Михаил Лермонтов в школе Гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров в Санкт-Петербурге (сообщение на городском Лермонтовском празднике, посвященном 200-летию поэта, 14 июня 2014 года).

Инициатива создания знаменитой Школы Гвардейских подпрапорщиков принадлежала Великому князю Николаю Павловичу. Школа была учреждена Высочайшим приказом от 9(21) мая 1823 года императора Александра I, а 18 августа (далее все даты по ст. ст.) получила свое первое помещение — флигель измайловцев, на углу 1-й роты. В 1825 году Школа разместилась во дворце графа Ивана Чернышева, на набережной Мойки у Синего моста, где находилась до 1839 года. В 1826 году военно-учебное заведение получило новое название — Школа Гвардейских подпрапорщиков и Кавалерийских Юнкеров. Здесь и учился великий поэт в 1832–1834 годах. В 1839 году престижное место было куплено для Мариинского дворца, поэтому Школа переехала в Нарвскую часть, к Обводному каналу.

Из стен «Славной школы», переименованной в 1859 году в Николаевское училище Гвардейских юнкеров, а в 1864 году — в Николаевское кавалерийское училище, вышли блестящие выпускники: герои Кавказской войны генерал-фельдмаршал князь Александр Барятинский, пленивший Шамиля, и генерал-майор Николай Слепцов, павший в Чечне в 1851 году, министр внутренних дел и реформатор Михаил Лорис-Меликов, знаменитый путешественник Петр Семенов-Тянь-Шанский, композитор Модест Мусоргский, генерал-лейтенанты Евгений Миллер и Карл Маннергейм… Но самым знаменитым, конечно, был Михаил Лермонтов.

Должность начальника Школы в бытность в ее стенах поэта занимал генерал-майор барон Константин Шлиппенбах — праправнук того самого шведского генерала и участника Северной войны, чьи отряды били изюмцы «среди лифляндских деревень». Кавалерийский эскадрон Школы состоял из четырех отделений: двух кирасирских тяжелой кавалерии, уланского и гусарского (по штату 98 юнкеров). Эскадроном командовал Л.-гв. Кирасирского Его Величества полка полковник Алексей Стунеев, муж сестры жены Михаила Глинки.

Топографию преподавал подполковник Онисифор Петухов, русскую словесность — Василий Плаксин, известный педагог и писатель, увидевший в Лермонтове будущего поэта. Популярностью у юнкеров пользовался один из эскадронных офицеров, Л.-гв. Уланского полка штабс-ротмистр Иван Клерон — француз из Страсбурга, поступивший в 20-е годы XIX века вольноопределяющимся в Московский драгунский полк. За лихую атаку в турецкую кампанию 1828–1829 годов, совершенную на глазах императора, он был отмечен Николаем I и переведен по службе Л.-гв. в Уланский полк. Будучи выдающимся наездником, Клерон заслужил от Великого князя Михаила Павловича, опекавшего Школу, прозвище «центавр русской кавалерии» и за время службы в Школе приобрел расположение юнкеров.

В учебный курс входили следующие дисциплины: статистика и география, военное законодательство, математика, тактика, артиллерия, фортификация, топография, французский язык, нравственность, Закон Божий, немецкий язык, чистописание, глазомерная съемка, ситуационное черчение и другие. Прибавим иппологию, фехтование, верховную езду и прочие занятия, чтобы понять, какой усидчивости требовала учеба. Лермонтов был зачислен в Школу кандидатом 4 ноября 1832 года. 17 декабря предписанием № 273 заведующего Школой Гвардейских Подпрапорщиков и Кавалерийских Юнкеров генерал-лейтенанта Александра Нейдгарда Л.-гв. вольноопределяющегося унтер-офицера Гусарского полка Лермонтова переименовал в юнкера. Барон Шлиппенбах сообщил об этом событии в приказе по Школе на следующий день, приказав взыскать с Лермонтова и переименованных вместе с ним двух других юношей за «употребленную при рассмотрении из документов вместо гербовой простую бумагу» с каждого за лист по 2 рубля.

Попал поэт во 2-й взвод, затем до конца училищной истории в 1924 году называвшийся Лермонтовским. Юнкер Лермонтов пользовался популярностью среди однокашников, однако обладал специфическим качеством постоянно иронизировать над недостатками других при помощи колких острот и едких насмешек. И лишь выведя жертву из терпения, как писал позднее один из его приятелей, «успокаивался и оставлял ее в покое». Он был ловок, физически силен и вместе с юнкером Карачинским уплатил немало денег за испорченные шомпола, которые оба шалуна, на потеху окружающим, завязывали узлами. Однажды Шлиппенбах, заставший их за подобным занятием, крайне поразился увиденному, посадив двух хулиганов на сутки под арест.

Поэт великолепно дрался на эспадронах и рапирах, отлично танцевал, любил словесность и историю, но оставался очень слаб по строевым занятиям. Юнкер Лермонтов хорошо играл на рояле и на скрипке, душевно исполнял романсы, недурно рисовал, особенно ему удавались бытовые зарисовки из жизни Школы. Легкость, с которой Лермонтов держался в седле, сыграла с ним злую шутку. В первые дни пребывания в Школе в конце ноября 1832 года он сел в манеже на плохо объезженную лошадь, которая начала вертеться и беситься около других, стоявших здесь же лошадей. Одна из них ударила наездника в правую ногу ниже колена, «разбив ее до кости», в результате чего Лермонтов болел более двух месяцев.

Однокашники называли Лермонтова «душой в удовольствиях, кутежах, похождениях и беседах». К числу близких друзей Лермонтова из кавалерийских юнкеров относились Василий Вонлярлярский, братья Михаил и Николай Мартыновы. Популярностью в юнкерской среде пользовалась лермонтовская эпиграмма «на обеды»:

Всякий день одно и то же
Мясо под хреном
Тем же манером!

Все знали строки, навеянные одной симпатичной и представительной в силу пышности форм гувернанткой, за которой ухаживали юнкер князь Шаховской и штабс-ротмистр Клерон. Адресовалась эпиграмма Шаховскому:

О, как мила Твоя богиня
За ней волочится француз,
У ней лицо, как дыня,
Зато …, как арбуз.

Лермонтову приписывают сочинение юнкерской ночной игры «Нумидийский эскадрон», в которую «играли» сам поэт, а также юнкера Вонлярлярский, граф Тизенгаузен, братья Александр и Андрей Череновы и Энгельгардт. Глубокой ночью один юнкер садился на другого, беря в руки стакан воды, и закутывая себя и «коня» простыней. Затем «эскадрон» окружал койку избранной жертвы и, внезапно сорвав со спящего одеяло, выливал на него воду, после чего галопом покидал «поле боя». Своеобразное впечатление производила игра «гусар» — наполненная нюхательным табаком свернутая бумажка вставлялась в нос спящему юнкеру, который, еще не проснувшись, начинал от души чихать. Особенно от забав лермонтовской компании страдали юнкера-кавалергарды Нарышкин и Уваров, долгое время воспитывавшиеся за границей и плохо говорившие по-русски. Лермонтов ввиду некоторой сутулости имел в Школе прозвище Маешка (от франц.

“Маёшка”, или проделки юнкера Лермонтова

M-r Mayeux) — в честь горбатого уродца, героя одного популярного французского романа.

Поэтические опыты Лермонтова в стенах Школы оказались настолько специфичны, что в петербургском свете отцы, мужья и старшие братья категорически запрещали своим дочерям, женам и сестрам брать в руки что-либо рукописное, принадлежавшее Лермонтова. В начале 1834 года Лермонтов стал одним из инициаторов издания рукописного юнкерского журнала «Школьная Заря», выходившего по средам (вышли 6 или 7 номеров). Поэт для журнала рисовал карикатуры, писал стихи и поэмы, а Николай Мартынов — прозу. Однокашник Александр Меринский вспоминал:

«Зимой, в начале 1834 года, кто-то из нас предложил издавать в школе журнал, конечно, рукописный. Журнал должен был выходить один раз в неделю, по средам; в продолжение семи дней накоплялись статьи. Кто писал и хотел помещать сочинения, тот клал рукопись в назначенный для того ящик одного из столиков, находившихся при кроватях в наших каморах. Желавший мог оставаться неизвестным. По средам вынимались из ящика статьи и сшивались, составляя довольно толстую тетрадь, которая вечером в тот же день, при сборе всех нас, громко прочитывалась. При этом смех и шутки не умолкали. Таких нумеров журнала набралось несколько. Не знаю, что с ними сталось, но в них много было помещено стихотворений Лермонтова, правда, большей частью не совсем скромных и не подлежащих печати».

В юнкерский период Лермонтов написал нескромную поэму «Уланша», а также еще несколько произведений, включая откровенно скабрезные «Праздник в Петергофе» и «Гошпиталь». Героем «Гошпиталя» стал князь Барятинский, чьи романтические приключения стали притчей во языцех. Сюжет поэмы «Гошпиталь» заключался в следующем. В петергофском госпитале на антресолях жила одна древняя старушка, смотрительница, там же жил и крепкий мужичок, ямщик. И была у них молодая прелестная служанка. Как-то князь Б. (Барятинский) поспорил с приятелем на шесть бутылок шампанского, что ночью завладеет молодой служанкой. Но в темноте перепутал служанку с бабулей за что оказался побит ямщиком. Зато его приятель весело провел время с той самой служанкой, да еще и отбил нападение ямщика с дубиной.

Поэма с нецензурными словами вызвала гомерический хохот. В Школе, конечно, Барятинский отшутился, но возненавидел Лермонтова на всю оставшуюся жизнь. Еще бы немного — и никто бы в России не услышал про Мартынова. Своему приятелю Петру Тизенгаузену, склонному к гомосексуальным связям, Лермонтову написал такое «дружеское» стихотворение про «круглую жопку», что тот запомнил его на всю жизнь и навсегда вошел в историю литературы. Однако «Юнкерская молитва» оказалась более-менее пристойной и юнкера Николаевского кавалерийского училища с удовольствием ее учили наизусть:

Царю небесный!
Спаси меня
От куртки тесной,
Как от огня.
От маршировки
Меня избавь,
В парадировк
Меня не ставь.
Пускай в манеже
Алехин глас
Как можно реже
Тревожит нас.
Еще моленье
Прошу принять —
В то воскресенье
Дай разрешенье
Мне опоздать.
Я, царь всевышний,
Хорош уж тем,
Что просьбой лишней
Не надоем.

Однако, вероятно, правы те критики, которые полагают, что путь к «Герою нашего времени» лежал у автора через фривольные литературные опыты «Славной Школы».

22 ноября 1834 года Высочайшим приказом «по кавалерии о производстве по экзамену» Лермонтов был произведен Л.-гв. в корнеты в Гусарский полк и покинул стены Школы, получив 1 августа 1835 года официальный патент о производстве.

Культ Лермонтова сохранялся в школьных стенах до самого конца истории училища. К 1914 году, в «курилке» — в новом училищном здании на Ново-Петергофском проспекте, где поэт отроду не бывал — сохранялась и охранялась так называемая «Лермонтовская черта»: линия, проведенная шпорой юнкером старшего курса («благородным корнетом»), которую юнкер младшего курса («сугубый зверь») не имел права переступать. Все, включая преподавателей, знали, что черту провел сам Лермонтов. Горе грозило тому, кто посмел бы в этом усомниться. И о том, как чтили юнкера «Славной Школы» память своего знаменитого однокашника, последует отдельный рассказ.

Идет наш пестрый эскадрон
Шумящей, пьяною толпою;
Повес усталых клонит сон;
Уж поздно; темной синевою
Покрылось небо… день угас;
Повесы ропщут: "Мать их в ж…пу,
Стервец, пожалуй, эдак нас
Прогонит через всю Европу!"
– "Ужель Ижорки не видать!.." —
"Ты, братец, придавил мне ногу;
Да вправо!" – "Вот поднял тревогу!" —
– "Дай трубку". – "Тише – е… их мать".
Но вот Ижорка, слава богу,
Пора раскланяться с конем.
Как должно, вышел на дорогу
Улан с завернутым значком.
Он по квартирам важно, чинно
Повел начальников с собой,
Хоть, признаюся, запах винной
Изобличал его порой…
Но без вина что жизнь улана?
Его душа на дне стакана,
И кто два раза в день не пьян,
Тот, извините!

Школа гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнке­ров. Лермонтов 1832-1834 годы

– не улан.
Скажу вам имя квартирьера:
То был Лафа, буян лихой,
С чьей молодецкой головой
Ни доппель-кюмель, ни мадера,
И даже шумное аи
Ни разу сладить не могли;
Его коричневая кожа
Была в сияющих угрях,
И, словом, все: походка, рожа —
На сердце наводили страх.
Надвинув шапку на затылок,
Идет он… Все гремит на нем,
Как дюжина пустых бутылок,
Толкаясь в ящике большом.
Шумя, как бес, он в избу входит,
Шинель скользя валится с плеч,
Глазами вкруг он косо водит,
И мнит, что видит сотню свеч;
Всего одна в избе лучина!
Треща пред ним, горит она;
Но что за дивная картина
Ее лучом озарена!
Сквозь дым волшебный, дым табашный,
Блистают лица юнкеров;
Их речи пьяны, взоры страшны!
Кто в сбруе весь, кто без штанов,
Пируют – в их кругу туманном
Дубовый стол и ковш на нем,
И пунш в ушате деревянном
Пылает синим огоньком.
"Народ! – сказал Лафа рыгая: —
Что тут сидеть! За мной ступай —
Я поведу вас в двери рая!..
Вот уж красавица! лихая!
П…зда – хоть ложкою хлебай!
Всем будет места… только, други,
Нам должно очередь завесть!..
Пред Богом все равны…
Но, братцы, надо знать и честь…
Прошу без шума и без драки!
Сначала маленьких пошлем;
Пускай потыкают собаки…
А мы же грозные е…аки
Во всякий час свое возьмем!"
– "Идем же!.." – разъярясь, как звери,
Повесы загремели вдруг,
Вскочили, ринулись, и с двери
Слетел как раз железный крюк.
Держись, отважная красотка,
Ужасны молодцы мои,
Когда ядреная чесотка
Вдруг нападает на х…и!..
Они в пылу самозабвенья
Ни слез, ни слабого моленья,
Ни тяжких стонов не поймут;
Они накинутся толпою,
М…нду до ж…пы раздерут
И ядовитой м…лофьею
Младые ляжки обольют!
Увы, в пунцовом сарафане,
Надев передник белый свой,
В амбар пустой уж ты заране
Пришла под сенью мглы ночной…
Неверной, трепетной рукой
Ты стелешь гибельное ложе!
Простите, счастливые дни…
Вот голоса, стук, гам – они…
Земля дрожит… идут… о боже!
Но скоро страх ее исчез…
Заколыхались жарки груди…
Закрой глаза, творец небес!
Зажмите уши, добры люди!
Когда ж меж серых облаков
Явилось раннее светило,
Струи залива озарило
И кровли бедные домов
Живым лучом позолотило,
Раздался крик… "Вставай скорей!"
И сбор пробили барабаны,
И полусонные уланы,
Зевая, сели на коней…
Мирзу не шпорит Разин смелый,
Князь Нос, сопя, к седлу прилег,
Никто рукою онемелой
Его не ловит за курок…
Идут и видят… из амбара
Выходит женщина: бледна,
Гадка, скверна, как Божья кара,
Истощена, изъе…ана;
Глаза померкнувшие впали,
В багровых пятнах лик и грудь,
Обвисла ж…па, страх взглянуть!
Ужель Танюша? – Полно, та ли?
Один Лафа ее узнал,
И, дерзко тишину наруша,
С поднятой дланью он сказал:
"Мир праху твоему, Танюша!"

…………………………………………
…………………………………………
…………………………………………

С тех пор промчалось много дней,
Но справедливое преданье
Навеки сохранило ей
Уланши громкое названье!

ШКО́ЛА ГВАРДЕ́ЙСКИХ ПОДПРА́ПОРЩИКОВ И КАВАЛЕРИ́ЙСКИХ ЮНКЕРО́В (Школа юнкеров) была учреждена в Петербурге 9 мая 1823 приказом Александра I для обучения молодых дворян, к-рые поступали в гвардию из ун-тов или частных пансионов, не имея воен. образования и подготовки . С 1825 Школа размещалась на набережной р. Мойки у Синего моста, в здании, построенном в 60-х гг. 18 в. арх. Ж.-Б. Валлен Деламотом. Воен. ведомством здание это было переделано для Школы как снаружи, так и изнутри.

Л. успешно выдержал вступит. экзамены 4 ноября 1832. Приказ о зачислении его кандидатом датирован 10 ноября . Командиром Школы был в это время К. А. Шлиппенбах; непосредств. начальником Л. по эскадрону — А. С. Стунеев. Помимо изучения воен. дисциплин (артиллерия, воен. устав, тактика, топография, фортификация и др.), выездов на лагерные учения в окрестности Петергофа в летние месяцы и участия в осенних маневрах близ Красного Села, воспитанники изучали также математику, историю (рус. и зап.-европ.), словесность, географию, судопроизводство, франц. язык. Сохранились учебные тетради по ряду предметов. Записи в нек-рых из них сделаны рукою Л., напр., «Лекции из военного слова» (по теории словесности, к-рую читал В. Т. Плаксин), где часть вторая — автограф Л. По свидетельству товарищей, Л. особенно интересовал этот предмет.

Среди преподавателей, чьи лекции должны были оставить след в сознании Л., следует назвать также Е. И. Веселовского, читавшего курс судопроизводства. Часть его лекций («История российского законодательства») сохранилась в конспективных записях Л., где обращает на себя внимание обилие сведений, связанных с крепостным правом (его возникновение, особенности и пр.). Там же краткая запись: «Вольность Новгорода». О Новгороде и древних новгородцах Л. слышал и на лекциях по рус. истории П. И. Вознесенского, автора специального труда на эту тему. Для Л., написавшего поэму «Последний сын вольности», стих. «Приветствую тебя, воинственных славян» и «Новгород», эти лекции представляли несомненный интерес.

Франц. язык преподавал в Школе Я. О. Борде, имевший обыкновение читать на занятиях вслух по-французски комедии Мольера и др. драматургов. Борде любил обсуждать с воспитанниками политич. новости. Можно предположить, что личность этого педагога вспоминалась Л., когда он создавал образ одного из героев «Сашки» — гувернера-француза (поэма была начата, очевидно, в годы, близкие ко времени пребывания Л. в Школе). Общение с педагогами на лекциях и уроках, внеклассные встречи с ними способствовали расширению знаний, полученных Л. в Пансионе и Моск. ун-те.

Аристократич. молодежь, преобладавшая в Школе, свободное время обычно проводила в светских развлечениях и кутежах. Среда, окружавшая поэта в Школе, в целом была далека от интеллектуальных запросов Л., хотя он и отдал дань ее настроениям в т. н. юнкерских поэмах: «Петергофский праздник», «Уланша», «Гошпиталь». Пребывание поэта в Школе в течение «двух страшных годов» (VI, 428, 717) отразилось на его творч. продуктивности. Л. писал меньше, тайком от начальства, урывками, по вечерам, уединившись в одном из самых отдаленных классов. В таких условиях продолжал он работать над пятой ред. поэмы «Демон» и романом «Вадим». Тогда же написаны «Хаджи Абрек» и ряд др. поэм, стих. «Юнкерская молитва», «На серебряные шпоры», «В рядах стояли безмолвной толпой» и, вероятно, закончен начатый еще в Москве «Измаил-Бей». По-прежнему Л. любил рисовать. Изображал он чаще всего «кавказские виды и черкесов, скакавших по горам» (А. М. Меринский).

Школа гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров

Рисовал не только по вечерам, в одиночестве, но часто и во время занятий, делая наброски из жизни Школы, портреты, карикатуры на преподавателей (Стунеев, В. И. Кнорринг и др.) и юнкеров (В. А. Вонлярлярский, Н. И. Поливанов, Л. Н. Хомутов). Среди товарищей Л. были любители лит-ры, ценившие дарование поэта и гордившиеся им. Нек-рые из них сохранили рукописи Л. (Меринский), тетради с его рисунками (Н. Н. Манвелов).

22 ноября 1834 Л. был выпущен из Школы корнетом в л.-гв. Гусарский полк . Довольно основательно изучив как военные, так и общеобразоват. дисциплины, он был разносторонне подготовлен и обладал достаточно широким общим и воен. кругозором. В нем сложились черты воен. человека. Не случайно он писал в 1832 М. А. Лопухиной, что «если будет война», то он будет «везде впереди» (VI, 419, 707). В то же время ему, конечно, докучали маршировки и парады, всевозможные ограничения свободы, связанные с воен. дисциплиной.

В 1839 Школу перевели в новое здание, отстроенное в расположении Измайловского полка. В 1859 Школа была переименована в Николаевское уч-ще гвард. юнкеров, а в 1864 преобразована в Николаевское кавалерийское уч-ще. Память о Л. жила среди воспитанников, и в 1881 начальник училища А. А. Бильдерлинг приступил к организации первого в России Лермонтовского музея. В 1883 музей открылся. Позднее, накануне столетия со дня рождения Л., перед зданием училища (ныне Лермонтовский пр., 54) 1 окт. 1913 состоялась закладка памятника поэту. Памятник, изображающий поэта в воен. мундире, был сооружен Б. М. Микешиным в 1914 и торжественно открыт лишь 9 мая 1916. В кон. 1917 все коллекции Лермонт. музея поступили в Пушкинский дом АН (ныне Ин-т рус. лит-ры АН СССР).

Лит.:Потто (1); Висковатый, с. 167—91; Анненков И. В., Воспоминания…, «Наша старина», 1917, № 3, с. 17—53; Михайлова А. (1), с. 58—63; Пахомов (2), с. 76, 78, 168, 189, 190, 192, 212—13; Пахомов (3), с. 100—101, 105, 154—85, 192; Описание ИРЛИ, с. 78—84, 105, 107—109, 121, 149—59, 191—93; Мануйлов (9), с. 45—78; Миклашевский, в кн.: Воспоминания; Анненкова, там же; Меринский, там же; Манвелов, там же; Назарова (4); Клейбер Б., «Два страшных года» Л., «Scando-Slavica», т. 4, Copenhagen, 1958, с. 43—58; его же, «Два страшных года» Лермонтова, в кн.: IV Международный съезд славистов. Материалы дискуссии, т. 1, М., 1962, с. 308—09 (критич. отзыв У. Фохта см. там же, с. 335—36).

Л. Н. Назарова.

Эротическая поэма Лермонтова, написана во время учебы в Школе гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров (1832-1834).


Школа юнкеров

Поэма была написана для рукописного журнала «Школьная заря», историю возникновения которого рассказал соученик Лермонтова по школе юнкеров Александр Меринский в своих воспоминаниях о Лермонтове:
«Зимой, в начале 1834 года, кто-то из нас предложил издавать в школе журнал, конечно, рукописный. Все согласились, и вот как это было. Журнал должен был выходить один раз в неделю, по средам; в продолжение семи дней накоплялись статьи. Кто писал и хотел помещать свои сочинения, тот клал рукопись в назначенный для того ящик одного из столиков, находившихся при кроватях в наших каморах.

Николаевское кавалерийское училище

Желавший мог оставаться неизвестным. По средам вынимались из ящика статьи и сшивались, составляя довольно толстую тетрадь, которая вечером в тот же день, при сборе всех нас, громко прочитывалась. При этом смех и шутки не умолкали. Таких нумеров журнала набралось несколько. Не знаю, что с ними сталось, но в них много было помещено стихотворений Лермонтова, правда, большей частью, не совсем скромных и не подлежащих печати, как например: «Уланша», «Праздник в Петергофе» и другие».

В тексте копии поэмы «Уланша», было сделано нескольо примечаний:
к стиху 26(Лафа) — «Н. И. Поливанов»
к стиху 106(Разин) — «Александров»
к стиху 107(князь Нос) — «Шаховской»
а также имелась подпись — «Гр. Диарбекир».


Поливанов Николай Иванович

Н. И. Поливанов — приятель и сослуживец Лермонтова по школе юнкеров, послужил прототипом Лафы в данной поэме, а также в поэме «Гошпиталь».

Павел Александров 2-й, прозванный в школе Стенькой Разиным, был выпущен в 1833 году в лейб-гвардии уланский полк.

Иосиф Шаховской (князь) был выпущен из школы в 1834 году в лейб-гвардии уланский полк. О нем вспоминает соученик по юнкерской школе и автор воспоминаний о Лермонтове А. Меринский: «У нас был юнкер князь Шаховской, отличный товарищ; его все любили, но он имел слабость сердиться, когда товарищи трунили над ним. Он имел пребольшой нос, который шалуны-юнкера находили похожим на ружейный курок. Шаховской этот получил прозвище «курка» и «князя-носа». В стихотворении «Уланша» Лермонтов о нем говорит:

Князь-нос, сопя, к седлу прилег —
Никто рукою онемелой
Его не ловит за курок.

«Уланша» была любимым стихотворением юнкеров; вероятно, и теперь, в нынешней школе, заветная тетрадка тайком переходит из рук в руки. Надо сказать, что юнкерский эскадрон, в котором мы находились, был разделен на четыре отделения: два тяжелой кавалерии, то-есть кирасирские, и два легкой — уланское и гусарское. Уланское отделение, в котором состоял и я, было самое шумное и самое шаловливое. Этих-то улан Лермонтов воспел, описав их ночлег в деревне Ижорке, близ Стрельны, при переходе их из Петербурга в Петергофский лагерь».

Рубрики: Разное

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *