Эпилептический мир Фёдора Достоевского

     … Кто-то сказал: — Наши дети становятся
     американцами. Они не читают по-русски.
     Это ужасно. Они не читают Достоевского.
     Как они смогут жить без Достоевского?
     На что художник Бахчанян заметил: —
     Пушкин жил и ничего.
     С. Довлатов.

     Достоевского постигают. Как и всю классическую литературу, в большинстве своем. Но, если Тургенева и Гончарова читать скучно, то Достоевского, в силу своеобразного, ему одному присущего стиля изложения, тяжело. В это смысле он уступает лишь Кафке.
     Оба писателя были знаковыми для своей эпохи. И оба болели психически. Кафка – шизофренией. А Достоевский – эпилепсией. Что отразилось и на содержании и на стиле.
     То, что Достоевский болел эпилепсий, знают все. Это окололитературная прописная истина. Пушкин и Лермонтов погибли на дуэли. Гоголь уморил себя голодом. Ну, а Достоевский болел эпилепсией.
     Болеть Достоевскому было предопределено.

Ф.М.Достоевский

     В 1933 году М. Волоцкий опубликовал книгу «Хроника рода Достоевского 1506 – 1933 гг.».
     Оказалось, что род мелкопоместных дворян Достоевских в силу каких-то непонятных воздействий явил миру много психически нездоровых людей. И все они были прямыми потомками Михаила Андреевича Достоевского – отца писателя. В их числе эпилептики, шизофреники, запойные пьяницы, самоубийцы.

     Всего 113 человек; из 140 занесенных в семейную картотеку.
     Им было в кого пойти.
     М.А. Достоевский обвинял жену в супружеской неверности на том основании, что её последняя седьмая беременность протекала иначе, чем предыдущие. Искал под кроватями юных дочерей любовников. Жил сам и держал других в страхе перед грядущим обнищанием. Отличался крайней мнительностью.
     После смерти жены М.А. Достоевский запил. Его потянуло на амурные подвиги.
     Воспользовавшись удобным случаем, крестьяне убили сластолюбивого барина.
     Сам Достоевский появление эпилепсии связывал с крайне неприятным, но довольно рутинным на каторге событием. Его выпороли за какую-то провинность в 1851 году.

     Дочь писателя утверждала, что первые признаки заболевания у Достоевского появились после получения известия о гибели отца. Достоевскому в ту пору было 19 лет.
     Фрейдисты усматривают в этом «комплекс вины».
     С одной стороны бессознательное чувство ненависти и жажда мести. Михаил Андреевич в семье держался деспотом, и от него всем здорово доставалось. С другой – пресловутая цензура. И потеря сознания, как одна из форм защиты от крамольных мыслей и аморальных желаний.
     Если верить близкому знакомому писателя доктору С.Д. Яновскому, эпилепсия у Достоевского проявила себя задолго до каторги.
     Федор Михайлович Достоевский, — писал доктор, страдал падучею болезнью ещё в Петербурге и при том за три, а может и более лет до ареста его по делу Петрашевского, а, следовательно, до ссылки в Сибирь. Дело в том, что тяжелый этот недуг… падучая болезнь у Федора Михайловича в 1846,1847, 1848 годах обнаруживался в легкой степени. Сам больной, правда, смутно, болезнь свою сознавал и называл её обыкновенно кондрашкой с ветерком.

     В эпилепсии многое зависит от точки отсчета. Для Достоевского такой точкой были судорожные припадки. Они, действительно, появились не то на каторге; не то немного позднее, на поселении.
     Но до этого были какие-то «нервные явления» в подростковом возрасте. Обмороки (один обморок, случившийся во время знакомства с известной петербургской красавицей, имеет большую литературу). Специфические «головные дурноты», боязнь летаргии, мучительная тоска; и, наконец, «приступы».
     Вот как описывает один из «приступов» доктор С. Д. Яновский:
     … в июне 1847 года… был первый сильный припадок болезни, который сопровождался страшным приливом к голове и необыкновенным возбуждением всей нервной системы. Федор Михайлович был в страшно возбужденном состоянии и кричал, что он умирает… пульс у него был более 100 ударов и чрезвычайно сильный; голова прижималась к затылку, и начинались конвульсии… Яновский видел несколько таких приступов. Один из них угрожал «серьез-
     ной опасностью жизни».

     Ещё были свойства характера. Взрывоопасная смесь качеств, придающая некоторым эпилептикам особый, им лишь одним присущий шарм.
     По словам Авдотьи Панаевой Федор Михайлович «… приходил… с накипевшей злобой, придирался к словам, чтобы излить… всю желчь душившую его».
     Однажды Достоевский чуть было не убил жену, когда та вздумала пошутить над ним, сказав, что у неё в медальоне хранится портрет любовника; (соль шутки заключалась в том, что Анна Григорьевна, слово в слово, воспроизвела эпизод, взятый из романа мужа).
     Многие русские писатели, начиная с Гаврилы Державина, играли в карты и проигрывались, что называется, « в пух и прах». Но у Достоевского тяга к рулетке выходила за рамки обычного азарта.
     Это была, — писала А.Г Достоевская, — не простая слабость воли, а всепоглощающая человека страсть, нечто стихийное, против чего даже твердый характер бороться не может.
     Достоевский, как ему казалось, разработал универсальную систему игры. Он верил в неё абсолютно, несмотря на постоянные проигрыши. И ставил на кон всё. Забирал у жены последние деньги. Закладывал вещи. Залазил в долги…

     Письма Достоевского к жене, это и крик отчаяния, и уничижительное самобичевание, и горячечная мольба о помощи: Аня милая, друг мой, — писал Достоевский, — прости меня, не называй меня подлецом! Я сделал преступление, я всё проиграл, что ты мне прислала, всё до последнего крейцера, вчера же получил и вчера проиграл!

Аня, милая, я хуже, чем скот!
     С годами, когда психическое состояние Достоевского улучшилось, он совершенно охладел к игре.
     Связанные с игрой впечатления освобождали Достоевского от других, куда более тягостных, вызванных болезнью переживаний.
     У части эпилептиков появлению судорожных припадков предшествует аура – последнее, что чувствует больной перед тем, как потерять сознание. У Достоевского это было ощущение невероятного блаженства.
     Критик Н.Н. Страхов писал с его слов: На несколько мгновений я испытываю такое счастье, которое невозможно в обыкновенном состоянии, и о котором не имеют понятия другие люди.. Я чувствую полную гармонию в себе и во всем мире и это чувство так сильно и сладко, что за несколько секунд такого блаженства можно отдать десять лет жизни, пожалуй, всю жизнь.

     Н.Н Страхову вторит математик Софья Ковалевская. Достоевский был вхож в дом её родителей. Вы все здоровые люди, — рассказывал Достоевский, не подозреваете, что такое счастье, которое испытываем мы, эпилептики, за секунду перед припадком. Магомет уверяет в своем Коране, что видел рай и был в нем. Все умные дураки убеждены, что он просто лгун и обманщик. Ан, нет! Он не лжет. Он действительно был в раю в припадке падучей, которой страдал, как и я. Не знаю, длится это блаженство секунды, или часы, или месяцы, но верьте слову, все радости, которые может дать жизнь, не взял бы я за него. Достоевский безмерно страдал от эпилепсии. После припадков он становился ужасно капризным, раздражительным, требовательным. Его всё задевало, сердило, трогало.
     Его нередко тянуло на скандал, — вспоминала А.Г. Достоевская. – Федя бранился, зачем аллеи прямы, зачем тут пруд, зачем — то, зачем – другое.

     В эти минуты Достоевский казался себя преступником, совершившим ужасное злодеяние. И он мучался этим. Ещё были тоска и страх смерти.
     Достоевский путал имена, фамилии, даты. Не узнавал знакомых.
     Судорожные припадки у Достоевского наблюдались часто. Нередко они провоцировались внешними факторами – психическим перенапряжением, неприятностями, сменой погоды, приемом спиртного (Достоевский в зрелые годы пил мало и, когда ему пришлось, по случаю, выпить бокал шампанского, у него развился тяжелейший «двойной» эпилептический припадок).
     Ещё один тяжелый эпилептический припадок возник у Достоевского в постели, вскоре после венчания.
     Его первая жена Мария Дмитриевна Исаева была шокирована этим до крайности. Что наложило свой отпечаток на их дальнейшую, невероятно трудную совместную жизнь.
     В своих воспоминаниях Н.Н Страхов рассказывает об эпилептическом припадке Достоевского, который ему пришлось увидеть.

     Это было, вероятно, в 1863 году… Поздно, в часу одиннадцатом, он зашел ко мне, и мы оживленно разговорились… Федор Михайлович очень оживился и зашагал по комнате… Он говорил что-то высокое и радостное Одушевление его достигло высшей степени… Я смотрел на него с напряженным вниманием, чувствуя, что он скажет что-нибудь необыкновенное… Вдруг, из его открытого рта вышел странный протяжный и бессмысленный звук, и он без чувств опустился на пол среди комнаты. Вследствие судорог тело только вытягивалось, да на углах губ показалась пена. Через полчаса он пришел в себя.
     И, тем не менее, Достоевский дорожил эпилепсией. Он видел в ней непременное условие и писательского, и (последнее для Достоевского было особо значимо) пророческого дара.

     Достоевский был пророком по складу характера, по темпераменту, по присущим ему интуитивным качествам. А когда читал Достоевский, — писал историк литературы С.А.Венгеров, — слушатель, как и читатель кошмарно-гениальных романов его, совершенно терял своё «я» и весь был в гипнотической власти этого изможденного старичка, с пронзительным взглядом беспредметно уходящих куда-то глаз, горевших мистическим огнем, вероятно, того блеска, который некогда горел в глазах протопопа Аввакума.
     Эпилептический опыт Достоевского нашел свое отражение в его творчестве. Отсюда клинически правдоподобные описания переживаний эпилептиков героев его повестей и романов.

     Хрестоматийный князь Мышкин. И проявлениями заболевания, включая специфическую ауру, и высказываниями, князь чем-то похож на Достоевского Он, по сути, его alter ego.
     Ещё Смердяков («Братья Карамазовы»); Лебядкина, Кириллов, Ставрогин («Бесы»); Ордынов и Мурин («Хозяйка»); Нелли («Униженные и оскорбленные)…

     И дело не столько в естественном для писателя желании воплотить пережитое.
     Люди дюжинные, и мыслящие, и ведущие себя обыденно, были бы лишними в романах Достоевского, где всё происходит на грани возможного. Где предчувствие апокалипсического ужаса открывает в человеке спрятанные где-то глубоко свойства и качества.
     Другое дело психически больные с их расколотым сознанием. И нестандартным, в силу этого, видением происходящего.
     Говоря о Достоевском, как о пророке, имеют в виду три свойства.
     В своих романах Достоевский первым обратил внимание на кризисное состояние мировой цивилизации и надлом в общественном сознании.
     В революционном «бесовстве» его времени Достоевский увидел прообраз будущих катастроф и потрясений.
     И, наконец, именно он заговорил об особом предназначении русского народа. И о евреях, точнее «жидах», стоящих у русского народа на пути и препятствующих выполнению исторической миссии.

     Слово «жид», сколько я помню себя, — писал Достоевский, — я упоминал всегда для обозначения известной идеи – «жид, жидовщина, жидовское царство». Влияние Достоевского на мировую культуру признавалось, хоть и с оговорками.
     О пророчествах, содержащихся в романе «Бесы», заговорили после развала Советского Союза.
     До этого Достоевского ругали за несозвучие. Сам Ленин назвал его «архи — скверным».
     Что же до «нравственных поисков» Достоевского; то поиски эти, густо замешанные на махровом антисемитизме и шовинизме, обрели поклонников и интерпретаторов.
     И если рассуждения о «всеотзывчивости» и «всечеловечности» русского народа; о его способности к «примирительному взгляду на чужое», об особом призвании России, охотно цитируются философствующими интеллектуалами; антисемитские высказывания дошли до широких масс (« чего уж там, сам Достоевский писал…»).

     Справедливости ради, Достоевский антисемитом себя не считал. И обижался, когда его обвиняли в этом. Всего удивительнее мне то, — писал Достоевский, — как и откуда я попал в ненавистники еврея, как народа и нации… в сердце моем этой ненависти не было никогда, и те из евреев, которые знакомы со мной и были в сношениях со мной, это знают.
     Знакомый тезис – «все друзья – евреи».
     Антиеврейская настроенность части больших русских писателей хорошо известна. Стихи Пушкина, проза Гоголя, письма Куприна, дневники Булгакова…
     Но это антисемитизм бытовой. Следствие полученного воспитания, среда общения, какие-то личные обиды и т. д.
     Антисемитизм Достоевского – идейный. Это составная часть его миропонимания.
     Что сформировало взгляды Достоевского, что определило их направление? Однозначного ответа не существует.

     Это и лагерный опыт. Общение с народом. Народом довольно специфическим. Криминализированным, в большинстве своём. И тем не менее.
     И эпилепсия. У эпилептиков, иногда появляются внезапно какие-то совершенно новые идеи. Пресловутый Einfall – «внезапное вторжение».
     Ни с того, ни с сего, снизошло и озарило.
     Потом особенности мышления, Тоже эпилептического. Тугоподвижного и вязкого.
     Обращает на себя внимание слабость доказательной базы.
     Факты, которыми оперирует Достоевский, частью своей не проверены, частью подтасованы.
     Достоевского подводит принцип.

Психические заболевания достоевского

     Дело в том, что люди одержимые какой-то одной, чрезвычайно важной для них идеей (в психиатрии такие идея принято называть сверхценными); берут в расчет все, что во благо и отвергают противоречащее.
     Так Гегель, когда кто-то заметил, что его взгляды на мир не вполне соответствуют действительности, ни мало не сумняшеся, заявил: — «тем хуже для действительности».

     В поисках аргументов Достоевский фальсифицировал отдельные положения Талмуда (в этом его одним из первых уличил религиозный философ В.Соловьев). Подтасовывал исторические факты. Лицедействовал и блажил на манер Фомы Фомича Опискина – героя его повести « Село Степанчиково и его обитатели».
     Недаром критик Н.К. Михайловский отождествлял образ Опискина с самим писателем.
     Рассуждения больших писателей, связанные с общественными событиями, намного слабее их творчества.
     «Выбранные места из переписки с друзьями» Гоголя; пресловутое «толстовство» Толстого; национальная идея» Достоевского.
     Но именно они, эти рассуждения, находят распространителей и последователей. Особенно в смутные времена, когда растет спрос на пророков.
     Когда-то Достоевский плакал от избытка чувств, читая книгу Иова. Позднее самого Достоевского постигали, как нечто очень важное, нечто крайне необходимое для духовного становления.
     Сейчас, едва ли кто-нибудь всерьез будет утверждать, что он целую ночь читал Достоевского и проснулся обновленными. Другие времена, другие нравы.
     Достоевский — наше прошлое. Пласт нашей культуры. Хоть и с душком. Мы к этому душку привыкли. В нашем прошлом многое попахивало
     Смогут ли наши дети жить без Достоевского? Наверное, смогут. «Пушкин жил. И ничего».

   
    
         

___Реклама___

Ирина, бывший преподаватель вуза, Москва

Преподавателем я работала за идею. Для того, чтобы дать студентам больше знаний, я пропадала в библиотеках, штудировала Интернет в поисках нужной информации. Где-то с 2010 года у нас начались совсем резкие изменения. Трудовому коллективу объяснили: «надо прекращать учительство» и «экономика должна быть экономной». Пошли сокращения профессорско-преподавательского состава. Появились таблицы эффективности преподавателя, а потом, индексы публикационной активности, индексы Хирша, количество разработанных рабочих программ и так далее.

Мы начали тонуть в бумагах: отчетах, которые никто не читал; научных планах, которые не выполнялись за нехваткой времени и сил…Бесконечный бег по кругу: ты пишешь рабочую программу, выбиваешь на нее отзывы, самостоятельно ее публикуешь в реальном издательстве себе куда-нибудь в стол, и, в трех экземплярах приносишь на кафедру. А через семестр Министерство образования спускает очередную бумагу, в которой говорится, что стандарты поменялись, и все надо переделывать. С тем ритмом работы, который был тогда у преподавателей, можно было либо бесконечно писать программы, либо публиковать научные статьи и простите, «пилить» гранты. У нас были преподаватели, которые не появлялись на занятиях в принципе – всё гранты писали, студентам всегда ставили замену или вообще отпускали с занятий. Наверное уж так устроены гуманитарные науки. Это вам не физика. С 2011 года наше руководство пришло к похожему выводу. Особенно жестко решили поступить с политологией. Количество часов резко сократили (например, у студентов — экономистов политологию вообще убрали). Новая волна студентов, пропустивших распад СССР и девяностые в России, толковала понятие патриотизм настолько вольно, что я даже сейчас не представляю, что же они конкретно имели ввиду. Если со студентами не обсуждать политические проблемы, то их умы захватывает кто-то другой.

Советский педагог и психолог Василий Васильевич Давыдов высказал мысль о том, что "Задача школы – научить человека думать". Мне кажется это справедливо и для университетов. Особенно для университетов. Современный студент не готов к дискуссиям, не умеет работать с фактами, не способен уловить причины и следствия. Эти дети способны выдавать вместо аргументов лишь фонтан эмоций. В университет приходили выпускники школ, которые едва владели техникой чтения – они умели читать слова вслух, реже про себя, но не понимали смысла прочитанного. Такие дети не способны понять совершенную ими логическую или смысловую ошибку. Я сидела и читала вслух курсовые и дипломные работы своих студентов, чтобы они поняли, в чем ошиблись. Страница за страницей.

После защиты диссертации я ушла в сферу дополнительного поствузовского образования. Я увидела откровенность цинизма, который вежливо обходили мои коллеги на кафедре – слушатель платит за диплом, а не за знания. Наши слушатели не стеснялись требовать бланк верных ответов для итоговой аттестации. Слушателя мы должны были воспринимать как недовольного клиента. Клиента нельзя расстраивать.

Скажу честно, я чувствую, что как преподаватель я не состоялась. Не потому что я — плохой специалист. Я из тех оптимистов, которые уверены, что стать профессионалом нельзя без постоянных сомнений, поисков и самообразования. Я не состоялась как преподаватель, не потому что однажды услышала от высшего политического руководства страны, что преподаватель это призвание и денег здесь не заработаешь, надо идти в бизнес.

Мне и многим другим не позволяют стать настоящими преподавателями искусственно созданные обстоятельства:
— Невероятное количество бумажной волокиты.
— Постоянная погоня за индексами и показателями
— Геймификации, примитивизация обучения.

Чем болел Достоевский

Превращение серьезного предмета в игру.

Я уверена, когда-нибудь эта катастрофическая ситуация изменится. Есть мамы, которые ищут образовательные программы времен Советского Союза, делятся сохранившимися учебниками тех лет и действительно сами занимаются образованием своих детей. В каждой из моих студенческих групп было по меньшей мере двое–трое ребят, работа с которыми убеждала меня в том, что, возможно, я слишком пессимистично смотрю на вещи. И, скорее всего, есть вузы, в которых стараются бороться с деградацией. Вот только все это возможно не благодаря государству, а как правило — вопреки.

Ф. М. Достоевский. Записки из Мертвого дома

Федор Достоевский

Записки из Мертвого дома

Часть первая

Введение

В отдаленных краях Сибири, среди степей, гор или непроходимых лесов, попадаются изредка маленькие города, с одной, много с двумя тысячами жителей, деревянные, невзрачные, с двумя церквами — одной в городе, другой на кладбище, — города, похожие более на хорошее подмосковное село, чем на город. Они обыкновенно весьма достаточно снабжены исправниками, заседателями и всем остальным субалтерным чином. Вообще в Сибири, несмотря на холод, служить чрезвычайно тепло. Люди живут простые, нелиберальные; порядки старые, крепкие, веками освященные. Чиновники, по справедливости играющие роль сибирского дворянства, — или туземцы, закоренелые сибиряки, или наезжие из России, большею частью из столиц, прельщенные выдаваемым не в зачет окладом жалованья, двойными прогонами и соблазнительными надеждами в будущем. Из них умеющие разрешать загадку жизни почти всегда остаются в Сибири и с наслаждением в ней укореняются. Впоследствии они приносят богатые и сладкие плоды. Но другие, народ легкомысленный и не умеющий разрешать загадку жизни, скоро наскучают Сибирью и с тоской себя спрашивают: зачем они в нее заехали? С нетерпением отбывают они свой законный термин службы, три года, и по истечении его тотчас же хлопочут о своем переводе и возвращаются восвояси, браня Сибирь и подсмеиваясь над нею. Они неправы: не только с служебной, но даже со многих точек зрения в Сибири можно блаженствовать. Климат превосходный; есть много замечательно богатых и хлебосольных купцов; много чрезвычайно достаточных иногородцев. Барышни цветут розами и нравственны до последней крайности. Дичь летает по улицам и сама натыкается на охотника. Шампанского выпивается неестественно много. Икра удивительная. Урожай бывает в иных местах сам-пятнадцать… Вообще земля благословенная. Надо только уметь ею пользоваться. В Сибири умеют ею пользоваться.В одном из таких веселых и довольных собою городков, с самым милейшим населением, воспоминание о котором останется неизгладимым в моем сердце, встретил я Александра Петровича Горянчикова, поселенца, родившегося в России дворянином и помещиком, потом сделавшегося ссыльнокаторжным второго разряда за убийство жены своей и, по истечении определенного ему законом десятилетнего термина каторги, смиренно и неслышно доживавшего свой век в городке К. поселенцем. Он, собственно, приписан был к одной подгородной волости, но жил в городе, имея возможность добывать в нем хоть какое-нибудь пропитание обучением детей. В сибирских городах часто встречаются учителя из ссыльных поселенцев; ими не брезгают. Учат же они преимущественно французскому языку, столь необходимому на поприще жизни и о котором без них в отдаленных краях Сибири не имели бы и понятия. В первый раз я встретил Александра Петровича в доме одного старинного, заслуженного и хлебосольного чиновника, Ивана Иваныча Гвоздикова, у которого было пять дочерей, разных лет, подававших прекрасные надежды. Александр Петрович давал им уроки четыре раза в неделю, по тридцати копеек серебром за урок. Наружность его меня заинтересовала. Это был чрезвычайно бледный и худой человек, еще нестарый, лет тридцати пяти, маленький и тщедушный. Одет был всегда весьма чисто, по-европейски. Если вы с ним заговаривали, то он смотрел на вас чрезвычайно пристально и внимательно, с строгой вежливостью выслушивал каждое слово ваше, как будто в него вдумываясь, как будто вы вопросом вашим задали ему задачу или хотите выпытать у него какую-нибудь тайну, и, наконец, отвечал ясно и коротко, но до того взвешивая каждое слово своего ответа, что вам вдруг становилось отчего-то неловко и вы, наконец, сами радовались окончанию разговора. Я тогда же расспросил о нем Ивана Иваныча и узнал, что Горянчиков живет безукоризненно и нравственно и что иначе Иван Иваныч не пригласил бы его для дочерей своих; но что он страшный нелюдим, ото всех прячется, чрезвычайно учен, много читает, но говорит весьма мало и что вообще с ним довольно трудно разговориться. Иные утверждали, что он положительно сумасшедший, хотя и находили, что, в сущности, это еще не такой важный недостаток, что многие из почетных членов города готовы всячески обласкать Александра Петровича, что он мог бы даже быть полезным, писать просьбы и проч. Полагали, что у него должна быть порядочная родня в России, может быть, даже и не последние люди, но знали, что он с самой ссылки упорно пресек с ними всякие сношения, — одним словом, вредит себе. К тому же у нас все знали его историю, знали, что он убил жену свою еще в первый год своего супружества, убил из ревности и сам донес на себя (что весьма облегчило его наказание). На такие же преступления всегда смотрят как на несчастия и сожалеют о них. Но, несмотря на всё это, чудак упорно сторонился от всех и являлся в людях только давать уроки.Я сначала не обращал на него особенного внимания, но, сам не знаю почему, он мало-помалу начал интересовать меня. В нем было что-то загадочное. Разговориться не было с ним ни малейшей возможности. Конечно, на вопросы мои он всегда отвечал и даже с таким видом, как будто считал это своею первейшею обязанностью; но после его ответов я как-то тяготился его дольше расспрашивать; да и на лице его, после таких разговоров, всегда виднелось какое-то страдание и утомление. Помню, я шел с ним однажды в один прекрасный летний вечер от Ивана Иваныча. Вдруг мне вздумалось пригласить его на минутку к себе выкурить папироску. Не могу описать, какой ужас выразился на лице его; он совсем потерялся, начал бормотать какие-то бессвязные слова и вдруг, злобно взглянув на меня, бросился бежать в противоположную сторону. Я даже удивился. С тех пор, встречаясь со мной, он смотрел на меня как будто с каким-то испугом. Но я не унялся; меня что-то тянуло к нему, и месяц спустя я, ни с того ни с сего, сам зашел к Горянчикову. Разумеется, я поступил глупо и неделикатно. Он квартировал на самом краю города, у старухи мещанки, у которой была больная в чахотке дочь, а у той незаконнорожденная дочь, ребенок лет десяти, хорошенькая и веселенькая девочка. Александр Петрович сидел с ней и учил ее читать в ту минуту, как я вошел к нему. Увидя меня, он до того смешался, как будто я поймал его на каком-нибудь преступлении. Он растерялся совершенно, вскочил со стула и глядел на меня во все глаза. Мы наконец уселись; он пристально следил за каждым моим взглядом, как будто в каждом из них подозревал какой-нибудь особенный таинственный смысл. Я догадался, что он был мнителен до сумасшествия. Он с ненавистью глядел на меня, чуть не спрашивая: «Да скоро ли ты уйдешь отсюда?» Я заговорил с ним о нашем городке, о текущих новостях; он отмалчивался и злобно улыбался; оказалось, что он не только не знал самых обыкновенных, всем известных городских новостей, но даже не интересовался знать их. Заговорил я потом о нашем крае, о его потребностях; он слушал меня молча и до того странно смотрел мне в глаза, что мне стало наконец совестно за наш разговор.

У Достоевского действительно было психическое расстройство или это враньё?

Впрочем, я чуть не раздразнил его новыми книгами и журналами; они были у меня в руках, только что с почты, я предлагал их ему еще неразрезанные. Он бросил на них жадный взгляд, но тотчас же переменил намерение и отклонил предложение, отзываясь недосугом. Наконец я простился с ним и, выйдя от него, почувствовал, что с сердца моего спала какая-то несносная тяжесть. Мне было стыдно и показалось чрезвычайно глупым приставать к человеку, который именно поставляет своею главнейшею задачею — как можно подальше спрятаться от всего света. Но дело было сделано. Помню, что книг у него почти совсем не заметил, и, стало быть, несправедливо говорили о нем, что он много читает. Однако же, проезжая раза два, очень поздно ночью, мимо ею окон, я заметил в них свет. Что же делал он, просиживая до зари? Не писал ли он? А если так, что же именно?Обстоятельства удалили меня из нашего городка месяца на три. Возвратясь домой уже зимою, я узнал, что Александр Петрович умер осенью, умер в уединении и даже ни разу не позвал к себе лекаря. В городке о нем уже почти позабыли. Квартира его стояла пустая. Я немедленно познакомился с хозяйкой покойника, намереваясь выведать у нее: чем особенно занимался ее жилец и не писал ли он чего-нибудь? За двугривенный она принесла мне целое лукошко бумаг, оставшихся после покойника. Старуха призналась, что две тетрадки она уже истратила. Это была угрюмая и молчаливая баба, от которой трудно было допытаться чего-нибудь путного. О жильце своем она не могла сказать мне ничего особенного нового. По ее словам, он почти никогда ничего не делал и по месяцам не раскрывал книги и не брал пера в руки; зато целые ночи прохаживал взад и вперед по комнате и все что-то думал, а иногда и говорил сам с собою; что он очень полюбил и очень ласкал ее внучку, Катю, особенно с тех пор, как узнал, что ее зовут Катей, и что в Катеринин день каждый раз ходил по ком-то служить панихиду. Гостей не мог терпеть; со двора выходил только учить детей; косился даже на нее, старуху, когда она, раз в неделю, приходила хоть немножко прибрать в его комнате, и почти никогда не сказал с нею ни единого слова в целых три года. Я спросил Катю: помнит ли она своего учителя? Она посмотрела на меня молча, отвернулась к стенке и заплакала. Стало быть, мог же этот человек хоть кого-нибудь заставить любить себя. Я унес его бумаги и целый день перебирал их. Три четверти этих бумаг были пустые, незначащие лоскутки или ученические упражнения с прописей. Но тут же была одна тетрадка, довольно объемистая, мелко исписанная и недоконченная, может быть, заброшенная и забытая самим автором. Это было описание, хотя и бессвязное, десятилетней каторжной жизни, вынесенной Александром Петровичем. Местами это описание прерывалось какою-то другою повестью, какими-то странными, ужасными воспоминаниями, набросанными неровно, судорожно, как будто по какому-то принуждению. Я несколько раз перечитывал эти отрывки и почти убедился, что они писаны в сумасшествии. Но каторжные записки — «Сцены из Мертвого дома», — как называет он их сам где-то в своей рукописи, показались мне не совсем безынтересными. Совершенно новый мир, до сих пор неведомый, странность иных фактов, некоторые особенные заметки о погибшем народе увлекли меня, и я прочел кое-что с любопытством. Разумеется, я могу ошибаться. На пробу выбираю сначала две-три главы; пусть судит публика…

© Это произведение перешло в общественное достояние. Произведение написано автором, умершим более семидесяти лет назад, и опубликовано прижизненно, либо посмертно, но с момента публикации также прошло более семидесяти лет. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.

Страница 1

Существует великолепная работа Т.Е. Сегалова, уже умершего талантливого московского психиатра, «Болезнь Достоевского». Писалась она в качестве сегаловской диссертации (на заре его деятельности, в 1906 году), со свойственным ему живым интересом и всесторонним подходом к изучаемой проблеме. Опубликовано не мало статей по поводу болезни Достоевского, которые более ёмко и ярко описывают ее и затрагивают многие ее грани. Но, тем не менее, работа Сегалова на этом фоне не меркнет, она, несмотря на меняющиеся психиатрические, психологические взгляды, остается значимой. Именно эта диссертация сумела пробудить должный интерес к личности Достоевского и за рубежом.

Известно, что Достоевский «своим припадкам эпилепсии» вёл дневник, записывая, когда они приходили. Дочь Достоевского пишет, что по семейному преданию, первый припадок эпилепсии с ним приключился, когда он узнал о насильственной смерти отца. Сам Достоевский начало припадков относит к каторжной жизни. Факт в том, что припадки имели место быть с 1860 года, когда Достоевскому было 40 лет.

Так вот, Аменицкий, писавший предисловие к статье Сегалова, пишет, что эпилепсия разрушает психику человека, и, пожалуй, Достоевский обладал так называемой эффективной эпилепсией, которая несет в себе эпизодический характер. «Сохранность же гения Достоевского представляет особое, исключительное явление, объясняемое главным образом поздним развитием припадков и сравнительной их редкостью». Аменицкий напротив, говорит о том, что эпилепсия только мешала Достоевскому быть гениальным.

Однако не трудно заметить, что Аменицкий, полагая, что болезнь шла Достоевскому не во благо, противоречит вопиющим фактам: обратим внимание на то, что, читая Достоевского, всегда поражает большое количество психически больных людей. К тому же, вспоминавшие его люди, да и сам Федор Михайлович не редко об этом говорили, что он писал своих героев по собственному подобию, он был, пожалуй, «одним из самых искренних писателей».

Сегалов говорит об этом же, когда показывает, как Достоевский «вкладывает» в уста прокурора в своих «Братьях Карамазовых» для объективности обвинения Дмитрия Карамазова и в защиту эпилептика Смердякова: “Сильно страдающие от падучей болезни, по свидетельству глубочайших психиатров, всегда наклонны к беспрерывному и, конечно, болезненному самообвинению. Они мучаются от своей “виновности” в чем-то и перед кем-то, мучаются угрызениями совести, часто даже безо всякого основания, преувеличивают и даже сами выдумывают на себя разные вины и преступления”. Абсолютно верно то, что Федор Михайлович описывает свои ощущения.

Достоевский рассказывал Всеволоду Соловьеву о том, что после первого припадка у него как отшибло память, ему даже пришлось перечитывать начало «Бесов», он даже имена главных героев вспомнить не мог.

Великолепное описание своей болезни Достоевский дал Софьи Ковалевской, что записано в её собственных «Воспоминаниях юности»:

«Мы с сестрой знали, что Федор Михайлович страдает падучей, но эта болезнь была окружена в наших глазах таким магическим ужасом, что мы никогда не решились бы и отдаленным намеком коснуться этого вопроса. К нашему удивлению он сам об этом заговорил и стал нам рассказывать, при каких обстоятельствах произошел с ним первый припадок . Он говорил, что болезнь эта началась у него, когда он был уже не на каторге, а на поселении. Он ужасно томился тогда одиночеством и целыми месяцами не видел живой души, с которой мог бы перекинуться разумным словом. Вдруг, совсем неожиданно, приехал к нему один его старый товарищ . Это было именно в ночь перед светлым Христовым воскресеньем. Но на радостях свидания они и забыли, какая эта ночь, и просидели ее всю напролет дома, разговаривая, не замечая ни времени, ни усталости и пьянея от собственных слов.

Страницы: 1 234

Материалы по теме:

«Развитие»
В 1882 Фрейд начал лечение Берты Паппенхайм (обозначаемой в его книгах как Анна О.), которая ранее была пациенткой Брейера. Ее разнообразная истерическая симптоматика дала Фрейду огромный материал для анализа. Первым важным феноменом оказ …

Роль внимания, сознательного и бессознательного в познании
Под вниманием понимается избирательность в работе всех органов чувств. Внимание среди всех познавательных процессов выполняет особую роль.

«Лишь бы кондрашка не пришиб». Чем на самом деле болел Федор Достоевский?

Оно состоит в том, чтобы, во-первых, разделить всю воспринимаемую и не перерабатываемую человеком и …

Представление о личности и ее компонентах в рамках социально-психологического знания
Понятие "личность" относится к числу самых неопределенных и спорных в психологической науке. Можно сказать, сколько существует теорий личности, столько имеется и ее определений. Рассмотрим несколько определений личности, данных …

Рубрики: Разное

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *