«О СОПРОТИВЛЕНИИ ЗЛУ СИЛОЙ» – произведение И.А.Ильина, вышедшее на русском языке в Берлине в 1925. Последнее издание: Собр. соч., т. 5. М., 1995 (здесь же полемика вокруг книги). Книга посвящена проблеме активного противостояния злу и возможности нравственно и духовно оправданных средств сопротивления злу. Проблему сопротивления злу Ильин рассматривает как одну из трагических проблем нравственно-религиозного опыта человека на пути его духовного развития. Основной вопрос книги: может ли человек, стремящийся к нравственному совершенству, бороться со злом силой и мечом? Может ли человек, верящий в Бога и принимающий бремя жизни и свое место в мире, не бороться со злом силой?

Почти половина книги посвящена критике учения Л.Н.Толстого, в котором, по мнению Ильина, лежали идейные основы победного шествия революции в России. Ильин критиковал Толстого за примиренчество и попустительство злу, считал его духовный опыт ограниченным рассудочной моральностью. Философия непротивления, по мнению Ильина, коренилась в неправильном понимании Толстым природы зла и роли страданий: он отождествлял страдание и зло и, отвергая путь страдания, отвергал и цель страдания – духовное восхождение. Указывая вслед за Вл.Соловьевым на недостаточность духовно-душевных способов борьбы со злом, Ильин настаивал на том, что не всякая сила – зла и не всякое применение силы есть злодейство. Исследуя волевое воздействие на других и насилие, считал, что по отношению к насилию «заставление» является более широким понятием, родовым. Насилие – это заставление, проистекающее из злой души и направленное на зло. Самым острым вопросом книги и полемики вокруг нее стал вопрос о допустимости смертной казни. Ильин подверг всестороннему анализу саму ситуацию физического пресечения, доказывая, что акт физического пресечения не становится актом насилия ни по целям, которые в нем преследуются, ни по способу воздействия на другого. Необходимость внешнего сопротивления злу возникает только при условии, что все остальные способы оказались бессильны. При этом недопустимость убийства Ильин, естественно, относил к числу нравственных аксиом. Ильин исходил из того, что нравственное совершенствование не является главной целью человеческой жизни. Исполнение воли Божьей может потребовать от человека принятия духовного компромисса, выражающегося в решении отступить от пути нравственного совершенствования, чтобы остановить злую волю в ее злых поступках. Сопротивляющийся злу, т.о., должен быть готов принять ответственность, вину за свой поступок или даже поплатиться собственной жизнью.

Полемика вокруг идей Ильина возникла еще до выхода в свет книга и продолжалась до 1950-х гг. В ней приняли участие видные русские философы, ученые, критики, публицисты. Но, как отметил наиболее известный исследователь творчества Ильина Н.П.Полторацкий, с самого начала полемика пошла по политической линии. Вследствие этого в основной своей части она «не дотягивала» до уровня книги, которая ее вызвала. С критикой Ильина выступили З.Н.Гиппиус, Н.П.Вакар, И.П.Демидов, Е.Д.Кускова, Л.М.Добронравов, Д.С.Пасманник, Е.М.Кольцов, В.Чернов, Н.А.Бердяев, Ю.Айхенвальд и др. В поддержку идей Ильина высказались В.Даватц, митрополит Антоний, архиепископ Анастасий Иерусалимский, В.Арденский, П.Петропавлов, П.Б.Струве, А.Д.Билимович, Э.К.Кейхель и др. В полемику были вовлечены также В.В.Зеньковский, Н.О.Лосский.

Е.В.Демидова

НЕПРОТИВЛЕНИЕ ЗЛУ – нравственное требование, непосредственно выраженное в Христовой заповеди «Не противься злому» (Мф. 5:39) и сформировавшееся в процессе перехода от талиона к золотому правилу нравственности. В Нагорной проповеди оно и сформулировано в прямой оппозиции талиону; в ней заповедуются непротивление злу в собственном смысле слова, безграничная щедрость и великодушие (Мф. 5:40–41); ею опосредованы заповеди любви, прощения, любви к врагам и др. Как таковая заповедь непротивления злу содержательно сочетается с провозглашаемым блаженством изгоняемых за правду и поносимых за веру (Мф. 5:10–11). Утверждаемая в Евангелии заповедь непротивления злу представляет собой один из вариантов этого требования (или принципа), различные версии которого отражают указанное нормативное движение в нравственном развитии человечества.

В иудейскую традицию идея непротивления злу входит в период после вавилонского пленения в виде требования благоволения врагам (Пр. 24:19, 21). Однако доброе отношение к врагу мыслится лишь как средство поборения его: благородством и добрыми поступками враг унижается; возмездие же остается в руках Бога, и оно оказывается тем более неотвратимым, чем последовательнее человек сам от него воздерживается. У злодея нет будущности (Пр. 25:20), благоволя врагу, человек усугубляет его вину и заслуживает вознаграждения Господа: «Ибо делая сие, ты собираешь горящие угли на голову его, и Господь воздаст тебе» (Пр. 25:22). Даже если принять комментарий Феофана Затворника к аналогичному тексту апостола Павла (Рим. 12:20), показывающий, что т.о. указывается не на косвенное вреждение – посредством Бога,– а на раскаяние, вызываемое у злодея добрым отношением, и тем самым добром воспитывается добро,– используемая метафора («горящие угли на голову его») вполне соответствует духу талиона с его мотивами угрозы, возмездия и безусловной враждебности к врагу. Этот же стандарт отношения предполагается и у ветхозаветного Бога: «С милостивыми Ты поступаешь милостиво…, а с лукавым – по лукавству его; ибо Ты людей угнетенных спасаешь, а очи надменные – унижаешь» (Пс. 17:26–28).

Близкую точку зрения проводит платоновский Сократ: не следует, вопреки мнению большинства, отвечать несправедливостью на несправедливость, поскольку несправедливость никогда недопустима (Критон 49bс), но не следует потому, что за несправедливость строже всего спросят в Аиде; иными словами, мотив деяния оказывается себялюбивым. Что же касается отношения к врагам, то, по Сократу, всеми силами стремясь искупить собственное преступление или преступление близких, следует, наоборот, утаивать преступления врагов, дабы сполна воздалось им после смерти (Горгий 481а, 525а). Ни о каком благоволении как таковом к врагу не идет речи, но подспудно задается стандарт таких отношений, которые практически утверждают принцип личного и непосредственного непротивления злу.

На основе этого формируется убеждение в необходимости бескорыстного непротивления злодейству и справедливости к врагу. Уже в шумерских текстах встречается утверждение о необходимости благоволения к злодею, при этом доброе отношение к человеку, совершающему злодеяние, рассматривается как средство приобщения злодея к добру. Точно такой же смысл добродеяния недобрым указывается в даосизме: добрым отношением к злодею воспитывается добродетель («Дао де цзин», 49). Позиция Конфуция в этом плане была другой: на вопрос «Правильно ли отвечать добром на зло?» он указывал, что добром отвечают на добро, – на зло же отвечают справедливостью («Лунь Юй», 14,34); такой ответ мог предполагать непротивление злу, но не непременно. В римском стоицизме, в частности у Сенеки, высказывается идея, вполне созвучная золотому правилу: инициативным отношением к другому задается стандарт человеческих отношений вообще.

В целом аналогичны и наставления апостола Павла (Рим. 12:17–18). Хотя у него и прорывается ветхозаветное понимание («дайте место гневу Божию…», благоволя врагу, «ты соберешь ему на голову горящие уголья» – Рим. 12:19, 20), главным оказывается другое: «Не будь побежден злом, но побеждай зло добром» (Рим. 12:21; ср. 1 Фес. 5:15). В последующей богословской и философской мысли в этом русле неоднократно высказывались аргументы относительно того, что ответным злом умножается зло, а ненависть увеличивается взаимной ненавистью.

Заповедь непротивления злу может быть существенно уточнена дополнением в той формулировке, которая встречается у Павла: «Не противьтесь злу силой». Речь не идет о том, чтобы попустительствовать злу, не противясь ему; противиться следует не с помощью силы (т.е. ответного зла), а с помощью добра и любви. Л.Н.Толстой настолько был уверен в очевидности именно такой трактовки заповеди непротивления злу, что приписывал ее евангельскому Христу (см. Толстовство).

М. Вебер в очерке «Политика как призвание и профессия» настаивал на том, что заповедь «Не противостоять злу насилием» невозможна для политика. И.А.Ильин в книге «О сопротивлении злу силой» в полемике с Толстым утверждал приоритетность принципа безусловного противостояния злу по отношению к принципу ненасилия.

Литература:

1. Балу А. Учение о христианском непротивлении злу насилием. М., 1908;

2. Толстой Л.Н. В чем моя вера? . – Полн. собр. соч. в 90 т., т. 23, М., 1928–1958;

3. Ильин И.А. О сопротивлении злу силой. – Собр. соч. в 10 т., т. 5. М., 1995, с. 31–221.

Р.Г.Апресян

Чтобы принять формулу о «сопротивлении злу силою», нужно преодолеть некоторое этическое и методологическое затруднение. Этическое, потому что противоположный призыв к «непротивлению злу насилием», прозвучавший более 2,5 тысячи лет назад из уст Будды 1 и превратившийся в устойчивую парадигму всех мировых религий, давно уже стал мечтой человечества об идеале высокой нравственности. Методологическое, поскольку философы, как правило, пытаются обнаружить предельные основания добра и толерантности, но почти никогда не гипостазируют зло и насилие.

Может быть, здесь сказывается боязнь увидеть действительность такой, какая она есть на самом деле? Может быть, что-то другое, но, во всяком случае, существует несколько веских причин, почему философы избегают говорить о зле и насилии как самостоятельных сущностях человеческого бытия. Это происходит потому что, во-первых, сложилось представление о том, что понятие зла вообще находится за пределами норм, определяющих человеческое общежитие. Ведь соединяет людей в сообщество — традиция и мораль. А мораль — это всегда должное в сознании и поведении людей. Ее главной категорией является добро как совокупность положительно оцениваемых классом, обществом или отдельными людьми нравственных действий, принципов и норм поведения, а также условий жизни, способствующих развитию личности. В этом смысле зло не может быть основанием человеческого общежития — оно вне морали. Зло — это такая этическая категория, которая обозначает отрицательные явления в общественной и личной жизни человека, составляющие предмет нравственного осуждения и порицания 2.

Во-вторых, зло часто не имеет общезначимых признаков и фиксируемых границ. Поэт И. Губерман пишет:

«Добро со злом природой смешаны,
Как тьма ночей со светом дней» 3.

Точно так же, как в переходах от света к тьме есть масса полутонов, добро и зло часто включают в себя несовместимые характеристики. Более того, то, что представляется добром для одних людей, оказывается злом для других.

В-третьих, гипостазируя зло и делая его специальным объектом исследования, мы невольно привлекаем к нему внимание, раскрываем механизмы его реализации и господства, а тем самым «научаем» злу и делаем его желанным для некоторых людей, объятых жаждой власти 4.

Вот почему о зле мы должны говорить только в паре с добром, всегда противопоставляя их как отрицательную и положительную ценности. При этом необходимо иметь в виду, что добро и зло принадлежит к числу тех предельных категорий, которые не могут быть определены через род и видовые признаки. «Поэтому, — пишет Н.О. Лосский, — разграничение добра и зла производится на основе непосредственного усмотрения: «это — есть добро”, «то — есть зло”» 5. Мы называем добром все, что возвышает человека, а злом — что принижает его, разрушает его как личность.

В понятиях добра и зла человеку раскрывается противоречивость его существования. Наличие противоречий любых форм бытия само по себе не является ни злом, ни благом для человека. Злом оказывается такое их развитие, которое вызывает разрушительные последствия для существования отдельного человека (его души, тела, среды обитания), либо человечества в целом 6. По общему мнению, зло может быть физическим, социальным и моральным 7. Физическим, когда человеческие судьбы и связи рушатся под воздействием стихийных сил природы. Например, в результате губительных землетрясений, тайфунов и цунами, уносящих тысячи жизней, эпидемий, опустошающих целые города и страны и т. д. Надо, однако, иметь в виду, что здесь зло не является ни первичным, ни самостоятельным. Оно существует не в первозданной сущности природного бытия или, тем более, как свободный акт воли природной стихии, а как результат их воздействия на жизнь и судьбу людей. Оно, как правило, следствие деструктивных процессов природы.

Зло может быть социальным, если внешний и внутренний мир человека разрушается под влиянием социальных процессов, действующих столь же неумолимо, как объективные законы природы. Таковы, к примеру, кризисы и инфляция, расовые и межнациональные столкновения, войны и социальные конфликты. В этом случае деструкции общественного бытия уже являются злом сами по себе. Но против человека иногда оборачиваются и те культурные продукты, которые созданы людьми для их господства над внешними обстоятельствами, то есть во благо человека. Правда, и здесь зло — явление вторичное, зависимое, осуществляемое путем неправильного использования сил, которые сами по себе злом не являются или даже суть добро. Таковы рост промышленности, урбанизация, прогресс общества в целом и т. д.

Главный вид зла — это моральное зло, то есть то зло, которое коренится в человеческой субъективности и его индивидуальной свободе. «Это такое употребление специфических личностных способностей (прежде всего, сознания и воли), которое направлено на разрушение человека и очеловеченного мира. В феномене морального зла происходит самоуничтожение человеческого в человеке, дегуманизация людей» 8. Так определяет моральное зло современный российский философ А.П. Скрипник, посвятивший свою докторскую диссертацию исследованию темы — «Моральное зло как проблема истории этики и культуры» (1990).

Моральное зло — одна из имманентных сторон человеческого бытия. Оно не существует в природных процессах, но глубоко вмонтировано в социальную среду, так как нравственность (а значит, добро и зло) ни пространственно, ни хронологически не отделена ни от культуры вообще, ни от экономической, политической и идеологической жизни общества. Массовый аморализм, пишет А.П. Скрипник, порождается тем, что различные противоречия общественного развития достигают стадии антагонизма: экономическое сотрудничество осуществляется через безжалостную эксплуатацию, политическое управление — через прямой диктат и полное бесправие, социальный статус человека теряет всякую связь с его деятельностью и способностями, а официальная идеология — с духовными исканиями народа. Такого рода противоречия образуют объективную детерминанту морального зла, конкретное же содержание определяется субъективным отношением человека к противоположным сторонам и к самой нравственности, но оно всегда выражается либо в жесткой привязанности к какой-либо одной из крайностей, либо в метаниях от одной крайности к другой 9. Абсолютная полнота бытия доступна лишь добру 10.

Приведенная типология позволяет квалифицировать «вызовы современности», наполнившие весь ХХ век мировыми войнами, экономическими и экологическими катастрофами, расовыми и национальными столкновениями, как природную и социальную среду, объективирующую физическое, социальное и моральное зло.

Можно ли преодолеть зло? Если можно, то как?

В русской философии сложилась традиция неоднозначного ответа на этот вопрос. В лице Л.Н. Толстого она дала миру необычайно яркую и художественно убедительную защиту идеи непротивления злу насилием, а значит и преодоления зла. «Ибо, — и эти слова приписываются Будде, — никогда в этом мире ненависть не прекращается ненавистью, но отсутствием ненависти прекращается она. Вот извечная дхамма» 11.

В нашу задачу сейчас не входят обоснование принципов ненасилия или разъяснение взглядов по этому вопросу величайшего русского писателя Л.Н. Толстого. Скажем лишь, что идея ненасилия стала для него не только ключом к пониманию христианства, но и причиной отвержения исторического православия, а также стержнем собственной веры, опирающейся на «всю мудрость мира». «Не думаю, — писал Л.Н. Толстой, — что Галилей был более убежден в несомненности открытой им истины, чем убежден я, несмотря на всеобщее отрицание ее, в несомненности открытой не мной и не одним Христом, но всеми величайшими мудрецами мира истины о том, что зло побеждается не злом, а только добром» 12.

Но в русской философии дано также опровержение этой идеи и обоснование применения силы в борьбе со злом. Об этом писал В.И. Соловьев в своем удивительном по философской глубине поэтическом произведении «Три разговора». Об этом же говорили и представители русского консерватизма (например, К.П. Победоносцев), отстаивая идею государственности, идею единой и неделимой России. Но более всего, с детальным анализом проблемы и точными формулировками, изложение этого вопроса дал И.А. Ильин, выпустивший в 1925 г. в Берлине книгу под названием «О сопротивлении злу силою».

Обоснование данной точки зрения И.А. Ильин начинает с указания на то, что нельзя всякое «заставление» называть «насилием», потому что уже в этом слове заключается отрицательная оценка. И.А. Ильин, конечно, прав, когда ассоциирует насилие с понятием зла. По определению А.А. Гусейнова, насилие означает «узурпацию свободной воли», а свободная воля есть (нравственно) разумное в человеке и в то же время «субстанция» морали. Насилие, таким образом, «не может быть вписано в пространство разума и морали» 13. Оно находится, как и зло, вне нравственности. Однако даже если насилие мы назовем «заставлением», это все равно будет «узарпацией свободной воли» человека, принуждением его поступать в соответствии с чужими намерениями. Но «заставление» может быть «пасторским», и в этом случае оно не будет сопровождаться разрушением личности. Именно этот, последний аспект «заставления», допускающий «свободную волю», является, по мнению И.А. Ильина, достаточным, чтобы дистанцироваться от насилия. И.А. Ильин пишет, что термином «насилие» следует обозначать только произвольное, необоснованное заставление, исходящее из злой души или направляющее на зло 14. И.А. Ильин понимает, что «заставление» и насилие весьма близки между собой. Поэтому всегда возможны ошибки. Чтобы предотвратить непоправимые последствия ошибки или злой страсти, человек, стремящийся к добру, обязан поискать прежде всего духовно-душевные средства, чтобы победить зло добром. Но когда таких средств нет, единственным критерием становится субъективное разграничение добра и зла, и человек обязан прибегнуть к психическому или физическому принуждению, чтобы остановить зло. «Прав тот, кто оттолкнет от пропасти зазевавшегося путника; кто вырвет пузырек с ядом у ожесточившегося самоубийцы; кто вовремя ударит по руке прицеливающегося революционера; кто в последнюю минуту собьет с ног поджигателя; кто выгонит из храма кощунствующих бесстыдников; кто бросится с оружием на толпу солдат, насилующих девочку; кто свяжет невменяемого и укротит одержимого злодея» 15.

Можно ли такие насильственные действия назвать злом? Напротив, это будет деянием, препятствующее объективизации зла. «Будет ли это попранием духовного начала в человеке, — продолжает И.А. Ильин? — Нет, но волевым утверждением его в себе и волевым призывом к нему в другом, обнаруживающем свою несостоятельность… Будет ли это изменою Божьему делу на земле? Нет, но верным и самоотверженным служением ему» 16.

Таков общий смысл сопротивления злу силою. И все же цель не может оправдать средства. Поэтому, исследуя проблему о допустимости принуждения, И.А. Ильин высказывает ряд точных замечаний по поводу его ограничения. Он утверждает, что принуждение обретает смысл лишь только в том случае, если дано подлинное зло. Не подобие его, не тень, не призрак, не внешние «бедствия» и «страдания» — пишет И.А. Ильин. Налицо должна быть «злая человеческая воля, изливающаяся во внешнем деянии», и когда она проявляется как «духовно слепая злоба, ожесточенная, агрессивная, безбожная, бесстыдная, духовно растлевающая и перед средствами не останавливающаяся» 17.

Комментируя эти высказывания И.А. Ильина, Н.О. Лосский писал, что возможность положений, неизбежно ведущих к противоречию между «благой целью» и несовершенством средств (тому, что И.А. Ильин называл «нравственной трагедией» человека), представляет собой лишь «драматизм положения», поскольку мы, люди, обладаем лишь несовершенными силами нашего земного бытия, и поэтому других средств, кроме неправедных, у нас нет. Человек сам виноват в существовании того зла, которое приходится преодолевать грубыми средствами 18.

Такова позиция в отношении проблемы «сопротивления злу силою», утвердившаяся в русской религиозной философии в начале ХХ века. Однако реакция на книгу И.А. Ильина была отнюдь не однозначной. Она сама и последовавшие за тем его выступления на эту тему в Берлине, Праге, Париже, других городах Европы, были с восторгом приняты всей белогвардейской эмиграцией. Для нее, разгромленной в ходе Гражданской войны, они стали нравственным оправданием прошлого ожесточения, знаменем дальнейшей борьбы против Советской власти. Другое отношение к этой идее продемонстрировала интеллигентная общественность. Более того, «русская зарубежная публицистика, — отмечал в 1931 г. И.А. Ильин, — …подняла на…книгу целое гонение. Из города в город нашего рассеяния — из Праги в Париж, из Парижа в Берлин и Ригу, и даже в Иерусалим — люди списывались, сговаривались и выступали устно и печатно против моей работы и против меня лично. Бердяев, Зеньковский, Гиппиус, Чернов, Степун, Демидов, Милюков, Айхенвальд — и еще анонимы и псевдонимы — пытались изобразить меня кровожадным погромщиком, софистом насилия, неслыханным гордецом, Торквемадою. Госпожа Гиппиус договорилась до того, что я помешанный, помешательсво которого вот-вот будет констатировано врачами; другой публицист договорился до того, что я по-карамазовски сладострастно сюсюкаю при виде крови» 19.

Причины оппозиции И.А. Ильину, конечно, были разные. Кто-то не мог отступить от евангелических догм, кто-то не считал большевизм абсолютным злом и был склонен к примирению. Н.А. Бердяев, например, полагал, что русский коммунизм — явление закономерное: его истоки и смысл заключены в русской религиозной стихии и склонности русского человека к анархии.

Сам И.А. Ильин считал, что, кроме психологических мотивов неприятия самой идеи с позиции ортодоксального христианства, главными оставались непонимание и политические мотивы его современников, «потрясенных, ослепленных и перепуганных русским крушением» 20.

Советская критика И.А. Ильина была еще более «политичной». Почти сразу же после издания его книги известный советский фельетонист Михаил Кольцов опубликовал 19 июня 1925 г. заметку в газете «Правда», в которой злорадно солидализировался с теми, кто критиковал И.А. Ильина за «отступление» от евангельских заповедей. Одновременно он увидел за этим «новейшей марки патентованное православие, с оправданием еврейских погромов, гражданской войны и белого террора» 21.

Откликнулся на произведение И.А. Ильина и «буревестник русской революции» М. Горький, который в то время находился за границей. В письме к Федину от 17 сентября 1925 г. он сообщал, что «проф<ессор> Ильин сочинил «Религию мести», опираясь на Евангелие». Позднее в письме М.М. Пришвину от 15 мая 1927 г. он развернул эту мысль следующим образом: «…профессор Ильин пишет, опираясь на канонические евангелия, отцов церкви, богословов и свой собственный гниловатый, но острый разум, сочиняет Евангелие мести, в коем доказывается, что убивать людей — нельзя, если они не коммунисты» 22.

Другими свидетельствами о «критике» работы И.А. Ильина в советской публицистике, а тем более в философской литературе мы не располагаем. Сказались, вероятно, условия жизни советского человека, формирующие его в этот период. Сталинское тоталитарное государство давило и уничтожало всякое инакомыслие, воспитывая в массах населения не христианские принципы любви и милосердия, а нетерпимость и злобу к так называемым «врагам народа». Лозунгом жизни стало название статьи М. Горького (1930 г.) «Если враг не сдается — его уничтожают». В такой атмосфере не могли произрастать зерна ненасилия. Ильинская формула о «сопротивлении злу силою» без ссылки на автора стала аксиоматичной и не требовала никаких доказательств.

Но разоблачение «культа личности» И.В. Сталина и последующий затем относительно долгий период стабильности и гражданского мира, а затем и окончание «холодной» войны — все это породило иллюзию о возможности ненасильственного мира. Вновь вспыхнул интерес к творчеству Л.Н. Толстого и М. Ганди. Появилась огромная группа стран, которые стали именовать себя «неприсоединившимися» и в основу своей политики положили принципы ненасилия. В теории и практике резко усилился интерес к идеям, составляющим многовековую традицию поисков условий и механизма мирного, ненасильственного разрешения конфликтом между людьми.

А затем произошла социальная катастрофа под названием «перестройка». Была разрушена великая страна, разорваны связи единого народно-хозяйственного комплекса. Началось мародерство государственной собственности. Ужасы кровавых межнациональных конфликтов перешагнули все мыслимые рамки человеческих отношений. Люди оказались беспомощными перед силами, заинтересованными в обострении ситуации и углублении самых различных конфликтов — экономических, социальных, политических и идеологических. Насилие стало повседневностью. Разгул преступности на фоне ухудшающейся экономической ситуации, безработица и инфляция, острейшие столкновения внутри бывшего единого Советского Союза — все это не оставляет места для размышлений о ненасильственной практике социальной жизни. Одновременно происходит нарастание глобальных проблем, которые достались новому веку от прошлого столетия. Появились и новые угрозы, самой страшной из которых стал «мировой терроризм». После 11 сентября в США и событий в Беслане говорить о ненасильственном мире — верх легкомыслия. Зло может и должно быть истреблено. А истребить его может только сила. Таковы доводы «от чувства». Но имеются доводы и «от разума». Наиболее важные из них следующие.

  1. Все события ХХ века, изменившие мир, совершались при доминирующем воздействии политики, а политика всегда связана с насилием. Как отмечает Б.Г. Капустин, «Насилие — не акциденция, но часть самой субстанции категории «политика”» 23.
  2. «Мировой терроризм» — это абсолютное зло, он порожден не конфликтом цивилизаций, как считал С.П. Хантингтон, а проведением агрессивной политики в отношении другой цивилизации. Это — война, а война — это всегда продолжение политики, но только иными, вооруженными средствами. Остановить агрессию (таков печальный опыт человечества) может только сила.
  3. Непременным условием борьбы со злом силою, по мнению И.А. Ильина, является «наличность верного восприятия зла, восприятия, не приходящего в его приятие и одобрение» 24. Теперь мы увидели реальное зло и унесли в себе, говоря словами того же автора, «дьявольские ожоги»: восприняли, но не приняли зла, обнаружили в своем духовном опыте его природу и приобрели право судить его 25.

А как же быть с мечтой человечества о ненасильственном мире? Думается, что эта проблема не снимается. Можно увидеть «свет в конце туннеля», если осознать глубинные основания политики, понять, что она, как говорил М. Дюверже, является не только «конфликтом, борьбой, в которой те, кто обладают властью, обеспечивают себе контроль над обществом и получение благ», но и «попытку осуществить правление порядка и справедливости» 26. Если жить по законам порядка и справедливости, насилию подвергаются не законопослушные граждане, а те, кто нарушает закон, кто ставит себя вне его. Вот тогда обретает силу морального долга и находит юридическое обоснование «сопротивление злу силою».

Примечания

УДК 930.1

А.Н. ФЕДЯЕВ

СОЦИАЛЬНО-ФИЛОСОФСКИЕ ИДЕИ НЕПРОТИВЛЕНИЯ ЗЛУ НАСИЛИЕМ

Ключевые слова: Л.Н. Толстой, М.К. Ганди, М.Л. Кинг, принципы ненасилия, непротивление, доктрина ахимсы.

Подвергнуты сравнительному анализу взгляды трех великих идеологов концепции ненасильственного сопротивления, которые во многом получили мировоззренческое оформление в ХХв., а именно:

Льва Николаевича Толстого, Махатмы К. Ганди и Мартина Лютера Кинга. В этой триаде Л.Н. Толстой предстает основоположником идей ненасильственного сопротивления. Ганди развил идеи непротивления злу насилием на основе философских позиций индуизма и принципов ахимсы и сделал их действенным оружием в борьбе индийского народа за независимость. М.Л. Кинг завершил работу, начатую его предшественниками, и не только довел разработку положений концепции непротивления злу насилием до логического конца, но и применил их на практике, добиваясь равенства для «цветного» населения Соединенных Штатов.

A.N. FEDYAEV

SOCIAL-PHILOSOPHICAL IDEAS OF NONRESISTANCE TO EVIL BY FORCE

Key words: L.N. Tolstoy, M.K Gandhi, M.L. King, principles of non-violence, nonresistance, doctrine of ahimsa.

Идеи непротивления злу насилием возникают в глубокой древности на уровне таких религиозных систем, как индуизм, буддизм и конфуцианство. Позднее идеи ненасилия получили развитие в раннем христианстве, в котором насилию и различного рода гонениям противопоставляются рассуждения о любви к ближнему и самопожертвовании. Эти идеи продолжали существовать даже в тяжелейших условиях Средневековья, а затем и в эпоху Реформации, где благодаря различного рода религиозным сектам (например, квакерам) предстали в достаточно законченной форме.

Но наиболее полное выражение идеи непротивления злу насилием получили в трудах Льва Николаевича Толстого, Махатмы Ганди и Мартина Лютера Кинга. Именно эти выдающиеся мыслители бросили вызов миру, погрузившемуся в бездну войн, расовых и религиозных конфликтов, зла и жестокости.

Основные идеи непротивления злу насилием были заложены великим русским писателем и мыслителем Л.Н. Толстым, которого впоследствии дополнили и развили М. Ганди и М.Л. Кинг.

Исходя из основного противоречия эпохи между военным положением народов и нравственными правилами христианства и гуманизма, т.е. между политикой и моралью, альтернативные ненасильственные идеи Л.Н. Толстого служили призывом к борьбе со злом ненасильственными средствами.

Призыв «к отречению от насилия всех людей» понимался им как серия акций гражданского неповиновения. Воинская повинность рассматривалась Толстым как последняя степень насилия, как «камень замка в своде, который держит стены, и извлечение которого рушит все здание». Именно Лев Николаевич Толстой выдвинул и обосновал концепцию отказа от воинской службы как главного метода борьбы против войн, насилия и государства-агрессора.

Согласно взглядам Л.Н. Толстого, учение Христа представляется наиболее точным воплощением закона жизни человека, так как является самым полным из всех других духовно-религиозных учений. Так, Толстой пишет: «… учение Христа есть самое высшее учение; а самое высшее оно потому, что метафизика и этика учения Христа до такой степени неразрывно связаны и определяются одна другою, что отделить одну от другой нельзя, не лишив все учение его смысла» .

Но церковь разделяет метафизику и этику в учении Христа, что лишает учение всякого смысла. Попытки толкования Евангелий, поиск в них скрытого смысла привело к потере смысла истинного, не противоречащего разуму.

Л.Н. Толстой не раз подчеркивал, что, считая Христа Богом, люди часто ищут какое-то скрытое значение в его словах. Но слова его не имеют скрытого смысла, ибо обращены к сердцу и разуму каждого человека вне зависимости от его интеллектуальных возможностей. Заповедь Христа о непротивлении злу насилием следует рассматривать не как приказ, извне налагающийся на человека и требующий от него бездумной внешней покорности, но как разумный закон самой жизни, по которому человек должен духовно совершенствоваться, преодолевая самого себя, преодолевая ограниченность своей «животной личности». Нравственному закону можно следовать только добровольно, осознавая истинно благое воздействие его на свою душу.

Следовательно, не заповеди являются как бы следствием жизни, но сама жизнь, сам человек возможны благодаря закону, выраженному, в частности, в форме заповедей Христа. Л.Н. Толстой пишет: «Разум мы знаем вернее и, прежде всего, так что все, что мы знаем в мире, мы знаем только потому, что это познаваемое нами сходится с законами этого разума, несомненно, известными нам. Мы знаем, и нам нельзя не знать разума. Нельзя, потому что разум это тот закон, по которому должны жить неизбежно разумные существа, люди. Разум для человека — тот закон, по которому совершается его жизнь, такой же закон, как и тот закон для животного, по которому оно питается и плодится» .

При таком понимании закон любви и закон непротивления злу насилием есть не просто заповеди Христа, но и выражение сущности самого христианского жизнепонимания. По Толстому, наиболее важной частью заповеди является первая, где речь идет о любви к Богу. Дело в том, что любовь к ближнему сама по себе не имеет смысла, но только человек, любящий Бога, может по-настоящему любить ближнего, так как Бог любит всех людей.

Антиподом закона любви является насилие, суть которого заключена в том, что некоторые люди считают, что имеют право творить насилие над другими людьми.

Насилие следует понимать как результат искажения, ослабевания любви. Появляется насилие в связи с тем, что человек, любя в своих интересах кого-то конкретно, автоматически не любит всех тех, кто в какой-либо форме препятствует благу его «любимого», а значит, эгоистичному благу его самого, что не несет человеку ничего кроме страданий, уныния и потери жизненных ориентиров.

Насилие возникает из собственно человеческих заблуждений о своем совершенстве, которое позволяет разграничивать хороших и плохих, людей богоугодных и неугодных, определять, достоин тот или иной человек жить или нет. Л.Н. Толстой определяет насилие как физическое принуждение к чему-либо, иными словами, насилие — это узурпация воли человека, подчинение его воли своей.

Л.Н. Толстой предлагает использовать для борьбы со злом ненасилие, которое направлено не на зло в человеке, а на добро. Обращаясь к совести человека, ненасилие тем самым пытается устранить не только внешние, эм-

пирические проявления зла, но и, прежде всего, их внутренний источник, который коренится в заблуждении человека.

Таким образом, идеи Л.Н. Толстого о непротивлении злу насилием являются глубоко продуманной и прочувствованной жизненной позицией, воплотившейся не только в произведениях писателя, но и в его поступках. Вполне следует согласиться с утверждением, что ненасилие Л.Н. Толстого больше, чем философская система, религиозная концепция, этическая программа или какая-либо иная локальная доктрина. Скорее это жизнеучение.

Идеи Л.Н. Толстого оказали значительное влияние на Мохандаса Карам-чанда Ганди, известного как Махатма Ганди, одного из руководителей и идеологов национально-освободительного движения Индии. Взгляды Л.Н. Толстого о непротивлении злу насилием, непримиримость к угнетению и мучительные поиски выхода из состояния угнетенности буквально потрясли Ганди. Позднее сам Махатма писал, что «Россия в лице Толстого дала мне учителя, который предоставил теоретическую основу моего ненасилия» .

Центральной в учении Ганди стала доктрина ахимсы. Слово это вошло в неиндийские языки именно благодаря учению Махатмы, хотя и существует в Индии с глубокой древности, означая ненасилие, непричинение вреда. Не вдаваясь в подробности, стоит сказать, что ахимса связана с одним из неортодоксальных учений древности — джайнизмом, ну и, конечно, занимает одно из важнейших мест в основной религиозной системе Индии — индуизме. В индуизме ахимса считается высшим законом человеческого существования и включает в себя как непричинение вреда не только живой, но и неживой природе ни словом, ни делом, ни даже мыслью, так и активную любовь ко всем созданиям, и выполнение определенных обязательств по отношению не только ко всем живым, но и по отношению к предкам и потомкам.

Но если в индуизме доктрина ахимсы определяла в основном поведение отдельных людей, то в учении Ганди она предстала методом массовых политических действий. Ганди удалось успешно соединить традиционные представления его соотечественников с целями, задачами и методами национально-освободительного движения.

Стоит сказать, что привнесение морально-этических норм в область политики было отнюдь не изобретением Ганди. В Индии были и другие мыслители, видевшие свою задачу именно в этом. Следует отметить имена таких общественных деятелей Индии, как Б.Г. Тилак, А. Гхош и др. Заслуга Ганди состоит в том, что он посвятил «морализации» политики всю свою жизнь. Махатма жил и действовал по совести, реагировал на конкретные обстоятельства и отнюдь не стремился создать законченное учение. Именно поэтому он часто говорил своим сторонникам: «Моя жизнь и есть мое учение» .

Являясь непревзойденным практиком применения идей непротивления злу насилием, Махатма своими действиями нередко ставил в тупик не только противников, но и ближайших последователей. Как отмечает исследователь Р.В. Рыбаков: «Ганди был слишком живым человеком, чтобы быть втиснутым в рамки той или иной догмы, часто непоследовательным и противоречивым, за что ему нередко доставалось от исследователей и сторонних наблюдателей» .

iНе можете найти то, что вам нужно? Попробуйте сервис подбора литературы.

Ганди не был обделен вниманием журналистов и исследователей. Как при жизни, так и после трагической гибели о нем много писали, только в библиотеке музея Махатмы Ганди в Дели хранится более 30 тысяч монографий, посвященных этому «апостолу мира», как его часто называют. Но чтобы лучше понять учение Ганди, следует в первую очередь обратиться не к книгам о

нем или написанным им, но к его жизни, делам и поступкам, в которых и раскрывается суть его учения.

Впервые идеи ненасильственного сопротивления Ганди выдвигает во время своего пребывания в Южной Африке, где он столкнулся с откровенным расизмом белых по отношению к «цветному» населению, а затем и у себя на родине, в Индии.

Нередко встречается утверждение, что ненасилие — выбор слабых. Ганди же постоянно подчеркивал, что ненасилие не имеет ничего общего со слабостью и трусостью: «Человек, который столкнулся с опасностью, ведет себя подобно мыши, справедливо именуется трусом. Он лелеет ненасилие и ненависть в своем сердце, и убил бы врага, если бы не получил вреда при этом. Он чужд ненасилию». Ганди не приемлет трусости: «Каков бы не был результат, во мне всегда идет сознательная борьба за целенаправленное и непрерывное следование закону ненасилия. Такая борьба делает человека сильным для дальнейшей борьбы. Ненасилие — это оружие сильных. У слабых это с легкостью может быть лицемерием» .

Ганди удалось перенести принципы ахимсы, этого морально-этического кодекса поведения человека, с повседневного на более высокий уровень в обстановку политического движения. Насилию над другими он противопоставил готовность испытать насилие над собой, и не только моральное, но и физическое. Основной задачей своей деятельности Ганди видел не только и не столько освобождение Индии от колониальной зависимости, сколько духовное раскрепощение каждого индийца и глобальное переустройство общества на основе идей ненасилия.

При этом требования Ганди к стране или обществу в целом, по сути дела, ничем не отличались от требований к отдельным личностям. Ненасилие было для него той основой, на которой могло строиться и совершенствование человека, и совершенствование общества, и совершенствование всего мира.

Идеи ненасильственного мира вытекали для Ганди из представлений о космическом порядке, в котором человек, общество и космос есть одно целое. С этой точки зрения борьба за мир во вселенной начинается с самосовершенствования человека. Мир в таком случае представляется не просто как отсутствие ненависти или столкновений, но и как конструктивное сотрудничество, основанное на любви, уважении и равноправии.

Если Лев Николаевич Толстой был теоретиком, идейным вдохновителем учения о непротивлении злу насилием, Махатма Ганди — непревзойденным практиком применения акций ненасильственного сопротивления, умелым дипломатом и борцом с несправедливостью, то Мартин Лютер Кинг умело сочетал в себе качества лидера в борьбе за права человека, организатора акций гражданского неповиновения, с одной стороны, и с другой — автора многих трудов по ненасильственному сопротивлению, теоретика, благодаря деятельности которого идеи непротивления злу насилием предстали в своем полном виде и стали реальным оружием в борьбе с несправедливостью, злом и ненавистью.

Интеллектуальным поиском способа устранения сегрегации и экономической несправедливости М.Л. Кинг занялся еще в колледже Мурхауз, где впервые прочитал «Очерки по социальному неповиновению» Торо. Как позже писал сам Кинг: «Очарованный его идеей отказа от сотрудничества с этой несправедливой системой, я был настолько потрясен, что несколько раз перечитал эту работу. Это был мой первый духовный контакт с теорией ненасильственного сопротивления» .

В теологической семинарии Крозера Мартин Лютер познакомился с работой Уолтера Раушенбаха «Христианство и социальный кризис», знакомство с ней утвердило уверенность Кинга в том, что церковь и религия, заботясь о душах людей, не имеют морального права не затрагивать экономические и социальные проблемы общества.

Кинг был знаком с социальными и этическими учениями великих философов, начиная с Платона и Аристотеля и заканчивая Руссо, Гоббсом и Локком. Пытаясь найти истину, Кинг обратился к изучению трудов Маркса и Ленина, чтение которых убедило Мартина Лютера в том, что «истину нельзя обнаружить ни в марксизме, ни в традиционном капитализме. И там, и там заключена лишь ее часть» .

Присутствуя на лекции доктора М. Джонсона, президента Хоувордского университета, Кинг впервые услышал об учении Ганди. Изучая труды Махатмы Ганди, Кинг был совершенно покорен его кампаниями ненасильственного сопротивления. Как говорил сам Мартин Лютер: «До чтения Ганди я пришел к выводу, что мораль Иисуса является эффективной только для личных отношений… там же, где был конфликт между расовыми группами или нациями, был необходим другой, более реалистичный подход. После прочтения Ганди, я осознал, что полностью ошибался» .

Знакомство с творчеством Рейнхольда Нибура оказало конструктивное влияние на мышление Кинга. Как писал сам Кинг: «После прочтения Нибура.я стал принимать пацифистскую позицию не как безгрешную, а как меньшее зло при сопутствующих обстоятельствах» .

Вся совокупность идей и позиций величайших мыслителей и философов человечества предстала у Кинга в образе позитивной социальной философии, где ненасильственное сопротивление становиться одной из основ и сильнейшим оружием в борьбе с угнетением и жестокостью.

Окончательную обработку его взгляды на борьбу с насилием ненасильственным путем получили в уличных акциях протеста и манифестациях, где Кинг зачастую выступал не просто как участник, но как лидер негритянского населения США. В 1960-е годы, используя в качестве базы для ненасильственной борьбы союз церковных организаций за гражданские права под названием «Конференция руководства христиан юга», Мартин Лютер Кинг провел ряд кампаний за гражданские права, целью которых было устранение сегрегации на транспорте, в театрах, кино, ресторанах и т.д.

Именно участие и организация практических мероприятий по ненасильственному сопротивлению, принятие непротивления злу насилием как одной из основных установок своей деятельности дали Мартину Лютеру Кингу возможность до конца осмыслить тактику ненасильственной борьбы. Итогом этого осмысления стало выделение доктором Кингом основных принципов концепции ненасилия, суть которых может быть сформулирована следующим образом:

1. Политика ненасилия это не путь трусов. Это путь сильных людей. Это не путь бездейственной пассивности. Это не пассивное непротивление злу, это активное, но ненасильственное сопротивление злу.

2. Цель заключается не в том, чтобы уничтожить противника, победить его или унизить, а в том, чтобы завоевать его любовь и понимание.

3. Действия должны быть направлены против самих сил зла, а не против конкретных людей, которые выступают его носителями. Ненасилие борется со злом, а не с тем, кто стал его жертвой.

4. Готовность принять страдания, не рассчитывая на возмездие, готовность принимать удары и не отвечать ударом на удар. Незаслуженные страдания являются искуплением.

5. Политика ненасилия исключает не только всякое внешнее физическое насилие, но и внутреннее насилие над духом человека. Сторонники ненасилия не только отказываются убивать своего противника, они отказываются и его ненавидеть.

6. Мировой порядок находится на стороне справедливости .

Литература и источники

1. Ганди М.К. Моя вера в ненасилие / М.К. Ганди // — http://www.philosophy.ru/ !1Ьгагу/уоргоз/37.Мт! — 08.02.2009.

2. ГандиМ.К. Моя жизнь / М.К. Ганди // — http://book-read.ru/libbook_106850.html -08.02.2009

4. Кокоулин Е. Махатма Ганди: пророк или провокатор? / Е. Кокоулин // -http://1k.com.ua/109/details/9/1 — 13.02.2009.

7. Толстой Л.Н. О жизни / Л.Н. Толстой // — http://psylib.org.ua/books/tolst03/txt10.htm -19.01.2009.

iНе можете найти то, что вам нужно? Попробуйте сервис подбора литературы.

8. Толстой Л.Н. Учение Христа, изложенное для детей / Л.Н. Толстой // -http://fileland.ru/downfile.html — 19.01.2009.

ФЕДЯЕВ АЛЕКСАНДР НИКОЛАЕВИЧ — аспирант кафедры философии и политологии, Марийский государственный университет, Россия, Йошкар-Ола (lasurs@rambler.ru).

Подозревая, что труд Ильина «О сопротивлении злу силой» как-то связан с концепцией «непротивления злу насилием», я не ожидала, что это будет настолько несамостоятельное произведение. Действительно, первая часть книги целиком и полностью посвящена обсиранию Льва Толстого. После прочтения публицистики старины Льва меня и саму посещали мысли «Неужели такое так легко съели»? Сплошное лебезение и уворачивание от темы в графоманском экстазе. И вот имеем прекрасно и емко высказанный обсир этой романтической пошлости ума. С ораторской точки зрения помещение такого материала в начале книги должно было расположить к Ильину тех, кто так же, как и я, негодовал по поводу малодушия Льва Николаевича. Только вот Иван Александрович, так же, как и человек, идея которого вдохновила его вступить в философскую полемику, обращается к настолько же отошедшим от православной духовности людям, погрязшим в веяниях мира. Только Толстой еще жил в мире романтизации демократических идей, а Ильин — уже в мире их воплощения. Так что обсирание Толстого и теория морального гедонизма останется лучшим, что я прочла в этой книге — справедливо уравновешивающим толстовскую чушь и апофатически мотивирующим на самосовершенствование.

По ту сторону Толстого начинается сомнительная дичь педагогически-патриотической тематики. И Ильин почти что переубедил меня насчет воспитания человека (которое я анафематствую со всеми ересями и их еретиками). Он говорит о том, что надо стремиться к лучшему, которое непременно восходит к горнему миру, ставит в пример монашество, цитирует Евангелие. Он напоминает о том, что такое зло и как выглядит аскетический подвиг противостояния ему. Как важно понуждение к добру и отвергание злых помыслов в самом их прилоге. И все это до того момента, пока зло не переходит из духовной сферы в мир материальный, где Ильин начинает лебезить не хуже Толстого. Начинается-то всё с того, что нужно бы противостоять преступлению с самого начала его совершения: удержать руку насильника или развести спорящих, как бы до драки не дошло, — но заканчивается оправданием наказания. Об этом автор не решается сказать до самого конца книги и всё менее умело морочит голову читателю.

В критике к книге я отметила, что Зеньковский и Бердяев напоминают о том, что Ильин написал свой труд в поддержание белого движения, противостоящего безбожным большевикам, и что он точно так же ошибается с христианской точки зрения, считая, что грешник достоин наказания в этом мире. У Бердяева я прочла свое же впечатление о цитате, касающейся любви, в которой за практикой понуждения к добру следует физическая расправа, если человек оказывается безвольнее, чем следует на пути духовного роста: «Мне редко приходилось читать строки более отвратительные.» И он тоже замечает, что слишком уж злодеи у Ильина злодейские, а добряки — Ангельские. На протяжении чтения меня не отпускали воспоминания о «Парижских тайнах» Эжена Сю , где точно так же воспевалась честь и превосходство правых, которым за счет их воспитанности и духовности дано вразумлять грешников и карать безумствующих во грехе. Правые (и политически тоже) непременно по рождению принадлежат к царственным семействам. И, если художественному тексту можно простить слишком уж картинные образы, доведенные до театрального утрирования, то в произведении, явно относящемся к миру сему такое неприемлемо.

Бердяев отмечает, что Ильин пренебрег в своей битве добра и зла душой человека. Но я, рассчитывая прочесть материал, относящийся к христианской философии, с самого начала обнаружила куда больше богословских ошибок, чем отсутствие у человека души при наличии его личной духовности. Поначалу думала, что метафорические отступления не повлияют на текст, но, оказалось, что огрехи духовного видения подводят и видение мирское, а сказанное в предположительном сравнении далее уже не является допущением ума, а становится частью мироустройства по Ильину. Первое, что меня задело, — это указание на две человеческих природы — материальную и духовную — в контексте того, что, будь человек только духовным существом, на него можно было бы воздействовать только психологическими методами, а будь сугубо плотским — только физическими методами. В приложении к добру и злу это выражение не имеет никакого смысла, потому что плотские существа чужды духовной жизни, а значит моральных ориентиров, в свою очередь существа духовные не способны к раскаянию и скоро утверждаются на своем пути. Именно из-за такого положения дел человека волнуют вопросы духовного совершенствования, и он пластичен в изменениях ума и тела, а вот духи разделились на вечно злобствующих бесов и утвердившихся в добре Ангелов. Далее у Ильина последует следующая из предыдущей фантазии ошибка: цитируя моменты, где ангелы карают порочных людей по Божественному указанию, Ильин переносит подобное право на людей, которые всего лишь встали на праведный путь. Он уже забыл, что каждый человек до самой смерти способен оступиться и упасть в бездну зла. И наоборот.

«видение сложности и целесообразности жизнеотношений бывает необходима для физического сопротивления злу»

, — заявляет Ильин. Но с чего он взял, что человек способен видеть полную картину взаимоотношений других людей, чтобы начинать физически воздействовать на ситуацию? И со своей душой мало кто справляется, но влезть в чужую — доброе дело, когда ты ознакомлен с православным катехизисом (программой партии или иным набором должностных инструкций). Твёрдость, строгость, требовательность должны быть направлены на себя, а в отношении ближнего православный христианин обязан проявлять снисходительность, хоть и сообщать о том, что объективно плохо. У Ильина этим правилом можно пренебречь, если ты считаешь себя на стороне белых и пушистых, а главное — духовно развитых в контексте христианства. Только вот по-настоящему православный человек помнит евангельское указание быть меньшим всех, быть рабом, исполняющим долг и не ждать награды на земле, не строя в этой жизни идеальных обществ и аналогов Небесного Царства.

Всего несколько страниц назад Ильин осуждал сентиментальных моралистов во главе с Толстым в том, что, выбрав правый путь, они решили ничего не делать, кроме воздыханий и переживаний о грешном мире и творящемся в нем зле, а сам предлагает с тем же добродетельным пафосом выйти в этот самый мир и начать исправлять его остановкой насильников и наказанием безбожников — это часть воспитания и построения благодетельного общества в рамках государства, чьи представители наравне с обычными людьми призваны следить за порядком на всех уровнях бытия. Напоминает левую китайскую культурную революцию не меньше политики ультраправых, которые уже начинают расцветать в Европе во время жизни Ильина. Но и здесь все идет от первоначальной богословской ошибки: Ильин возвел христианскую добродетель, христианскую мысль, охристианенное искусство и, особенно, христианскую государственность на вершину духовной лестницы. Любое дело, направленное к Богу, у него ведет к совершенствованию человека и мира вокруг него. Эта величайшая ошибка не преодолена до сих пор и все глубже укореняется в религиозных патриотах всех стран. Духовная иерархия вовсе не влита в иерархии мирские, Бог не стоит на одной лестнице ни с кем: ни во власти, ни в искусстве, ни в науке. Слава Божья состоит совсем не в том, что утверждает Иван Ильин в своей утопии. Бог — соработник человека, чем бы тот ни занимался, будь он хоть художником, хоть сапожником, хоть государственным деятелем, хоть мелким предпринимателем. Но у Ильина иерархия идет именно так: от черни к Богу через интеллектуальную аристократию и государственные чины с полицейским аппаратом. Мне стало спокойней от продуманности факта иммиграции монархистов в начале прошлого века в Европу — этот мир папоцесаризма и цесарепапизма в их самой извращенной, протестантски-националистической, форме.

Знаком того, что книга откровенно плоха, является и то, что выписывая цитаты, мне очень сильно хотелось поменять в них несколько слов, уточнить, исправить их, чтобы они точнее выражали мысль. В результате оказалось, что Ильин специально замыливал четкий путь к основному своему постулату — утверждению на право отрицательной любви, почти что лжи во благо.

«Духовная любовь проходит через целый ряд классических состояний, духовно необходимых, предметно обоснованных и религиозно верных. Эти состояния выражают собою постепенное отъединение и удаление того, кто любит, от того, кто утрачивает право на полноту любви; они начинаются с возможно полной любви к человеку и кончаются молитвою за казненного злодея. Таково в постепенной нарастающей последовательности: неодобрение, несочувствие, огорчение, выговор, осуждение, отказ в содействии, протест, обличение, требование, настойчивость, психическое понуждение, причинение психических страданий, строгость, суровость, негодование, гнев, разрыв в общении, бойкот, физическое понуждение, отвращение, неуважение, невозможность войти в положение, пресечение, безжалостность, казнь».

Зато эта книга и по сей день может заменять Библию учителям и родителям, патриотствующим этнофилетистам и сочувствующим демократам — всему тому позорному дну, не выдерживающему тяжести ответственности за человеческие души, но горделиво отрицающими Божественную помощь, присовокупляющую к их действиям истинную любовь. Иначе днище-то пробьёт. Ильин ведь постулирует именно патриотическое воспитание, связанное с тайной единения людей в государстве, основой чего у него служат христианские ценности. По сути это ничем не отличается и от секулярного образования вне религиозных ориентиров. Но такие книги наравне с советской педагогикой напоминают о том, что у человека нет души /неправда/, зато есть зло /почти неправда/ и добро, которое человек в себя пускает, встав на тот или иной путь. И так как человек склонен считать, что его путь прав и добр, ибо какой дурак сознательно будет стремиться к чему-то плохому /по факту это происходит именно осознанно/, дальше можно мнить себя Богом, а значит, наказывать и миловать, любить положительно и любить отрицательно.

[ad01]

Рубрики: Разное

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *