Почему умерла Марина Цветаева

Екатерина Фантом

31 августа 1941 года в глухой Елабуге в сенях бревенчатого дома повесилась Марина Цветаева. Гениальный человек, исключительный в своем поэтическом даре, с которым мало кто способен сравниться. Как же случилось, что самая нежная, самая ранимая и одновременно с этим самая честная и жесткая женщина во всей мировой истории наложила на себя руки?

Есть три основных версии-мнения на этот счет. Кто-то считает, что так произошло из-за того, что она с семьей была вынуждена вернуться из эмиграции в СССР, где произошел арест ее мужа и дочери, а затем началась война, эвакуация, и прочее, кто-то — что ей негде было найти работу и прокормить себя и сына-подростка, а кто-то — что ее убил именно сын. Не буквально конечно, но своим отношением к матери. Мур (Георгий) всегда говорил ей "Вы" и открыто порой выказывал свое презрение — не любил и не понимал ее стихов, а однажды, после приезда в Елабугу так и сказал: "Кого-то из нас точно вынесут отсюда вперед ногами!" Однако лично я сама считаю несколько иначе.

По моему мнению, Марину убило не возвращение в СССР — она бы умерла и в эмиграции, поскольку не подходила ни к своему времени, ни к одной известной стране. (цитирую ее строчки: "Ибо мимо родилась — времени."; "Век мой — враг мой, век мой — ад.", "Тоска по родине — давно разоблаченная морока, мне совершенно все равно, Где совершенно одиноко."), не арест близких людей — в конце концов, такое тогда случалось с каждой третьей семьей — было время знаменитых сталинских репрессий, не безденежье и безработица — в эмиграции было почти то же самое, да и работу Марина могла получить — та столовая в Литфонде, куда она хотела поступить в качестве судомойки (!) открылась только осенью — ее могли взять.

«Убийство от режима». Как погибла поэт Марина Цветаева

И даже не слова шестнадцатилетнего сына, сказанные в порыве ссоры. (помимо ранее мной написанной фразы Георгий как-то раз сказал в ответ на отчаянный вопрос матери "Так что же мне остается, кроме самоубийства?!" — "Да, видимо, ничего другого для вас действительно уже нет!")

Сама я считаю, что Цветаеву убило не все это (хотя не каждый человек сможет выдержать, если такое навалится сразу и полностью). На самом деле ее убило то, что она была Поэтом. Настоящим и великим. Будь Марина обычной женщиной, воспринимающей все как положено, она бы скорее всего смирилась. И со своим положением, и с арестом Сергея и Али, и даже со словами своего обожаемого (она действительно просто боготворила Мура) сына — мало ли что может сказать подросток-эгоист, весьма развитый интеллектуально, но совершенно инфантильный душевно.

Но Цветаева была необычной женщиной. Практически все поэты так или иначе воспринимают все гораздо иначе, чем остальные люди — намного острее и болезненнее. И когда Георгий сказал те слова, Марина поняла их по-своему. Как поэт. Она видела, что ее любимый сын уже взрослый, что он хочет свободы, что его нужно отпустить. И Цветаева решила впредь больше ему не мешать. Для этого она сама ушла. Совсем. Только ради сына.

Если внимательно изучить биографию и творчество Марины Цветаевой, то можно быстро понять, что свой уход она планировала очень давно. Еще в 1940 году Марина писала: "Никто не знает, что я уже почти год ищу глазами крюк. Я год примеряю смерть." 31 августа ей не понадобилось даже крюка — хватило обычного гвоздя и плотного шнурка. И еще задолго до этого Цветаева думала о смерти. Ведь она впервые попыталась свести счеты с жизнью еще в возрасте шестнадцати лет, когда ездила в Париж на могилу своего кумира Наполеона, но получила только лишь разочарование. Тогда Марина собиралась застрелиться прямо в зрительном зале театра на премьере пьесы "Орленок", однако у нее не получилось это сделать — то ли она сама передумала, то ли револьвер дал осечку.

Почему же Цветаева так не любила жизнь? Ответ весьма прост: она еще в молодости сказала "Жизнь — это то место, где Жить нельзя." По крайней мере, таким людям как она. Ведь похоже думали и другие поэты — они видели, что реальная жизнь совсем не такая, какой должна быть в их собственном представлении, однако ничего не могли изменить. Поэтому (чего греха таить) многие из них и уходили, не доживая до старости. Они предпочитали телесную смерть душевной, поскольку по их мнению равнодушие и безразличие как раз и являлись смертью души. И я сама (не побоюсь это сказать) совершенно согласна с ними.

Я искренне верю в то, что Господь простил все грехи Марины, ибо грешила она лишь телом, а душу сберегла невинной, в точности как Дама с камелиями в ее собственном стихотворении. Прости тех, кто не понимал и осуждал тебя, Марина Цветаева — воплощение Психеи на земле!

26 августа 2013

© Copyright: Екатерина Фантом, 2016
Свидетельство о публикации №216081600877

Список читателей / Версия для печати / Разместить анонс / Заявить о нарушении

Другие произведения автора Екатерина Фантом

Рецензии

Написать рецензию

Невероятно грустный жанр- смерть!И жизнь!В стране где все ,все время рвётся, Душа к теплу стихотворений жмётся!Но, если выронить из рук, огонь поэзии священной, тогда раздастся неутешный плач по всей Вселенной!Не осуждая, лишь скорбя,и нити разума и воли напрягая, скажу, нельзя любить,себя опустошая! Пустыня есть пустыня!В себе оазис воскрешать- вот то, что на Земле уметь нам должно совершать!

Тати Марина   04.06.2018 08:03   •   Заявить о нарушении

+ добавить замечания

Красиво, но стихи лучше писать отдельно

Здесь мне интересно прочесть мнение о Моей работе

Екатерина Фантом   07.06.2018 20:29   Заявить о нарушении

Поясните, пожалуйста,где здесь? ГДЕ? (За мой красивый стих не волнуйтесь- он в надежном месте)

Тати Марина   07.06.2018 22:48   Заявить о нарушении

В рецензии

Екатерина Фантом   08.06.2018 12:51   Заявить о нарушении

Тема- " добротная",параллель- железная! Добавить нечего!

Тати Марина   08.06.2018 13:41   Заявить о нарушении

+ добавить замечания

Написать рецензию     Написать личное сообщение     Другие произведения автора Екатерина Фантом

Марина Цветаева — биография, информация, личная жизнь

Марина Цветаева

Марина Ивановна Цветаева. Родилась 26 сентября (8 октября) 1892 года в Москве — умерла 31 августа 1941 года в Елабуге. Русская поэтесса, прозаик, переводчица, одна из крупнейших поэтов XX века.

Марина Цветаева родилась 26 сентября (8 октября) 1892 года в Москве, в день, когда православная церковь празднует память апостола Иоанна Богослова. Это совпадение нашло отражение в нескольких произведениях поэтессы.

Её отец, Иван Владимирович, — профессор Московского университета, известный филолог и искусствовед, стал в дальнейшем директором Румянцевского музея и основателем Музея изящных искусств.

Мать, Мария Мейн (по происхождению — из обрусевшей польско-немецкой семьи), была пианисткой, ученицей Николая Рубинштейна. Бабушка М. И. Цветаевой по материнской линии — полька Мария Лукинична Бернацкая.

Марина начала писать стихи ещё в шестилетнем возрасте, не только на русском, но и на французском и немецком языках. Огромное влияние на формирование её характера оказывала мать, которая мечтала видеть дочь музыкантом.

Детские годы Цветаевой прошли в Москве и в Тарусе. Из-за болезни матери подолгу жила в Италии, Швейцарии и Германии. Начальное образование получила в Москве, в частной женской гимназии М. Т. Брюхоненко. Продолжила его в пансионах Лозанны (Швейцария) и Фрайбурга (Германия). В шестнадцать лет предприняла поездку в Париж, чтобы прослушать в Сорбонне краткий курс лекций о старофранцузской литературе.

После смерти матери от чахотки в 1906 году остались с сестрой Анастасией, единокровными братом Андреем и сестрой Валерией на попечении отца, который знакомил детей с классической отечественной и зарубежной литературой, искусством. Иван Владимирович поощрял изучение европейских языков, следил за тем, чтобы все дети получили основательное образование.

В 1910 году Марина опубликовала (в типографии А. А. Левенсона) на свои собственные деньги первый сборник стихов — «Вечерний альбом», в который были включены в основном её школьные работы.

Её творчество привлекло к себе внимание знаменитых поэтов — Валерия Брюсова, Максимилиана Волошина и Николая Гумилёва. В этом же году Цветаева написала свою первую критическую статью «Волшебство в стихах Брюсова». За «Вечерним альбомом» двумя годами позже последовал второй сборник «Волшебный фонарь».

Начало творческой деятельности Цветаевой связано с кругом московских символистов. После знакомства с Брюсовым и поэтом Эллисом (настоящее имя Лев Кобылинский) Цветаева участвует в деятельности кружков и студий при издательстве «Мусагет».

На раннее творчество Цветаевой значительное влияние оказали Николай Некрасов, Валерий Брюсов и Максимилиан Волошин (поэтесса гостила в доме Волошина в Коктебеле в 1911, 1913, 1915 и 1917 годах).

В 1911 году Цветаева познакомилась со своим будущим мужем Сергеем Эфроном. В январе 1912 года — вышла за него замуж. В сентябре того же года у Марины и Сергея родилась дочь Ариадна (Аля).

В 1913 году выходит третий сборник — «Из двух книг».

Летом 1916 года Цветаева приехала в город Александров, где жила её сестра Анастасия Цветаева с гражданским мужем Маврикием Минцем и сыном Андреем.

Марина Цветаева: версии гибели

В Александрове Цветаевой был написан цикл стихотворений («К Ахматовой», «Стихи о Москве» и другие), а её пребывание в городе литературоведы позднее назвали «Александровским летом Марины Цветаевой».

В 1914 году Марина познакомилась с поэтессой и переводчицей Софией Парнок, их романтические отношения продолжались до 1916 года. Цветаева посвятила Парнок цикл стихов «Подруга». Цветаева и Парнок расстались в 1916 году, Марина вернулась к мужу Сергею Эфрону. Отношения с Парнок Цветаева охарактеризовала как «первую катастрофу в своей жизни».

В 1921 году Цветаева, подводя итог, пишет: "Любить только женщин (женщине) или только мужчин (мужчине), заведомо исключая обычное обратное — какая жуть! А только женщин (мужчине) или только мужчин (женщине), заведомо исключая необычное родное — какая скука!".

София Парнок — любовница Марины Цветаевой

В 1917 году Цветаева родила дочь Ирину, которая умерла от голода в приюте в Кунцево (тогда в Подмосковье) в возрасте 3 лет.

Годы Гражданской войны оказались для Цветаевой очень тяжелыми. Сергей Эфрон служил в рядах Белой армии. Марина жила в Москве, в Борисоглебском переулке. В эти годы появился цикл стихов «Лебединый стан», проникнутый сочувствием к белому движению.

В 1918-1919 годах Цветаева пишет романтические пьесы; созданы поэмы «Егорушка», «Царь-девица», «На красном коне».

В апреле 1920 года Цветаева познакомилась с князем Сергеем Волконским.

В мае 1922 года Цветаевой разрешили уехать с дочерью Ариадной за границу — к мужу, который, пережив разгром Деникина, будучи белым офицером, теперь стал студентом Пражского университета. Сначала Цветаева с дочерью недолго жила в Берлине, затем три года в предместьях Праги. В Чехии написаны знаменитые «Поэма Горы» и «Поэма Конца», посвященные Константину Родзевичу. В 1925 году после рождения сына Георгия семья перебралась в Париж. В Париже на Цветаеву сильно воздействовала атмосфера, сложившаяся вокруг неё из-за деятельности мужа. Эфрона обвиняли в том, что он был завербован НКВД и участвовал в заговоре против Льва Седова, сына Троцкого.

Марина Цветаева и Сергей Эфрон

В мае 1926 года по инициативе Бориса Пастернака Цветаева начала переписываться с австрийским поэтом Райнером Мария Рильке, жившим тогда в Швейцарии. Эта переписка обрывается в конце того же года со смертью Рильке.

В течение всего времени, проведённого в эмиграции, не прекращалась переписка Цветаевой с Борисом Пастернаком.

Большинство из созданного Цветаевой в эмиграции осталось неопубликованным. В 1928 в Париже выходит последний прижизненный сборник поэтессы — «После России», включивший в себя стихотворения 1922-1925 годов. Позднее Цветаева пишет об этом так: «Моя неудача в эмиграции — в том, что я не эмигрант, что я по духу, то есть по воздуху и по размаху — там, туда, оттуда…».

В 1930 году написан поэтический цикл «Маяковскому» (на смерть Владимира Маяковского), чьё самоубийство потрясло Цветаеву.

В отличие от стихов, не получивших в эмигрантской среде признания, успехом пользовалась её проза, занявшая основное место в её творчестве 1930-х годов («Эмиграция делает меня прозаиком…»).

В это время изданы «Мой Пушкин» (1937), «Мать и музыка» (1935), «Дом у Старого Пимена» (1934), «Повесть о Сонечке» (1938), воспоминания о Максимилиане Волошине («Живое о живом», 1933), Михаиле Кузмине («Нездешний вечер», 1936), Андрее Белом («Пленный дух», 1934) и др.

С 1930-х годов Цветаева с семьёй жила практически в нищете. Финансово ей немного помогала Саломея Андроникова.

15 марта 1937 г. выехала в Москву Ариадна, первой из семьи получив возможность вернуться на родину. 10 октября того же года из Франции бежал Эфрон, оказавшись замешанным в заказном политическом убийстве.

В 1939 году Цветаева вернулась в СССР вслед за мужем и дочерью, жила на даче НКВД в Болшеве (ныне Мемориальный дом-музей М. И. Цветаевой в Болшеве), соседями были чета Клепининых.

27 августа была арестована дочь Ариадна, 10 октября — Эфрон. 16 октября 1941 года Сергей Яковлевич был расстрелян на Лубянке (по другим данным — в Орловском централе). Ариадна после пятнадцати лет заключения и ссылки реабилитирована в 1955 году.

В этот период Цветаева практически не писала стихов, занимаясь переводами.

Война застала Цветаеву за переводами Федерико Гарсиа Лорки. Работа была прервана. Восьмого августа Цветаева с сыном уехала на пароходе в эвакуацию; восемнадцатого прибыла вместе с несколькими писателями в городок Елабугу на Каме. В Чистополе, где в основном находились эвакуированные литераторы, Цветаева получила согласие на прописку и оставила заявление: «В совет Литфонда. Прошу принять меня на работу в качестве посудомойки в открывающуюся столовую Литфонда. 26 августа 1941 года». 28 августа она вернулась в Елабугу с намерением перебраться в Чистополь.

31 августа 1941 года покончила жизнь самоубийством (повесилась) в доме Бродельщиковых, куда вместе с сыном была определена на постой. Оставила три предсмертные записки: тем, кто будет её хоронить, «эвакуированным», Асеевым и сыну. Оригинал записки «эвакуированным» не сохранился (был изъят в качестве вещественного доказательства милицией и утерян), её текст известен по списку, который разрешили сделать Георгию Эфрону.

Записка сыну:"Мурлыга! Прости меня, но дальше было бы хуже. Я тяжело больна, это уже не я. Люблю тебя безумно. Пойми, что я больше не могла жить. Передай папе и Але — если увидишь — что любила их до последней минуты и объясни, что попала в тупик".

Записка Асеевым:"Дорогой Николай Николаевич! Дорогие сестры Синяковы! Умоляю вас взять Мура к себе в Чистополь — просто взять его в сыновья — и чтобы он учился. Я для него больше ничего не могу и только его гублю. У меня в сумке 450 р. и если постараться распродать все мои вещи. В сундучке несколько рукописных книжек стихов и пачка с оттисками прозы. Поручаю их Вам. Берегите моего дорогого Мура, он очень хрупкого здоровья. Любите как сына — заслуживает. А меня — простите. Не вынесла. МЦ. Не оставляйте его никогда. Была бы безумно счастлива, если бы жил у вас. Уедете — увезите с собой. Не бросайте!".

Записка «эвакуированным»:"Дорогие товарищи! Не оставьте Мура. Умоляю того из вас, кто сможет, отвезти его в Чистополь к Н. Н. Асееву. Пароходы — страшные, умоляю не отправлять его одного. Помогите ему с багажом — сложить и довезти. В Чистополе надеюсь на распродажу моих вещей. Я хочу, чтобы Мур жил и учился. Со мной он пропадет. Адр. Асеева на конверте. Не похороните живой! Хорошенько проверьте".

Марина Цветаева похоронена 2 сентября 1941 года на Петропавловском кладбище в г. Елабуге. Точное расположение её могилы неизвестно. На южной стороне кладбища, у каменной стены, где находится её затерявшееся последнее пристанище, в 1960 году сестра поэтессы, Анастасия Цветаева, «между четырёх безвестных могил 1941 года» установила крест с надписью «В этой стороне кладбища похоронена Марина Ивановна Цветаева».

В 1970 году на этом месте было сооружено гранитное надгробие. Позднее, будучи уже в возрасте за 90, Анастасия Цветаева стала утверждать, что надгробие находится на точном месте захоронения сестры и все сомнения являются всего лишь домыслами.

С начала 2000-х годов место расположения гранитного надгробия, обрамлённое плиткой и висячими цепями, по решению Союза писателей Татарстана именуется «официальной могилой М. И. Цветаевой». В экспозиции Мемориального комплекса М. И. Цветаевой в Елабуге демонстрируется также карта мемориального участка Петропавловского кладбища с указанием двух «версионных» могил Цветаевой — по так называемым «чурбановской» версии и «матвеевской» версии. Среди литературоведов и краеведов единой доказательной точки зрения по этому вопросу до сих пор нет.

Сборники стихов Марины Цветаевой:

1910 — «Вечерний альбом»
1912 — «Волшебный фонарь», вторая книга стихов
1913 — «Из двух книг», Изд. «Оле-Лукойе»
1913-15 — «Юношеские стихи»
1922 — «Стихи к Блоку» (1916—1921)
1922 — «Конец Казановы»
1920 — «Царь-девица»
1921 — «Вёрсты»
1921 — «Лебединый стан»
1922 — «Разлука»
1923 — «Ремесло»
1923 — «Психея. Романтика»
1924 — «Молодец»
1928 — «После России»
сборник 1940 года

Поэмы Марины Цветаевой:

Чародей (1914)
На Красном Коне (1921)
Поэма Горы (1924, 1939)
Поэма Конца (1924)
Крысолов (1925)
С моря (1926)
Попытка комнаты (1926)
Поэма Лестницы (1926)
Новогоднее (1927)
Поэма Воздуха (1927)
Красный бычок (1928)
Перекоп (1929)
Сибирь (1930)

Поэмы-сказки Марины Цветаевой:

Царь-Девица (1920)
Переулочки (1922)
Мо́лодец (1922)

Незавершённые поэмы Марины Цветаевой:

Егорушка
Несбывшаяся поэма
Певица
Автобус
Поэма о Царской Семье.

Драматические произведения Марины Цветаевой:

Червонный валет (1918)
Метель (1918)
Фортуна (1918)
Приключение (1918-1919)
Пьеса о Мэри (1919, не завершена)
Каменный Ангел (1919)
Феникс (1919)
Ариадна (1924)
Федра (1927).

Проза Марины Цветаевой:

«Живое о живом»
«Пленный дух»
«Мой Пушкин»
«Пушкин и Пугачёв»
«Искусство при свете совести»
«Поэт и время»
«Эпос и лирика современной России»
воспоминания об Андрее Белом, Валерии Брюсове, Максимилиане Волошине, Борисе Пастернаке и др.
Мемуары
«Мать и музыка»
«Сказка матери»
«История одного посвящения»
«Дом у Старого Пимена»
«Повесть о Сонечке».

«Он любовник из любовников»

…У нас постоянно были шумные споры о новых людях. Марина говорила смело, отметая все старое, отжившее…»

« Марина была один год пансионеркой, после смерти матери. У нее было угрюмое лицо, медленная походка, сутулая спина и фигура… это была увлекающаяся натура. Она была слишком умная, увлекалась героями книг, а не учителями… Она старалась познакомить меня с революционной литературой»

«…Мне казалось, что за своенравием, порой даже эксцентричностью ее поступков скрывается нечто более глубокое, что свойственно только незаурядной, одаренной натуре. Многие из нас знали, вернее угадывали, что Цветаева что-то пишет, но она никому не показывала своих стихов, и нам было неведомо, чем она живет, какие строки слагались в ту пору в ее уме. Это были строки ее «Вечернего альбома», где уже проявились и богатство воображения, и подлинный поэтический дар… Это была ученица совсем особого склада. Не шла к ней ни гимназическая форма, ни тесная школьная парта. И в самом деле, в то время как все мы — а нас в классе было 40 человек — приходили в гимназию изо дня в день, готовили дома уроки, отвечали при вызове, Цветаева каким-то образом была вне гимназической сферы, вне обычного распорядка. Среди нас она была как экзотическая птица, случайно залетевшая в стайку пернатых северного леса. Кругом движенье, гомон, щебетанье, но у нее иной полет, иной язык…Она неизменно читала или что-то писала на уроках, явно безразличная к тому, что происходит в классе; только изредка вдруг приподнимет голову, заслышав что-то стоящее внимания, иногда сделает какое-нибудь замечание и снова погрузится в чтение… Однажды у Цветаевой появилось небывалое желание: стать прилежной ученицей. Придя утром в класс, она уселась на первую парту в среднем ряду, разложила учебники, тетради, ничуть не заботясь о том, что заняла чужое место. Оно принадлежало одной тихонькой, малозаметной девочке. Когда та пришла и растерянно остановилась около своей парты, Цветаева во всеуслышание заявила,
что с этого дня будет заниматься по-настоящему, слушать на уроках, записывать и никуда отсюда не уйдет. В классе зашумели, заспорили, девочка чуть не плакала. Со всех сторон послышались упреки, порицания — ничто не помогало. Цветаева возражала, что на последней парте трудно следить за уроком, что она долго пробыла там и почему-то должна оставаться там навсегда. И в конце концов ее оставили в покое, а огорченную девочку где-то пристроили в сторонке. Как и следовало ожидать, дня через три внезапно нахлынувшее рвение исчезло. Цветаевой не понравилось сидеть слишком близко от кафедры, и, забрав свои книги, она вернулась на свое прежнее место… В классе Цветаева держалась особняком. Она присматривалась ко многим, но найти среди нас настоящей подруги не могла. Бывало и так: кто-нибудь из учениц другого класса вызовет в ней восхищение, она начнет ее идеализировать, сближается с ней, но, узнав поближе, разочаруется, отойдет. Однажды она подошла ко мне: «Пойдемте походим». В ее манере подходить к людям было что-то подкупающе мягкое и вместе с тем властное. Ей никто не отказывал…Она могла, если захочет, как магнит притягивать к себе людей и, думается, легко могла и оттолкнуть»

Поглощенная любовью к Наполеону, к «легенде» о Наполеоне, Цветаева почти перестала ходить в гимназию. Она пряталась на чердаке, дожидалась ухода отца на службу, а потом спускалась в свою комнату и погружалась в чтение. Даже в киот в своей комнате она вместо иконы вставила портрет Наполеона. Героем ее стихов стал сын Наполеона – герцог Рейхштадтский, герой пьесы Э. Ростана «Орленок». Эта страсть заставила Цветаеву взяться за первую серьезную литературную работу – перевод Ростана. Для этого она в 1909 году совершенно одна поехала в Париж, чтобы прослушать в Сорбонне курс старофранцузской литературы.

Дома до звезд, а небо ниже,

Земля в чаду ему близка.

В большом и радостном Париже

Все та же тайная тоска.

…………………………..

Я здесь одна. К стволу каштана

Прильнуть так сладко голове!

И в сердце плачет стих Ростана

Как там, в покинутой Москве.

Париж в ночи мне чужд и жалок,

Дороже сердцу прежний бред!

Иду домой, там грусть фиалок

И чей-то ласковый портрет.

Там чей-то взор печально-братский,

Там нежный профиль на стене.

Rostand и мученик-Рейхштадский

И Сара – все придут во сне!..

В 1908-1910 годах Иван Владимирович часто уезжал из Москвы и сестры Цветаевы попали под влияние поэта Эллиса – Льва Львовича Кобылинского. «Переводчик Бодлера, один из самых ранних страстных символистов, разбросанный поэт, гениальный человек» – так определяла его позже Цветаева. Смыслом своей жизни Эллис считал поиск путей духовного перерождения мира для борьбы с Духом Зла – Сатаной. Почти каждый вечер, а иногда и всю ночь проводили девочки в беседах с ним.

Марина Цветаева

Цветаева посвятила ему свою поэму «Чародей» – так называли сестры Эллиса.

Он был наш ангел, был наш демон,

Наш гувернер – наш чародей,

Наш принц и рыцарь – был нам всем он

Среди людей!

В нем было столько изобилий,

Что и не знаю, как начну!

Мы пламенно его любили –

Одну весну.

……………………………

Садимся – смотрим – знаем – любим,

И чуем, не спуская глаз,

Что за него себя погубим,

А он – за нас.

……………………………

О Эллис! – прелесть, юность, свежесть,

Невинный и волшебный вздор!

Плач ангела! – Зубовный скрежет!

Святой танцор,

Без думы о насущном хлебе

Живущий – чем и как – Бог весть!

Не знаю, есть ли Бог на небе! –

Но, если есть –

Уже сейчас, на этом свете,

Все до единого грехи

Тебе отпущены за эти

Мои стихи.

О Эллис! – рыцарь без измены!

Сын голубейшей из отчизн!

С тобою раздвигались стены

В иную жизнь…

— Где б ни сомкнулись наши веки

В безлюдии каких пустынь –

Ты – наш и мы – твои. Во веки

Веков. Аминь.

В свою очередь он посвяти сестрам Цветаевым несколько стихотворений, вошедших в книгу «Арго». В разгар этой дружбы Эллис сделал едва достигшей семнадцатилетия Марине Цветаевой предложение стать его женой. Она отказала, потому что «…не понимала, как можно променять такую огромную дружбу – на брак?» Однако именно Эллис открыл Цветаевой мир русской поэзии и ввел ее в московский литературный круг.

В 1910 году Марина Цветаева за свой счет издала первую книгу стихов – «Вечерний альбом». Она отослала ее «с просьбой просмотреть» Брюсову, Волошину, в издательство «Мусагет». Стихи были встречены одобрительно, поступили одобрительные отзывы от Волошина, Брюсова, Гумилева. Книга эта условно делится на три части: «Детство», «Любовь» и «Только тени».

«Детство» – это общее детство Марины и Аси, сестер – счастье быть с матерью, красота природы, первые влюбленности, дружба, гимназия, книги. Поражает естественность, доверчивость и искренность этих стихов – так говорят с близкой подругой.

Раздел «Любовь» посвящен Владимиру Нилендеру. Он был очень увлечен девушкой, но роман не состоялся. В сущности, вся книга была письмом к Нилендеру, с которым она решила не встречаться. Цветаева говорит о любви, о тоске и одиночестве:

По тебе тоскует наша зала,

— Ты в тени видал ее едва –

По тебе тоскуют те слова,

Что в тени тебе я не сказала…

Третий раздел «Только тени» обращен к «любимым теням» – Наполеону, герцогу Рейхштадскому, «даме с камелиями» и Сарре Бернар, возникает и образ Нилендера – ушедшего в прошлое.

В этом сборнике Цветаева облекает свои переживания в лирические стихотворения о несостоявшейся любви, о невозвратности минувшего и о верности любящей. В ее стихах появляется лирическая героиня — молодая девушка, мечтающая о любви. "Вечерний альбом" — это скрытое посвящение. Перед каждым разделом — эпиграф, а то и по два: из Ростана и Библии. Таковы столпы первого возведенного Мариной Цветаевой здания поэзии. Какое оно еще пока ненадежное, это здание; как зыбки его некоторые части, сотворенные полудетской рукой. Немало инфантильных строк — впрочем, вполне оригинальных, ни на чьи не похожих.Но некоторые стихи уже предвещали будущего поэта. В первую очередь — безудержная и страстная "Молитва", написанная Цветаевой в день семнадцатилетия, 26 сентября 1909 года:

Христос и Бог! Я жажду чуда

Теперь, сейчас, в начале дня!

О, дай мне умереть, покуда

Вся жизнь как книга для меня.

Ты мудрый, ты не скажешь строго:

"Терпи, еще не кончен срок".

Ты сам мне подал — слишком много!

Я жажду сразу — всех дорог!

Люблю и крест, и шелк, и каски,

Моя душа мгновений след…

Ты дал мне детство — лучше сказки

И дай мне смерть — в семнадцать лет!

В стихотворении "Молитва" скрытое обещание жить и творить: "Я жажду всех дорог!". Они появятся во множестве – разнообразные дороги цветаевского творчества. В стихах "Вечернего альбома" рядом с попытками выразить детские впечатления и воспоминания соседствовала недетская сила, которая пробивала себе путь сквозь немудреную оболочку зарифмованного детского дневника московской гимназистки.В этом сборнике Цветаева много сказала о себе, о своих чувствах к дорогим ее сердцу людям; в первую очередь о маме и о сестре Асе. "Вечерний альбом" завершается стихотворением "Еще молитва". Цветаевская героиня молит создателя послать ей простую земную любовь. В лучших стихотворениях первой книги Цветаевой уже угадываются интонации главного конфликта ее любовной поэзии: конфликта между "землей" и "небом", между страстью и идеальной любовью, между сиюминутным и вечным — конфликта цветаевской поэзии: быта и бытия.

«Стихи Марины Цветаевой, напротив, всегда отправляются от какого-нибудь реального факта, от чего-нибудь действительно пережитого. Не боясь вводить в поэзию повседневность, она берет непосредственно черты жизни, и это придает стихам ее жуткую интимность» , — говорит Брюсов.

Марина Цветаева.

Цветаева, Марина Ивановна

Истоки. Часть 1

Тина Гай 2

Биография Марины Цветаевой, если ее рассматривать безотносительно к восприятию событий жизни самим поэтом, не имеет смысла. Более того, Марина Ивановна изначально задумывала поэтические сборники как дневник своей души.

Позднее ее творчество, усиленное воспоминаниями и прозой, приобретает дополнительный смысл и масштаб исторической летописи: первой мировой войны, октябрьской революции, белой эмиграции и сталинской эпохи. Событий, сквозь которые она прошла как сквозь строй, оставившие в душе рубцы, синяки и кровоподтеки.

Она тщательно датирует каждое свое стихотворение и по датам, как по камушкам, можно пройти всю ее жизнь до последнего предсмертного и поминального по себе, еще живой, «Я стол накрыл на шестерых».

В поэзии – это уникальный случай. По датам стихов и прозы можно восстановить не только внешний рисунок биографии поэта, но и жизнь души. Можно проследить, как менялась  поэтика, стиль, слог, философия жизни.

Марина Ивановна не была религиозной в традиционном смысле слова. Она была ближе к языческому восприятию и ощущению мира, хотя очень хорошо знала библейскую историю и оперировала ею органично и естественно.

Она прислушивалась. Это, по-моему, самое точная характеристика ее способа поэтического осмысления мира. Она, прислушиваясь, могла, как чуткая антенна, уловить в языке и мире самые тонкие и потаенные оттенки и смыслы, воплотив их в звуке и слове.

Ее восприятие мира, способ его слышания могу сравнить только с методом немецкого философа, современника Марины Ивановны, Мартином Хайдеггером. Он утверждал, что язык обладает своим философским запасом и смыслом, который оба пытались уловить и сделать явным.

Рискну сказать, что в этом была большая заслуга отца Марины Ивановны. Если посмотреть на фотографию, где отец и дочь вместе, то их лица настолько похожи, что почти неразличимы.

Народные гены отца и его исследования, связанные с мифами, античностью, искусством и языком работали помимо и поверх их голов, захватывая не только отца, но и его дочек. И Марина, и Анастасия стали писателями, пусть и с разным уровнем таланта и гениальности.

Отец Марины Ивановны, известный филолог, искусствовед и ученый Цветаев Иван Владимирович, не был сильно озабочен воспитанием своих четверых детей, в том числе двоих – Марины и Анастасии — от второго брака.

Для него главной заботой всегда была работа: строительство Музея искусств, подбор материалов и экспозиции музея, филологические исследования.

Преданный делу и работе, стихийный и глубинный носитель народной культуры и традиции, человек мягкой русской души, он оказал влияние на Марину не меньшее (если не большее), чем мать, полностью посвятившая себя воспитанию детей и семье.

Сын, внук и правнук священника, закончивший духовную семинарию, Иван Владимирович, однако, не был фанатично преданным православию человек: умер он без священника и благословения, а любимой поговоркой профессора была «Под небом всем места хватит».

Учтем также, что отец общался с лучшими людьми того времени, ездил и подолгу вместе с семьей жил за границей, где девочки учились в лучших учебных заведениях, что Марину с детства окружал необычный мир искусства и литературы.

Мир героев и богов Древней Греции, Древнего Рима, библейских персонажей, немецких и французских романтиков, язык Франции, Италии, Германии. Атмосфера, в которой жила и росла Марина, была пропитана мировой культурой. В этом мире и среди этих героев она была у себя дома и в своей стихии.

Но была еще и Таруса, истинно русские места, в которых рос Иван Владимирович, а потом подолгу снимал здесь дачу, увозя сюда на все лето семью. Русские места, родная речь, народные традиции стали такой же частью Марины Ивановны, как и мировая культура.

Учтем и родственную связь семейства с Дмитрием Иловайским, известным русским историком, на чьих книгах воспитывалась почти вся Россия. Он был таким же фанатиком русской истории и ежедневного, кропотливого труда, как и Иван Владимирович.

Иловайский  был очень своеобразным человеком, любившим только своих внуков, детей Ивана Владимировича от первого брака.

Приходя в дом зятя, он смотрел на детей как на предметы, а не как на живых людей. Он пережил всех своих жен и детей, кроме единственной — Ольги, сбежавшей в Сибирь с евреем, что никогда ей не было прощено.

Миллионы, которые заработал Иловайский трудами и которые не спешил отдавать детям, достались большевикам. Его дочь, Варвара Иловайская, выйдя замуж за Ивана Владимировича и родив ему двоих детей, до конца жизни так и осталась единственной любовью отца Марины.

Тень бывшей жены, невидимо и всегда, присутствовала в доме профессора, доставшимся в наследство дочери от старика Иловайского.

Но главной в доме для Марины и Анастасии была все-таки мама. С мамой у Марины, однако, не складывалось. Между ними были отношения не «мать-дочь», а скорее «учитель-ученик».

Мама, Мария Александровна Мейн, рано осталась сиротой: ее мать – польская дворянка – умерла 26 лет от роду и девочка воспитывалась отцом – Александром Даниловичем Мейн, богатым прибалтийским немцем.

Сформировали девочку строгое протестантское немецкое воспитание, многочисленные запреты и ограничения, в том числе и на общение с другими детьми, одиночество, труд и дисциплина.

Имея талант пианистки, она не смогла сделать музыкальную карьеру: отец ей строго запретил выступать на сцене. Влюбившись в 17 лет, ее снова постигло разочарование: отец отказался благословлять ее на этот брак.  И она вышла за Ивана Владимировича, не любя, но не смея перечить отцу.

Иван Владимирович женился, потому что Мария Александровна Мейн была подругой умершей жены и по воспитанию была способна стать хорошей матерью детей от первого брака и быть преданной женой.

Весь свой нерастраченный потенциал пианистки Мария Александровна хотела воплотить в своих детях. Но долгожданный сын, о котором  мечтала, так и не родился, а девочки не были увлечены игрой на пианино так, как их мать.

Однако, она смогла  пропитать детей музыкой и привить протестантскую этику труда: ежедневного и неуклонного. Смогла  привить им и дисциплину. И Марина Ивановна всю жизнь с немецкой педантичностью каждый день садилась за стол писать, в каком бы  состоянии духа не была и как бы не складывалась ее жизнь.

Словом, Марина росла недолюбленным ребенком, всю жизнь добирая любви, которую не додали ей в детстве. И откликалась на любовь так сильно, что ее партнеры не выдерживали накала страстей и уходили.

Отец Марии Александровны, второй дедушка, был очень добрым человеком, любил внуков, не деля их на родных и не родных, в отличие от Иловайского. И привозил им всегда много подарков.

И еще одна черта, доставшаяся дочерям от матери, нелюбовь к деньгам. Деньги в доме Цветаевых всегда считались грязью, после которой надо  тщательно мыть руки.

Труд, рыцарское благородство, преданность, трудности и культура – вот почва, которая подарила нам, по словам Иосифа Бродского, самого гениального поэта XX века – Марину Ивановну Цветаеву.

Автор публикуется в блоге (с иллюстрациями и видео)

© Copyright: Тина Гай 2, 2013
Свидетельство о публикации №213071100478

Список читателей / Версия для печати / Разместить анонс / Заявить о нарушении

Другие произведения автора Тина Гай 2

Рецензии

Написать рецензию

Другие произведения автора Тина Гай 2

Анатолий МОШКОВСКИЙ

«Георгий, сын Цветаевой»

В нашем маленьком, элитарном, как сказали бы теперь, Литературном институте им. А. М. Горького училось человек сто, и это на всех отделениях. На первый курс довольно часто то приходили, то по неизвестным причинам исчезали с него студенты. 26 ноября 1943 года за столом неподалеку от меня появился очередной новичок, и я на переменке узнал, что фамилия его Эфрон, зовут — Георгием; наш однокурсник Дима Сикорский называл его Муром.

Фамилия была довольно редкая, и я сразу вспомнил энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона, разрозненные тома которого вместе с томами Граната были в библиотеке моего отца — словесника, учителя русской литературы и языка.

«Неужели родственник?» — подумал я. Через десяток лет выяснил, что не ошибся.

Георгий очень отличался от нас, разношерстно и не всегда аккуратно одетых — кто в военной форме без погон, кто в поношенном штатском костюмчике,— ведь почти третий год шла война. Георгий был тщательно причесан, на нем щегольски сидел синий пиджак с галстуком — галстуки мало кто из нас признавал.

Лицо у Георгия было очень интеллигентное: высокий бледный лоб, орлиный нос и длинные узкие иронические губы. Во всем его облике чувствовалась порода — в четких чертах лица, в умных светло-серых глазах, в подбородке, даже в этой бледности… Достоинство, взрослость, опыт, умение, как мне казалось, далеко видеть и глубоко понимать.

Как скоро выяснилось, мы с ним были ровесники — по восемнадцать, но он казался лет на пять старше, умудренней, образованней меня. На переменах к нему иногда подходил Дима Сикорский в авиационном синем кителе, рослый, крепкий, видный парень; они расхаживали по аудитории, разговаривали, посмеивались над чем-то. Дима был сыном переводчицы Татьяны Сикорской. «Наверно, и Георгий писательский сынок»,— подумал я.

Георгий действительно оказался сыном какой-то поэтессы Марины Цветаевой, которая в последний день лета 1941 года повесилась в эвакуации, в Елабуге, а Сикорский там в это время жил.

Слово «повесилась» больно резануло меня, и я стал с сочувствием посматривать на Георгия: бедный парень…

Красивая фамилия его матери — Цветаева — ничего не говорила мне. «Вероятно, псевдоним»,— решил я. К восемнадцати годам я был довольно начитан и в прозе, и в стихах: кроме общеизвестных — Маяковского, любимого моим отцом Блока, Асеева, Багрицкого и Светлова, знал и Пастернака, и Сельвинского… Еще до войны был влюблен в поэзию Есенина, пытался разобраться в сложных для понимания стихах Велемира Хлебникова. Ахматовские «Четки» дореволюционного издания в мягкой обложке, стоявшие в отцовском шкафу, мне мало понравились: слишком личные, скорбные — не поймешь, когда и зачем писались: ведь сейчас такая эпоха!

Мысль, что поэтесса Цветаева, мать нашего Георгия, почему-то повесилась, долго не давала мне покоя. Я представлял, как все это могло случиться… Однако в аккуратном, холеном лице Георгия не было горя, боли, страдания… Наоборот, в нем были самоуверенность и даже легкое пренебрежение к тем, на кого смотрели его спокойные глаза.

Скоро я узнал от старшекурсников, что его мать — очень одаренная поэтесса, что она успела издать в Советской России несколько книжек стихов, а в начале двадцатых годов эмигрировала в Берлин и Чехословакию, много лет жила в Париже; что муж ее, Сергей Эфрон, ушедший с Белой армией из Крыма, жил на Западе, потом каким-то образом очутился в Москве; что ее отец Иван Цветаев был создателем знаменитого Музея изящных искусств на Волхонке.

Я обнаружил, что в институтской библиотеке есть один сборник ее стихов, получил на несколько дней тоненькую, затрепанную книжечку «Версты» и прочитал ее раза три подряд. Книга поразила меня мощью чувств, яркостью и не женской энергией ритмов, глубиной, точностью и смелостью мысли…

Что после ее стихов поверхностные, риторические стишки многих преуспева-ющих советских поэтов?! Да она же почти гений!

Я смотрел на Георгия теперь по-другому — с удивлением и уважением: так вот чей он сын! Отныне все, связанное с ним, представляло для меня интерес.

Выяснилось, что, учась в институте, Георгий одновременно подрабатывал комендантом общежития на заводе «Красный пролетарий» — не хватало нашей нищенской стипендии. На первом курсе она составляла всего сто сорок рублей, а буханка хлеба на рынке стоила сто…

Кроме Димы Сикорского, Георгий часто общался с другим знакомым, старшекурсником Сашей Лацисом, черноволосым, ироничным, тот заходил в нашу аудиторию, и они подолгу о чем-то разговаривали в коридоре. Но, в общем, Георгий держался скорей особняком. Из девушек он дружил с Норой Лапидус.

Наша любимица и староста курса Настя Перфильева, которая была лет на десять — пятнадцать старше каждого из нас, как-то рассказала мне, с какой холодной неприязнью смотрел Георгий на ее потертые кирзовые сапоги и танкистский подшлемник на голове — пристало ли женщине так ходить!

Наши девушки хорошо относились к Эфрону, такому аккуратному, умному, красивому, воспитанному, любовно называли его за глаза Эфрончиком. Да и у нас, ребят, была к нему симпатия.

Большинство студентов в обеденное время спускалось в столовую, находившуюся в полуподвале. Но кто-то ел принесенное из дому прямо в аудитории. Мне позже рассказывала Нонна Светлова, дочь комдива, белокурая красавица, как однажды они с подругой Тамарой Константиновой, дочерью высокопоставленного папы, посоветовали Георгию в обед не спускаться в столовую, а обедать наверху. Георгий на мгновение смутился, потом согласился. Подруги выложили на стол завернутые в бумагу бутерброды с колбасой и кое-что другое, повкусней. Георгий же вынул из белого узелка несколько вареных картошин и кусок черного хлеба. Тонкими пальцами пианиста он стал сдирать с картошин оставшуюся кое-где кожуру…

— Все, что принесли, едим вместе! — распорядилась Нонна, и Георгий, еще больше смутившись, взял бутерброд с колбасой и стал медленно жевать, потом принялся за картошку. Чтобы не обидеть его, девушки тоже ели пустую картошку с хлебом и, желая разрядить обстановку, весело болтали о чем-то и смеялись.

Больше им не удалось уговорить Георгия обедать в аудитории, и он спускался вниз, в столовую, где всегда обедал я. Нельзя было без улыбки смотреть, как Георгий у кассы вырезал из продуктовой карточки специальными ножничками талоны на мясо, на жиры, сладкое и с аппетитом уплетал все это за дальним столиком.

В войну большинство из нас жило впроголодь. Мне, прикрепленному к булочной на Тверском бульваре возле института, сердобольные продавщицы отрезали талончики на хлеб на три дня вперед и отвешивали положенную норму. Идешь к институтским воротам и, не вытерпев, ломаешь хлеб и на ходу ешь, потом еще выворачиваешь подкладку кармана пальто, собираешь на ладонь крошки и со вздохом — всё! — глотаешь.

Как и в каждом институте, были у нас преподаватели — чаще всего профессора — любимые, а были и не очень.

В первом семестре нам читал что-то вроде курса «Введение в творчество» бывший теоретик конструктивизма Корнелий Люцианович Зелинский — пожилой, носатый, лощеный, одетый с иголочки, при модном галстуке, пришедший к нам на курс с нелестной кличкой, данной ему старшекурсниками: Карьерий Лицемерович Вазелинский. Отставив от стола стул и вытянув ноги в рисунчатых, невиданных в то время носках и в тщательно отглаженных брюках, он самоуверенно, с апломбом уже упоминал, дружил Георгий, он рассказал — и скоро это стало достоянием курса,— что мать к шести годам научила его читать и писать по-русски и он успел прочесть кучу классической русской и западной литературы, что здесь у нас, в СССР, по его мнению, Бог знает что творится, трудно что-либо понять…

Георгий иногда провожал Нору домой, был откровенен с ней и однажды даже признался, что считает себя частично виновным в гибели матери. Марина Ивановна была очень эмоциональна и влюбчива, жила воображением и в некоторых знакомых подчас видела то, чего в них вовсе не было. А, так как отец Георгия иногда отсутствовал месяцами, у нее случались любовные «всплески». И мальчик, ранимый, как все подростки, многое знал, видел и не мог простить увлечений матери, поэтому бывал с ней черств, холоден, недобр и не оказывал сыновней поддержки, когда она, одинокая, никому не нужная, травмированная недавними репрессиями, войной и всеобщим безразличием, в этом очень нуждалась…

Георгий сказал это Норе под большим секретом, та под еще большим секретом рассказала своей лучшей подруге, ну а эта подруга рассказала через три десятка лет мне, попросив молчать. И я молчал, зато понял, как все непросто было в жизни Марины Ивановны и что никто не имеет права судить ее личную жизнь, ее трагическую судьбу. Я срок молчания выдержал и теперь пишу.

Помню, как на курсе заговорили о призыве Георгия в армию, и в конце февраля 1944 года он исчез. Один раз забежал в институт в шинели, с зимней солдатской ушанкой под мышкой, обошел всех, пожал на прощание руки и ушел.

— Что-то ждет нашего Эфрончика? — вздохнула Настя Перфильева.— Дай Бог ему остаться живым.— И вытерла глаза. У нее не так давно погиб муж-офицер.

Через какое-то время пришло в институт письмо-треугольник от Георгия. Оно было ироничное, бодрое, полное добрых чувств, пожеланий нам, надежд на скорую победу и на возвращение в институт.

Настя Перфильева читала его вслух (жаль, что оно не сохранилось) и как староста курса написала сердечный подробный ответ от имени всех студентов с описанием институтской жизни, с пожеланием вернуться здоровым и невредимым.

Больше писем от Эфрона не приходило.

Прошли две сессии, миновало лето, мы снова собрались в институте и с великой печалью узнали, что наш Георгий погиб в бою смертью храбрых. Но где погиб, при каких обстоятельствах — никто ничего не знал. И лишь тогда я догадался спросить у Димы Сикорского, как погибла мать Георгия, ведь Дима, как я уже говорил, жил в то время со своей матерью в Елабуге…

Дима вздохнул, наморщил лоб, вспоминая:

— Как все это произошло? Сидел я в кино, смотрел «Грозу». На экране грохочет гром и отчаявшееся лицо Катерины. И вдруг слышу сквозь этот гром чей-то пронзительный крик: «Сикорский!» Я выскочил из кинозала и увидел Мура: лицо бледное, губы дергаются. Говорит: мать покончила с собой… Потом мы с Сашкой Соколовским (тоже будущий студент Литинститута, сын поэтессы Саконской.— А. М.) бегали в елабужский совет, добивались разрешения на похороны на кладбище. Не разрешали… Предлагали похоронить в какой-то общей могиле… Оттого, что покончила с собой, что ли? Ходили с Сашкой по каким-то другим учреждениям и все-таки добились…

Мур на похороны не пошел и даже говорил Сикорскому: «Марина Ивановна правильно сделала, у нее не было другого выхода…» И так он говорил всем, называя мать по имени и отчеству,— обдуманно, разумно. Он и не пытался что-нибудь сделать, чтобы мать не сунула голову в петлю. Ее стихи и поэмы сыну не нравились, возможно, по молодости лет.

Я не хочу ничего приукрашивать в судьбе и характере Георгия: каким видел его, таким и пишу.

Около трех месяцев я учился с Георгием и практически ничего не знал о его прошлой и настоящей жизни, кроме того, что видели мои глаза, слышали уши и что мне рассказали однокурсники. Не знал я, что после гибели матери Георгия пытались спасти от фронта. Оказывается, как пишет М. Белкина в своей книге «Скрещение судеб», сохранилось ходатайство от С

«Дорогие товарищи!

Не оставьте Мура. Умоляю того из вас, кто может, отвезти его в Чистополь…

Я хочу, чтобы Мур жил и учился. Со мною он пропадет. Адр. Асеева на конверте…

Дорогой Николай Николаевич!

Дорогие сестры Синяковы!

Умоляю Вас взять Мура к себе в Чистополь — просто взять его в сыновья… берегите моего дорогого Мура, он очень хрупкого здоровья. Любите как сына — заслуживает

М. Ц.

Не оставляйте его — никогда. Была бы без ума счастлива, если бы он жил у вас.

Уедете — увезите с собой.

Не бросайте».

Известный советский поэт Николай Асеев не выполнил главной просьбы Марины Цветаевой и на старости лет каялся в своем тяжелом проступке, даже ставил свечку в церкви и молился, просил прощения у Бога за то, что так поступил с Георгием…

Мир тесен: ровно через два года после гибели Цветаевой, в 1943 году, меня, студента Литинститута, направили в творческий семинар Н. Асеева. Неопытный, доверчивый, романтически настроенный мальчишка, я был перед войной в полном восторге от его поэмы «Маяковский начинается», от других его стихов.

На семинаре меня немного смутила заурядная, будничная внешность моего кумира. Узколицый, с реденькими, на косой пробор волосами, с неодухотворенным лицом — ну приказчик в провинциальной лавке, а не поэт! В аудитории было человек пять. Я выложил перед маститым поэтом несколько написанных от руки на листах из школьной тетради несовершенных своих творений.

Асеев быстро пробежал по ним серыми глазами, тусклым голосом похвалил за свежесть несколько метафор и справедливо разнес банальные, небрежные строки и десяток первобытных рифм. Было такое ощущение, что вести семинар ему скучновато; или виной тому были наши слабенькие стишата?..

Скоро Асеев перестал вести семинар и исчез из института.

Умер Асеев в 1963 году. Проститься с ним в Дубовый зал ЦДЛ пришло маловато народу, и мне было неловко: как быстро позабыли первого соратника главного агитатора, горлана, главаря страны его читатели. Казалось, общество готовилось к более серьезному, углубленному пониманию надвигающихся на страну перемен и к своей роли в них, а время эстрадно-плакатного ликбеза, в который так много внес Маяковский, заканчивалось. Нам казалось, что наступало время поиска истины и правды.

Ожидался приход новой поэзии и прозы…

Возле Ленинградского рынка, куда я время от времени хожу за покупками, есть скромная, неприметная улица Асеева, и, проходя по ней, я всегда вспоминаю его давний семинар, просьбу Марины Ивановны, своего однокурсника Георгия Эфрона…

Из новых книг о Цветаевой я узнал, что тот самый лощеный многоумный Корнелий Люцианович Зелинский, литературные задания которого мы с Георгием выполняли на курсе, дал перед войной внутреннюю уничтожительную, почти доносительскую рецензию на рукопись большого сборника стихов и поэм Цветаевой, на которую она так надеялась.

В книге С. Грибанова «Тайна одной инверсии» я прочел, что полк, в котором служил Эфрон, форсировал Западную Двину — реку моего детства, — занял немало городков и деревень. Только с третьей атаки была взята деревня Друйка. Там, наверно, поднимался в свою последнюю атаку Георгий.

В книге учета полка есть запись: «Красноармеец Георгий Эфрон убыл в медсанбат по ранению. 7.7.44».

В этом медсанбате скорей всего и умер от тяжелых ран Георгий.

После долгой переписки с бойцами 7-й стрелковой роты, в которой служил Георгий, и поисков места его захоронения командир роты написал С. Грибанову о Георгии: «Скромный. Приказы выполнял быстро. В бою был бесстрашным воином». Браславский военкомат Витебской области подтвердил предполагаемое Грибановым место захоронения Георгия и выслал ему фотографию памятника, установленного на могиле советских солдат.

В одном из недавно изданных писем Г.

Тайна гибели Марины Цветаевой

Эфрона есть слова, которые он, много понимавший, глубоко мыслящий мальчик, писал, как бы предчувствуя весь трагизм судьбы Цветаевых-Эфронов: «Неумолимая машина рока добралась и до меня, и это не fatum произведений Чайковского — величавый, тревожный, ищущий и взывающий, а Петрушка с дубиной, бессмысленный и злой».

Георгий прожил всего девятнадцать с небольшим лет и проучился с нами около трех месяцев. Из каждого нашего однокурсника что-то да получилось — одни издавали книги стихов и прозы, другие работали в издательствах, третьи — на радио и телевидении. И нет никакого сомнения, что из Георгия, человека неординарного, образованного, влюбленного в литературу, пусть по молодости лет и заносчивого, вышел бы интересный прозаик, переводчик, литературовед, ученый, если бы судьба в то жесто

(источник — журнал «Октябрь", №3, 1999)

Рубрики: Разное

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *