доктор, написали какой-то протокол и ушли. Затем приехали мать и сестра немца, забрали вещи, подписали тот же протокол и увезли хоронить.

расстрел товарища

В это время к нам уж доносилась канонада приближающегося фронта. Фашисты становились все более злые. Самое опасное было ночное посещение пьяных гестаповцев. Это происходит так. Внезапно среди ночи открывается дверь. С диким ревом врываются в барак — впереди обермайстер с крестом на груди, за ним разные шефы, у двери — дежурные полицаи. Обермайстер, как коршун, пронизывает каждого пьяными глазами. Выбрав жертву, ударяет ее гуммой: "Русише комиссар! Бандит! Шпион! Юда! Партизан!.." Все остальные должны подесятерить удары. И так из барака в барак, по всему лагерю.

У нас особенно выделялись своим видом два товарища: у одного длинные черные усы, другой же — лезгин с Кавказа Алим — имел черные волосы, смуглое тело. Как-то сказал: "Мы погибнем здесь". "Зачем ты это все время повторяешь?" -"Сам не знаю, душа мой волнует". Это и был наш последний разговор. Ночью Алима не стало. Пьяная группа во главе с гохмайстером ворвалась к нам ночью. "Юда!-показав на усача, крикнул гохмайстер.

— Выходи на двор!" — "Вид не похожий, герр обер, — прошептал пьяно комендант. "Ну так этот! Похожий?"-указано было на Алима. Старика с усами возвратили, Алиму велели бегать по "кружку". Прострочил автомат. У меня по телу прошла дрожь… Утром узнали, что убили еще какого-то поляка.

* * *

(…) Каждый день кажется вечностью. Как медленно бежит время! А издали посмотришь- оно пролетело, как миг…

Есть Бог на свете!

Оригинал "Дневника А.Пилипенко" хранится в Городском архиве Хаттингена. Дневник написан на оборотах производственных бланков. Конечно, мы взяли лишь фрагменты, полный вариант увидит свет в книге "Нам запретили белый свет" (издательство "РОСПЭН"); текст "Известиям" передали ее составители — историки Николай Поболь и Павел Полян.

В России "Дневник А Пилипенко" не публиковался, в Германии же он вышел — и произвел сенсацию, даже инсценировался. Возник интерес к личности автора. И выяснилось: Анатолий Назарович Пилипенко жив! Проживает в Днепропетровске.

Исследования подтвердили достоверность описываемых событий, в частности эпизода с повешением. Имя казненного-Эрих Брухштейн, 24 года, полуеврей-полунемец. Смерть действительно была оформлена как самоубийство. Всего же в Хаттингене (который не был лагерем уничтожения!) погибли 325 человек.

Ну а что палачи? Начиная со второй половины 1944 года комендантом лагеря был гестаповец Херберт Хофмайстер — он, судя по всему, и выведен в "Дневнике" как "обермайстер" или "гохмайстер". Все уцелевшие вспоминают о его звериной жестокости.

14 марта 1945 года Хофмайстер с помощниками погиб: американская бомба угодила в специально устроенное для них бомбоубежище. Больше ни одна бомба в тот день на лагерь не упала.

…Все-таки есть Бог на свете!

При перепечатывании материалов сайта активная ссылка на сайт обязательна!

Copyright © 2003-2009

Рубрики: Разное

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *