Под вербное воскресенье, в начале апреля, преосвященный Петр служит всенощную. Церковь полна народом, поёт монашеский хор. Архиерей нездоров уже три дня, он чувствует тяжесть и усталость. Точно во сне или в бреду ему кажется, будто в толпе подошла к нему его мать, которую он не видел уже девять лет. И почему-то слезы потекли у него по лицу. Вблизи него кто-то ещё заплакал, потом ещё и ещё, и мало-помалу церковь наполняется общим тихим плачем. После службы он возвращается домой, в Панкратиевский монастырь. Тихая, задумчивая луна, красивый колокольный звон, дыхание весны в мягком холодном воздухе. И хотелось думать, что так будет всегда.

Продолжение после рекламы:

Дома он узнает, что действительно приехала его мать, и засмеялся от радости. Молитвы на сон грядущий мешаются у него с мыслями о матери, воспоминаниями о детстве, когда он (тогда его звали Павлушей), сын дьякона в бедном селе, ходил в крестный ход без шапки, босиком, с наивной верой, с наивной улыбкой, счастливый бесконечно.

У него жар. Он разговаривает с отцом Сисоем, иеромонахом, всегда недовольным чем-нибудь: «не ндравится мне!» — обычные слова Сисоя.

На другой день, после служб, он принимает дорогих гостей, мать и племянницу Катю, девочку лет восьми. Преосвященному заметно, что мать, несмотря на ласковость, стесняется его, говорит почтительно и робко. Вечером он лежит в постели, укрывшись потеплей. Теперь ему вспоминается, как восемь лет он жил за границей, служил в церкви на берегу тёплого моря. Слепая нищая у него под окном пела о любви, и он тосковал по родине.

Брифли существует благодаря рекламе:

Преосвященный Петр принимает просителей. И теперь, когда ему нездоровится, его поражает пустота, мелкость всего того, о чем просили, его сердят неразвитость, робость. За границей, должно быть, он отвык от русской жизни, она нелегка для него. За все время, пока он здесь, ни один человек не поговорил с ним искренне, попросту, по-человечески, даже старуха мать, кажется, уже не та, совсем не та!

Вечером монахи пели стройно, вдохновенно. Преосвященный во время службы сидел в алтаре, слезы текли по лицу. Он думал о том, что вот он достиг всего, что было доступно человеку в его положении, он веровал, но все же не все было ясно, чего-то ещё недоставало, не хотелось умирать; и все ещё казалось, что нет у него чего-то самого важного, о чем смутно мечталось когда-то, и в настоящем волнует все та же надежда на будущее, какая была и в детстве, и в академии, и за границей.

В четверг — обедня в соборе, возвращение домой в тёплый солнечный день. Мать все так же робка и почтительна. Только по необыкновенно добрым глазам, робкому, озабоченному взгляду можно было догадаться, что это мать. Вечером в соборе чтение двенадцати евангелий, и во время службы преосвященный, как всегда, чувствует себя деятельным, бодрым, счастливым, но к концу службы ноги совсем онемели и стал беспокоить страх, что он вот-вот упадёт. Дома он тихо признается Сисою: «Какой я архиерей? Меня давит все это… давит».

Продолжение после рекламы:

Наутро у него началось кровотечение из кишок: брюшной тиф. Старуха мать уже не помнила, что он архиерей, и целовала его, осунувшегося, похудевшего, как ребёнка, и впервые назвала Павлушей, сыночком. А он уже не мог выговорить ни слова, и ему представлялось, что он, уже простой, обыкновенный человек, идёт по полю, свободен теперь, как птица, может идти куда угодно!

Преосвященный умер под утро в субботу, а на другой день была Пасха — с радостным звоном, всеобщим весельем — как было всегда, как будет, по всей вероятности, и в будущем.

Через месяц назначили нового архиерея, о прежнем уже никто не вспоминал, а потом и совсем забыли. И только старуха, мать покойного, когда выходила в своём глухом городишке под вечер на выгон, чтобы встретить корову, рассказывала другим женщинам, что у неё был сын архиерей, и при этом говорила робко, боясь, что ей не поверят…

И ей в самом деле не все верили.

«Никто не хочет любить в нас обыкновенных людей» (А.П.Чехов – А.С Суворину, 1888г).

«Архиерей» — один из поздних рассказов Чехова, написанный в 1902 году. Антону Павловичу тогда было 42 года, примерно столько же и его герою. К теме человека и его имени Чехов уже обращался и раньше (например, в «Скучной истории»). Важное место ей отведено и в «Архиерее».

В рассказе проиллюстрирован конфликт между личностью, индивидуальностью человека и его социальной ролью, которая оказывается преградой для взаимопонимания и искреннего общения с окружающими. Высокий сан становится для героя своеобразным футляром-оболочкой, мешающим другим людям (и даже родной матери!) разглядеть в нём живую и страдающую от одиночества душу. И не было ни одного человека, с кем можно было бы отвести её. После 8 лет, проведенных за границей, архиерея сердили неразвитость и глупость русских просителей, пустота и мелкость их просьб. Преосвященный Пётр мысленно возвращается в счастливое и наивное детство, тоскуя по нежности и чуткости матери, когда он бывал нездоров. Теперь же она в разговоре с сыном заметно стесняется, придавая лицу и голосу робкое выражение, а «всё прошлое ушло куда-то далеко, в туман, как будто снилось…».
В позднем творчестве Чехов позволяет своим героям уходить от запутанного и ставшего ненавистным образа жизни. В «Архиерее» тоже звучит этот мотив ухода от привычного положения вещей, оказавшегося невыносимым, к чему-то манящему и освобождающему. Причём речь идёт не только о пространственном перемещении, но и о психологическом раскрепощении.

Подобно профессору Николаю Степановичу, ясно осознавшему, что у него «нет чего-то главного, чего-то очень важного» («Скучная история»), архиерею тоже «всё ещё казалось, что нет у него чего-то самого важного» («Архиерей»). Хотя «он веровал, но всё же не всё было ясно, чего-то ещё недоставало». Оба чеховских героя (и глубоко верующий архиерей, и выдающийся учёный, не ищущий успокоения в вере) оказались в фаустовской ситуации. И каждый из них, попав в свой заколдованный круг, испытывал неудовлетворённость и бессилие перед действительностью, томление духа и психологическую отчуждённость от собственного громкого имени, придавившего в них живого обыкновенного человека.

Преосвященный Пётр лишь перед смертью ощутил желанное освобождение от груза своего высокого звания: «представлялось ему, что он, уже простой, обыкновенный человек, идет по полю быстро, весело, постукивая палочкой, а над ним широкое небо, залитое солнцем, и он свободен теперь, как птица, может идти, куда угодно!». Какое же поле здесь имеет в виду писатель? Сразу мне вспоминается широко известная чеховская запись (парафраз на разговор в «Фаусте» о вере в Бога): «Между «есть Бог» и «нет Бога» лежит целое громадное поле, которое проходит с большим трудом истинный мудрец. Русский же человек знает какую-либо одну из этих двух крайностей, середина же между ними не интересует его; и потому обыкновенно не знает ничего или очень мало» (А.П.Чехов). Так как «истинный мудрец» — это и есть Фауст, то в «Архиерее», как и в «Скучной истории», мы слышим отголоски трагедии Гёте.

После предсмертного внутреннего освобождения архиерея исчезает всё поверхностное и наносное, в том числе и отчуждение между сыном и матерью, которая наконец-то назвала его Павлушей (а не «ваше преосвященство»), установив тонкий баланс между церковным (Пётр) и мирским (Павел) именами героя. Как и в другом пасхальном рассказе «Студент», в «Архиерее» прослеживается неразрывная связь прошлого с настоящим. Преосвященный умирает, а на другой день – Пасха, «одним словом, было весело, всё благополучно, точно так же, как было в прошлом году, как будет, по всей вероятности, и в будущем». Но яркая картина светлого праздника, как это ни странно, не остаётся заключительным аккордом пасхального произведения, а плавно переходит в повествование о краткой жизни архиерея в памяти людей. Видимо, таким образом Чехов осложняет финал, добиваясь эффекта контрастного равновесия между воскресением и забвением, оптимизмом и пессимизмом.

«Нет подходящих соответствий И нет достаточных имён» (Гёте «Фауст») для чёткого и безошибочного ориентирования человека (религиозного или не очень) в этом мире…

Меня всегда смущало то, что чтение великого Чехова во мне, за редким исключением, оставляло чувство неясной тоски. Казалось бы, это закономерно, он часто писал о нищете, безрадостном труде, невежестве, душевной черствости, пустоте и еще много о чем. Правда, есть в его творчестве и такие светлые страницы, как рассказы «На страстной неделе», «Студент», «Святою ночью», «На святках». Однако, к своему стыду, намного чаще я думала: «Разрушенные люди, его герои, и часто по собственной вине — да, жалко их, и куда теперь с этим?» Более того, изредка после чтения во мне оставалось ощущение задавленности, как будто не хватало воздуха, становилось невыносимо, как «в палате № 6». Я определила бы свое состояние как безнадежное сострадание. Возможно, это сострадание имело характер безысходности и для самого Чехова. Ведь нельзя же серьезно уповать на придуманное им светлое будущее «лет через двести». Цену этому будущему мы, к сожалению, теперь знаем лучше, чем он. С удивлением я обнаружила, что многие современные Чехову критики, в отличие от более поздних, относились к нему скептически: называли его «хмурым человеком», говорили о его «холодной крови» и «неисправимом пессимизме». Однако с подобным отношением современников сталкивались многие писатели. Как известно, «лицом к лицу лица не увидать». Наверное, трудно разобраться в таком многосложном явлении, как Антон Павлович Чехов, но кое-какие наблюдения сделать можно, и мы выберем для этого самые светлые его рассказы.

***

«Студент»

Чехов считал рассказ «Студент», который имеет автобиографический характер, своим лучшим. И немудрено: он прост, значителен и свидетельствует о прекрасном знании Чеховым верующих душ и Священного текста, которое вынесено им из детства, из речи отца, из участия в богослужениях и спевках церковного хора.

Итак, студент духовной семинарии Иван Великопольский в Страстную пятницу возвращается домой с охоты в унылом состоянии. При воспоминании о доме он размышляет о том, что всегда, тысячелетиями, были эти «голод, соломенные крыши, невежество, тоска, мрак и чувство гнета». По пути он набредает на костер у вдовьих огородов, и внезапно этот холод, мрак и пылающий костер, к которому он подходит, чтобы погреться, наводят его на воспоминание о событиях страстного Евангелия, также связанных с костром. Он по вдохновению начинает пересказывать историю отречения и глубокого покаяния Петра двум простым женщинам. Они слушают его с напряженным вниманием, внутренним страданием и слезами умиления. Студент потрясен сделанным открытием: он всем своим существом внезапно понимает, что если далекое прошлое с такой силой может оживать в нас, то, значит, не существует придуманной нами разобщенности во времени и в людях: «Ему казалось, что он видел оба конца цепи: дотронулся до одного конца, как дрогнул другой». И новое могучее чувство жизни охватывает студента. Он размышляет о ее целостности и глубине: «Правда и красота, направлявшие человеческую жизнь, по видимому, всегда составляли главное» в ней. Его охватывает «невыразимо сладкое ожидание счастья», и жизнь ему кажется «восхитительной, чудесной и полной высокого смысла».

В этом рассказе Чехов, который всегда настаивал на относительности человеческих норм, утверждает существование высшего начала в человеке и в мире, хотя оно и носит у него не совсем четкий характер, именуясь «правдой и красотой». По свидетельству Священного Писания, истинная правда должна быть сопряжена с ненавистью к беззаконию (см. Пс. 44, 8). Так ли это было для Антона Павловича? Казалось бы, Чехов — человек веры. Но сам он в одном из писем утверждает, что «религии у него теперь нет», хотя это могло быть лишь временной утратой. Чтобы понять, о какой же «правде и красоте» написал в этом рассказе А. П. Чехов, нужно разобраться в его отношении к беззаконию, то есть к нарушению заповедей Божиих, а точнее, нужно разобраться в том, включал ли он в понятие «правда» и «высокий смысл» Бога и Его святую волю.

«Архиерей»

Это рассказ о последних днях жизни викарного архиерея Петра — они пришлись на Страстную седмицу. Герой Чехова умирает накануне Пасхи, что, по взглядам самого автора может знаменовать его праведную жизнь. И действительно, наблюдая за архиереем в течение страстных дней, мы видим необычайную любовь преосвященного Петра к богослужениям, в течение которых его буквально омывает слезами. Измученный болезнью, он внезапно обретает силу, когда приходит время чтения страстных Евангелий.

К тяжести предсмертной болезни – брюшного тифа – примешивается усталость от непрерывного служения. Но все это не мешает его обильным воспоминаниям о детстве, вызванным появлением матери. Владыка не видел ее уже девять лет и рад ее приезду: мать в любви вырастила девятерых детей, а потом похоронила мужа-дьякона. Преосвященный Петр встретил ее с умилением и теплотой, но… через некоторое время его настроение поменялось: «Он смотрел на мать и не понимал, откуда у нее это почтительное, робкое выражение лица и голоса… Стало грустно, досадно». А через некоторое время он с легким неудовольствием слышит, что она то и дело повторяет слова «чаю напившись», так что «похоже было, как будто в своей жизни она только и знала, что пила чай».

Вспоминает преосвященный Петр и людей, которых принимал с прошениями. Он никак не мог привыкнуть к тому страху, который в них вызывал, несмотря на свой «тихий, скромный нрав». «Все люди в этой губернии, когда он глядел на них, казались ему маленькими, испуганными, виноватыми… И он, который никогда не решался в проповедях говорить дурно о людях… с просителями выходил из себя, сердился, бросал на пол прошения».

Предсмертные думы преосвященного Петра были о том, что хотя он достиг всего, чего можно было достигнуть в его положении, но умирать ему не хочется. Ему, как и в прежние времена, мнится, что «нет у него чего-то важного, о чем смутно мечталось, и в настоящем его волнует все та же надежда на будущее, какая была и в детстве». И хочется ему поговорить с человеком, с которым можно было бы отвести душу. Однако приближаются его последние минуты. Перед лицом смерти он кажется себе самым маленьким и незначительным человеком из всех… В итоговый момент своей жизни, в момент разрешения души от тела ему мерещится, что «он идет по полю, быстро, весело… он свободен теперь, как птица, может идти, куда угодно!» Кажется странным — по полю, и только? А где же вечная Правда? Разве любовь архиерея к богослужению не свидетельствовала о его малой связи с землей, о его жажде соединиться с Богом?

В этом рассказе чувствуется духовный опыт самого Чехова, а кое-что подсказано ему, вероятно, его художественной интуицией. Но существует нечто, что оказалось, по всей видимости, недоступно ни духовному опыту писателя, ни его талантливой интуиции. Не будем судить почившего чеховского архиерея за его мечты, коренившиеся исключительно в земной жизни, хотя это мало совместимо с истинной духовностью. Не будем осуждать его и за мирское чувство одиночества, несмотря на его глубокую веру, монастырское общество и близость матери с племянницей. К тому же вспомним, что архиерей — монах, то есть по происхождению этого слова от греческого, он «уединенный, одинокий». Это его жизненный выбор, который ему, как следует из текста, был не по силам. Задумаемся над тем, почему чеховский архиерей настолько духовно немощен, что досадует на мать и гневается на просителей? Ведь гнев «не творит правды Божией» (Иак. 1,20). Как правило, он связан с недостатком любви, ибо «любовь долготерпит, милосердствует… не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается… все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит» (1 Кор. 13, 4-7). Возникает вопрос, входило ли в авторский замысел изобразить такого нескладного архиерея или здесь мы сталкиваемся с чем-то другим?

Чехов писал этот рассказ, находясь в крайне болезненном состоянии. Многие мотивы повествования перекликаются с настроением его собственных писем того времени: с предчувствие близкой смерти, с одиночеством, со множество раздражающих мелочей, тяготой от бесконечных посетителей… Возможно, в замысел автора вмешалась против его воли немощь самого автора? Похоже, страдающий Чехов написал о том, что хорошо знал и понимал. И может быть, христианская долготерпеливая и всепрощающая любовь оказалась не только выше его сил, но и за пределами его опытного понимания, а открытая им в «Студенте» правда не включала в себя этого важнейшего компонента.

«О любви»

Внезапное чувство любви овладевает молодым одиноким помещиком Алехиным и женой сорокалетнего Лугановича, его приятеля по окружному суду. Семейный союз Лугановичей «мирный и благополучный». К Алехину супруги относятся самым лучшим образом: ждут с нетерпением его приездов, делают подарки, сочувствуют всем тяготам, связанным с восстановлением его разоренного поместья, предлагают ему деньги всякий раз, когда он нуждается в них. Даже их дети виснут на нем.

Алехин и Анна Алексеевна Луганович скрывают взаимное чувство не только ото всех, но и друг от друга — в основном по соображениям нравственного порядка: «Мне казалось невероятным, что эта моя тихая, грустная любовь вдруг грубо оборвет счастливое течение жизни ее мужа, детей, всего этого дома, где меня так любили и где мне так верили». И Анна Алексеевна думает подобным образом, но кроме этого она понимает и невозможность для себя ни лгать, ни сказать правду. Однако Алехину в голову приходят соображения и другого характера: «Куда бы я мог увезти ее? – думает он. — Другое дело… если бы я был знаменитым ученым, артистом, художником, а то ведь… И как бы долго продолжалось наше счастье? Что было бы с ней в случае моей болезни, смерти или просто если бы мы разлюбили друг друга?» Постепенно накапливается между влюбленными взаимная неудовлетворенность, в отношениях появляется оттенок раздражения. Все заканчивается отъездом Лугановичей из города в связи с повышением по службе главы семейства и переводом его в одну из западных губерний.

Прощание Алехина с любимой женщиной было тягостным, он признался ей в своей любви только в поезде, перед самым ее отъездом, оба они очень несчастны. Какая жертвенная прекрасная любовь, не правда ли!? Ведь сказано: «Что Бог сочетал, того человек да не разлучает» (Мф. 19, 6). Только вот финальные рассуждения Алехина, от лица которого и ведется рассказ, заставляют нас призадуматься. Он сожалеет об упущенном счастье: «Я понял, что когда любишь, то в своих рассуждениях об этой любви нужно исходить от высшего… от более важного, чем грех и добродетель в их ходячем смысле… или не нужно рассуждать вовсе».

Вот так новость! Оказывается «высшее», по взглядам Антона Павловича Чехова, – это то, что не различает греха и добродетели… И что же это тогда такое, если сам Алехин допускает возможность разлюбить? Неужели наслаждение удовлетворенным чувством, и только? Неужели просто-напросто эгоизм? Отсюда рукой подать до написанной примерно через год «Дамы с собачкой», так возмутившей Льва Толстого и еще нескольких критиков своим посягательством на святость семейного союза. Здесь супружеская измена возведена в ранг настоящей любви и окутана поэтическим ореолом. Для Чехова не важно то, что Господь сказал: «Не прелюбодействуй» (Исх. 20, 14), — он возражает: «Ничего, иногда можно, это даже облагораживает…». И к сожалению, большинство из нас слушалось и слушается Чехова. Более того, даже уже и не иногда.

***

Сострадание, чуткость, интеллигентность, которые отличали самого Чехова и были часто присущи его героям, не имеют истинной глубины, если они не освящены светом подлинной, а не эфемерной высшей Правды, да еще если выдуманная правда зажата в узком, душном земном пространстве. Мне кажется, что это и есть та причина, по которой часто так тоскливо читать великого Антона Павловича Чехова.

Лингвистика

Вестник Нижегородского университета им. Н.И. Лобачевского, 2009, № 6 (2), с. 283-288

УДК 81 ’38

СЛОВО И ПОДТЕКСТ В РАССКАЗЕ А.П. ЧЕХОВА «АРХИЕРЕЙ» © 2009 г. Е.И. Лелис

Удмуртский госуниверситет elena-lelis@yandex.ru

Поступила в редакцию 23.04.2009

Рассматриваются средства актуализации подтекста в рассказе А.П. Чехова «Архиерей». Слово в пределах художественного целого осознаётся как динамическая единица. В актуализации подтекста важную роль играют ключевые единицы — архиерей и простой, обыкновенный человек. Они расположены в «сильных позициях» текста и дают возможность читателю осознать преображение героя как его духовное воскресение.

Ключевые слова: слово, ключевое слово, подтекст, художественный текст, идиостиль, картина мира.

Современная антропоцентрическая парадигма филологических исследований определяет необходимость новых подходов к художественному тексту, которые представляли бы собой комплексное изучение его структуры, семантики и прагматики, опираясь на характерные для автора способы общения с читателем через художественный текст.

Проза А.П. Чехова — исключительно сложный объект анализа и интерпретации, так как она обладает внутренней цельностью и конструктивной упорядоченностью при интеллектуальной и эмоциональной напряженности, содержательной ёмкостью при внешней простоте выразительных средств, стилистической утончённостью при символической глубине. Вот почему хрестоматийные чеховские произведения открывают для новых поколений читателей и исследователей неожиданные ракурсы.

Безусловно, это связано с природой художественного текста вообще, с тем, что он проявляет себя как «поле» смыслообразования: автор воплощает в художественном целом свою картину мира — читатель стремится ее «разгадать». Если говорить об особенностях идиостиля А.П. Чехова, то в качестве одной из основных необходимо назвать виртуозное сопряжение в изображении двух, казалось бы, противоположных начал: повседневности быта и фундаментальных вопросов бытия. В каждом из произведений А.П. Чехова эти два плана не противопоставлены друг другу и не являются статическими полюсами реальности в системе художественного целого, а взаимодействуют и перетекают друг в друга, образуя, по словам Р.Е. Лапушина, «то, что можно назвать системой поэтических координат данного произведения» .

Эта черта художественного мышления А.П. Чехова воплотилась в особенностях формирования смыслового пространства его повестей и рассказов и прежде всего в особой значимости подтекста — не выраженного явно, скрытого смысла текста, но при этом значимого для автора, отражающего его интерпретацию и оценку жизненных явлений, взгляда на мир, моральнонравственные ценности и в целом его картину мира. Этот смысл проецируется на художественную идею, оказывается доступным читателю на основании восприятия текста в целом, но при обязательном соотнесении его разных сторон, при развитой читательской компетенции, общем кругозоре, умении учитывать многочисленные экстралингвистические явления и факты, которые так или иначе могли бы быть сопряжены с данным текстом как эстетическим феноменом.

Можно говорить об актуализаторах подтекста на языковом, тематическом, сюжетно-фабульном, образном, структурно-композиционном и других уровнях текста. Но определяющую роль здесь играют языковой уровень и его ключевая единица — слово, которое не отражает мир, а содержит его в себе.

В пределах художественного целого смысловая структура слова проявляет себя как динамическая единица, которую характеризует «внутренний смыслообразующий процесс, живущий и воспроизводимый в словесно-художественной реальности: в ней действительность становится осмысленной, а смысл — действительно осуществляемым» . Слово не просто информирует или передаёт представления, а «являет» их. Поэтому, по справедливому замечанию М.М. Гиршмана, «поступок, во-

площаясь в слове, именно в словесно-художественной реальности обнаруживает свой внутренний смыслообразующий потенциал. Слово же, вовлекая в себя внешнюю по отношению к нему реальность, само становится своеобразным поступком, событием, порождением смысла» .

На примере рассказа А.П. Чехова «Архиерей» рассмотрим, как в опоре на эстетический потенциал слова формируется подтекст.

Рассказ «Архиерей» (1902) принято считать одним из вершин А.П. Чехова-прозаика. В нем нашли отражение основные мотивы и идеи творчества писателя: поиск человеком смысла жизни и смерти, долгий и мучительный путь к обретению своей духовной сущности, забвение и бессмертие, разобщённость близких и трагедия одиночества, «дурная бесконечность» как следствие несовершенства человеческого общества и красота сущего, которой люди не замечают.

Этот рассказ стал для А.П. Чехова предпоследним: после него, в 1903 году, была написана «Невеста», по словам Н.М. Бицилли, «вещь, при всех своих достоинствах все-таки носящая на себе следы усталости, упадка сил, — ведь Чехов уже был близок к смерти» . Именно в «Архиерее» А.П. Чехов осуществил то, что уже давно составляло цель его творческих стремлений: дать картину, «в которой (бы) все частности, как звезды на небе, слились в одно общее» .

Эта картина дана в характерной для А.П. Чехова форме: рассказ практически бессюжетен. Фабула сведена к описанию нескольких событий: главный герой — преосвященный Пётр -заболевает, постепенно теряет силы и интерес к жизни; к нему приезжает мать, которую он давно не видел; преосвященный умирает. Центр тяжести перенесён с описания событий на изменения во внутреннем состоянии главного героя.

Глубоко символично, что события, описанные в рассказе, приходятся на страстную неделю — великую седмицу, последнюю неделю великого поста, предшествующую Пасхе и посвящённую воспоминаниям о страданиях и крестной смерти Спасителя. Поэтому смысл того, что происходит в последние земные дни с преосвященным Петром, воспринимаются в проекции на самого Иисуса Христа.

Пётр чувствует, что умирает, но в нём нет страха смерти, к смерти он равнодушен, но неравнодушен к жизни, ему не хочется конца. Неравнодушен он и к тому, что следует за смертью. Эта психологическая ситуация, обуслов-

ленная мировоззренческим кризисом преосвященного Петра, не раз являлась предметом обсуждения в кругу исследователей творчества А.П. Чехова. Так, например, Е.И. Стрельцова характеризует эту ситуацию как один из примеров парадоксальности чеховского видения мира: «Он, воцерковлённый человек, будто абсолютно приближенный к Богу, не только не помышляет о подготовке к смерти, о достойном её приятии, о таинствах исповеди, причастия или соборования, но, лёжа три дня в постели, он перестаёт молиться. Близкий, кажется, Богу человек (род преосвященного «со времен принятия на Руси христианства, принадлежал к духовенству»), оказывается глубоко неверующим. Вот чеховский парадокс» .

Мы приблизимся к разрешению этого парадокса, если в анализе смысловой структуры текста рассказа будем опираться на его ключевые единицы — архиерей и простой, обыкновенный человек, которые в контексте художественного целого векторно определяют направление духовных исканий преосвященного Петра и поэтому берут на себя роль смыслообразующих номинативных единиц текстового и подтекстового уровней. В рассказе главное -повествование не о предсмертных днях и смерти одного из архиереев, а о духовном возрождении простого, обыкновенного человека, его нравственном воскресении и обретении внутренней свободы.

Два ключевых лексико-семантических центра фокусируют в себе основные смысловые линии текста, на композиционном уровне эксплицирующие оппозиционную противопоставленность желаемого и действительного, прошлого и настоящего, света и тьмы, радости и опустошённости, внутренней свободы и покорности судьбе. История духовного преображения архиерея, воскресения простого, обыкновенного человека может быть осмыслена и как история победы глубоко личного, человеческого над обезличенным, жизни над смертью, вечного над суетным.

Мотивы чередуются, на языковом уровне фиксируя себя лексическим повтором, полярно сгруппированной эмоционально-оценочной лексикой, контекстными антонимами и синонимическими рядами, нередко образующими градационное пространство. Всё это создаёт сложный ритмический рисунок единого смыслового целого. Так идёт процесс обогащения смысловой структуры ключевых слов, которые вынесены в сильные позиции текста: архиерей — в заглавие, простой, обыкновенный человек — в кульминационный фраг-

мент текста (забытьё, из которого Пётр уже так и не вышел).

Первые абзацы текста сразу дают толчок развитию мотива душевных страданий человека, уставшего от «дурной бесконечности» повседневности, суеты, мелких ежедневных обязанностей, утомительных посетителей, объятых страхом перед преосвященным или ведущих себя с ним подчеркнуто подобострастно. Как это всегда бывает у А.П. Чехова, можно найти как ближайшее, бытовое, предметное объяснение мучительному состоянию героя (он болен, и болезнь прогрессирует, отнимая физические и душевные силы). Но если исходить из художественного целого, то становится понятно, что болезнь Петра только катализатор процесса осознания им его внутренней несвободы.

Рассказ начинается со всенощной под Вербное воскресенье. Службу ведёт Пётр. В деталях описаны процесс богослужения и тяжёлое физическое и душевное состояние архиерея. Это описание диссонирует с заглавием рассказа, так как для служителя церкви такого высокого ранга право и обязанность вести службу почётны.

Обычно Пётр чувствовал себя во время службы «деятельным, бодрым, счастливым». Но на этот раз его угнетает полумрак церкви: «огни потускнели, фитили нагорели, всё было, как в тумане», «в церковных сумерках толпа колыхалась, как море», «в тумане не было видно дверей» . Этот мотив томления духа усиливается на протяжении всего текста, то сближаясь с темой архиерейства Петра, то отдаляясь от нее и расставляя другие смысловые акценты: героя угнетает сознание несовершенства людей и дисгармонии человеческих отношений, суетности забот, интересов, усилий в мире, где всё временно, быстротечно, текуче.

Нарастающий внутренний кризис героя перестаёт восприниматься только как сомнения преосвященного в силе его веры. Например, в III главе: «И теперь, когда ему нездоровилось, его поражала пустота, мелкость всего того, о чём просили, о чём плакали; его сердили неразвитость, робость; и всё это мелкое и ненужное угнетало его своею массою, и ему казалось, что теперь он понимал епархиального архиерея, который когда-то, в молодые годы, писал «Учения о свободе воли», теперь же, казалось, весь ушёл в мелочи, всё позабыл и не думал о Боге» .

И ниже: «…народ казался ему грубым, женщины-просительницы скучными и глупыми, семинаристы и учителя необразованными, порой дикими» .

iНе можете найти то, что вам нужно? Попробуйте сервис подбора литературы.

Но ещё более мучительную досаду вперемешку с горькой иронией вызывают у преосвященного бумаги, «входящие и исходящие», которые «считались десятками тысяч» и с которыми он, по долгу своей службы, вынужден был иметь дело: «Благочинные во всей епархии ставили священникам, молодым и старым, даже их жёнам и детям, отметки по поведению, пятёрки и четвёрки, а иногда и тройки, и об этом приходилось говорить, читать и писать серьёзные бумаги. И положительно нет ни одной свободной минуты, целый день душа дрожит, и успокаивался преосвященный Пётр, только когда бывал в церкви» .

Но Пётр не осуждает людей, никого не судит и, как человек от природы добрый, всех жалеет. В его отношении к окружающим прослеживается христианское переживание всеединства, щемящее чувство внутреннего родства со всеми, кто его окружает. Так, в стариковском храпе вечно недовольного, сердитого, вздорного старика Сисоя Пётр слышит «что-то одинокое, сиротское, даже бродяжеское» — нечто сродни тому чувству неприкаянности-одиночества, которое испытывает сам.

Архиерей тяготится своим социальным положением, он хотел бы быть «деревенским священником, дьячком. или простым монахом.». Он не противопоставляет себя другим. Это подчёркивается в том числе и сквозной бытовой деталью, репрезентируемой лексическим повтором: герои рассказа — то Мария Тимофеевна с Катей, то Сисой всё время «пьют чай», и Пётр с досадой думает о матери: «похоже <…>, как будто в своей жизни она только и знала, что чай пила». И тут же сам после службы с удовольствием «напился чаю».

Страх и благоговение перед ним его собственной матери приносят Петру самую большую боль. Тем более что к матери он относится с сыновней нежностью и благодарен за сердечное тепло, которым она согревала его в детстве. Именно этого сердечного тепла теперь и не хватает преосвященному, он глубоко одинок и мечтал бы вернуться в детство, где всё было проще, понятнее, радостнее и человечнее.

Перед читателем поставлен новый вопрос: почему чувство одиночества испытывает человек, избравший для себя путь служения Богу? И почему во время пения монахов архиерей, «слушая про жениха, грядущего в полунощи, и про чертог украшенный, чувствовал не раскаяние в грехах, не скорбь, а душевный покой, тишину и уносился мыслями в далёкое прошлое, в детство и юность, когда также пели про жениха и про чертог, и теперь это прошлое представля-

лось живым, прекрасным, радостным, каким, вероятно, никогда не было» ?

Воспоминания о светлом и радостном прошлом навеяны преосвященному Петру приездом его матери. Сначала ему только показалось, что он увидел ее в толпе молящихся во время службы: она, «точно во сне или в бреду», «глядела на него весело, с доброй, радостной улыбкой». В безликой толпе, в тумане и полумраке архиерей «вдруг» различил не просто человеческое лицо, а лицо очень близкого, родного человека. Именно от этого тихо заплакал архиерей, и «мало-помалу церковь наполнилась тихим плачем», преобразив ритуал всенощной в подлинное событие.

На поверхность выходит мотив искренних слёз, очищающих душу (которая «целый день дрожит») преосвященного Петра, возвращающего его в состояние ребёнка, защищённого матерью от всех бед и страданий, согретого её любовью и не знающего одиночества. Интересными в этом отношении оказываются тонкие наблюдения В.И. Тюпы над именем главного героя — преосвященного Петра, которого в детстве звали Павлом: «Ритуально обретённое социально-ролевое имя Пётр, означающее, как известно, «камень», совершенно чуждо простому (курсив автора — Е.Л.) человеку Павлу» . Отсюда и мотив каменных плит монастыря, давящих героя низких потолков и каменных зубчатых монастырских стен. Ведь даже в своей вере преосвященный далек от ортодоксальной каменности: «он веровал, но всё же не всё было ясно <…> и всё ещё казалось, что нет у него чего-то самого важного, о чём смутно мечталось когда-то, и в настоящем волнует всё та же надежда на будущее, какая была и в детстве, и в академии, и за границей» .

Опираясь на философию П. Флоренского о незримой связи имени и судьбы, В.И. Тюпа высказывает справедливое для логики образа главного героя замечание: подлинное имя преосвященного, данное ему при рождении, правильнее отражает его жизненные установки, потому что знаменует неутомимое духовное «хотение», «влечение». Павел живёт не разумом и убеждениями, что было бы более характерно для Петра, а «непосредственно волею жизни» .

Действительно, чеховскому герою кажется, что всё окружающее его живёт своей особой жизнью, непонятной, но близкой человеку. И самим героем на протяжении всего рассказа постоянно овладевают сменяющие друг друга оттенки настроения, свидетельствующие о со-

провождающих его сомнениях и напряжённых поисках внутренней опоры.

Мотив размышлений, сомнений и метаний архиерея преобразуется в рассказе в мотив «хождений» и «остановок», подчеркнутых перемещением преосвященного: в далёком прошлом, живя за границей, он тосковал по родине, а вернувшись домой, с теплотой вспоминал заграницу. Теперь же он то едет в церковь на службу, то возвращается домой, то снова отправляется в церковь, опять возвращается и т.д., наконец, возвращается в последний раз и оканчивает свой земной путь.

Так, можно утверждать, что имена Павел и Пётр в контексте образа главного героя имеют реминисцентную природу, так же, как и имя матери преосвященного — Мария Тимофеевна, которое можно рассматривать в качестве знака сакральных истоков её материнства и заступничества.

В какой-то момент Пётр начинает понимать, что материнская любовь — это и есть та опора, которая давала ему силы. Прожив несколько лет за границей, он вдруг почувствовал, что образ матери постепенно сливается в его сознании с образом родины: «Сидишь, бывало, вечером у открытого окна, один-одинёшенек, заиграет музыка, и вдруг охватит тоска по родине, и, кажется, всё бы отдал, только бы домой, вас повидать…» .

Действительно, приезд матери для архиерея — это радость встречи с близким человеком: Пётр, несмотря на физические мучения последних дней жизни, несколько раз радостно смеётся, вспоминая о том, что приехала его мать.

Приезд матери — это и событие, давшее душевные силы и толчок к внутреннему преображению Петра: возвращение к началу жизни, к чистому и по-детски светлому восприятию мира. Архиерей легко находит общий язык с восьмилетней племянницей Катей, понимает ее чувства, любуется ее детской непосредственностью и рыжими волосами, которые, поднимаясь из-под гребёнки, «как сияние», делают её похожей на ангела. Ему близко её восприятие мира: например, только Катя и архиерей заметили, что у отца Сисоя седая борода «отдаёт зеленью».

Неудивительно, что внутреннее преображение Петра первой заметила его мать: раньше она в присутствии архиерея «робела, говорила редко и не то, что хотела, и даже, как казалось ему, все эти дни в его присутствии всё искала предлога, чтобы встать, так как стеснялась сидеть» , а теперь возле умирающего простого человека «уже не помнила, что он

Только смерть даёт Павлу-Петру освобождение от суеты, утомившей социальной роли, физической и душевной боли. Только в последние мгновения перед смертью-освобождением, в забытьи, он представил себе, что он «уже простой, обыкновенный человек, идёт по полю быстро, весело, постукивая палочкой, а над ним широкое небо, залитое солнцем, и он свободен теперь, как птица, может идти, куда угодно!» . Трудно сказать, обрёл ли истинную веру главный герой, но образ поля невольно воспринимается как аллюзия на мысль из записной книжки самого А.П. Чехова о том, что «между «есть Бог” и «нет Бога” лежит целое громадное поле, которое проходит с большим трудом истинный мудрец» .

Кульминационный момент рассказа, репрезентирующий ключевые единицы простой, обыкновенный человек, ретроспективно возвращает читателя к заглавию произведения — «Архиерей». Так ключевые слова приобретают смысловую ёмкость, вбирая в себя семы, высвеченные идейно-художественным контекстом: архиерей — это не только «общее название для высших чинов духовенства православной церкви (епископа, архиепископа, митрополита, патриарха) , но и ‘человек, уставший от своей статусной социальной роли’, ‘человек, уставший от роли духовного учителя’, ‘человек, в силу своего высокого духовного звания ставший одиноким и глубоко страдающий’, ‘человек, искавший, но не нашедший ответа на главные вопросы бытия’; простой, обыкновенный человек — это не просто «ничем не примечательный, не выделяющийся среди других, обычный» , но и ‘человек, свободный от бремени высокого социального статуса’, ‘человек, равный другим людям, брат если не по крови, то по духу’, ‘человек, нашедший дорогу к истине и радостно идущий к ней’. Безусловно, смысловая глубина ключевых слов не исчерпывается этими семантическими наращениями.

Таким образом, ключевые слова художественного текста, являясь значимыми смысловыми единицами текстового уровня, зафиксированными в «сильных позициях» текста, проявляют способность к существенному смысловому обогащению и преобразованию и потому играют роль векторов, направляющих мысль читателя и способствующих восприятию им «колеблющейся глубины» текста.

Эстетической реализации ключевых слов, формированию их смысловой и эмоционально-

оценочной значимости способствуют лексический повтор, эмоционально-оценочные переклички, контекстная синонимия, антонимия, аллюзия и другие средства композиционносмысловой организации текста, достойные более внимательного, специального рассмотрения.

Прочтение подтекста через эстетически значимое слово помогает осознанию художественного целого.

Список литературы

4. Словарь русского языка: В 4-х т. / АН СССР, Ин-т рус. яз.; Под ред. А.П. Евгеньевой. 3-е изд., стереотип. М.: Русский язык, 1985-1988. Т. 1. А-Й.

1985. 696 с.

iНе можете найти то, что вам нужно? Попробуйте сервис подбора литературы.

5. Словарь русского языка: В 4-х т. / АН СССР, Ин-т рус. яз.; Под ред. А.П. Евгеньевой. 3-е изд., стереотип. М.: Русский язык, 1985-1988. Т. 2. К-О.

1986. 736 с.

6. Стрельцова Е. Рецензия на кн.: Л.А. Звонни-

8. Чехов А.П. Архиерей // Чехов А.П. Полное собрание сочинений и писем: В 30 т. Сочинения: в 18 т. Т. 10. 1898-1903. М.: Наука, 1986. С. 186-201.

9. Чехов А.П. Записная книжка I // Чехов А.П. Полное собрание сочинений и писем: В 30 т. Сочинения: в 18 т. Т. 17. М.: Наука, 1987. С. 7-105.

WORD AND SUBTEXT IN THE SHORT STORY «THE BISHOP» BY A. P. CHEKHOV

E.I. Lelis

[ad01]

Рубрики: Разное

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *