КОНСЕРВАТОРЫ, ЛИБЕРАЛЫ И РАДИКАЛЫ ВТОРОЙ ЧЕТВЕРТИ XIX в.

Поражение декабристов и усиление полицейско-репрессивной политики правительства не привели к спаду общественного движения. Напротив, оно еще более оживилось. Центрами развития общественной мысли стали различные петербургские и московские салоны (домашние собрания единомышленников), кружки офицеров и чиновников, высшие учебные заведения (в первую очередь, Московский университет), литературные журналы: «Москвитянин», «Вестник Европы», «Отечественные записки», «Современник» и другие. В общественном движении второй четверти XIX в. началось размежевание трех идейных направлений: радикального, либерального и консервативного. В отличие от предыдущего периода активизировалась деятельность консерваторов, защищавших существовавший в России строй.
Консервативное направление. Консерватизм в России опирался на теории, доказывавшие незыблемость самодержавия и крепостного права. Идея необходимости самодержавия как своеобразной и издревле присущей России формы политической власти своими корнями уходит в период укрепления Русского государства. Она развивалась и совершенствовалась в течение XVIII-XIX вв., приспосабливаясь к новым общественно-политическим условиям. Особое звучание для России эта идея приобрела после того, как в Западной Европе было покончено с абсолютизмом. В начале XIX в. Н.М. Карамзин писал о необходимости сохранения мудрого самодержавия, которое, по его мнению, «основало и воскресило Россию». Выступление декабристов активизировало консервативную общественную мысль.
Для идеологического обоснования самодержавия министр народного просвещения граф С.С. Уваров создал теорию официальной народности. Она была основана на трех принципах: самодержавие, православие, народность. В этой теории преломились просветительские идеи о единении, добровольном союзе государя и народа, об отсутствии противоположных классов в русском обществе. Своеобразие заключалось в признании самодержавия как единственно возможной формы правления в России. Крепостное право рассматривалось как благо для народа и государства. Православие понималось как присущая русскому народу глубокая религиозность и приверженность ортодоксальному христианству. Из этих постулатов делался вывод о невозможности и- ненужности коренных социальных изменений в России, о необходимости укрепления самодержавия и крепостного права.
Эти идеи развивались журналистами Ф.В. Булгариным и Н.И. Гречем, профессорами Московского университета М.П. Погодиным и С.П. Шевыревым. Теория официальной народности не только пропагандировалась через прессу, но и широко внедрялась в систему просвещения и образования.
Теория официальной народности вызвала резкую критику не только радикально настроенной части общества, но и либералов. Наибольшую известность получило выступление ПЛ. Чаадаева, написавшего «Философические письма» с критикой самодержавия, крепостничества и всей официальной идеологии, В первом письме, опубликованном в журнале «Телескоп» в 1836 г., ПЛ. Чаадаев отрицал возможность общественного прогресса в России, не видел ни в прошлом, ни в настоящем русского народа ничего светлого. По его мнению, Россия, оторванная от Западной Европы, закостенелая в своих нравственно-религиозных, православных догмах, находилась в мертвом застое. Спасение России, ее прогресс он видел в использовании европейского опыта, в объединении стран христианской цивилизации в новую общность, которая обеспечит духовную свободу всех народов.
Правительство жестоко расправилось с автором и издателем письма. П.Я. Чаадаева объявили сумасшедшим и отдали под полицейский надзор. Журнал «Телескоп» закрыли. Его редактор, Н.И. Надеждин был выслан из Москвы с запрещением заниматься издательской и педагогической деятельностью. Однако идеи, высказанные ПЛ. Чаадаевым, вызвали большой общественный резонанс и оказали значительное влияние на дальнейшее развитие общественной мысли.
Либеральное направление. На рубеже 30-40-х годов XIX в. среди оппозиционных правительству либералов сложилось два идейных течения — славянофильство и западничество. Идеологами славянофилов были писатели, философы и публицисты: К.С. и И.С. Аксаковы, И.В. и П.В. Киреевские, А.С. Хомяков, Ю.Ф. Самарин и др. Идеологами западников — историки, юристы, писатели и публицисты: Т.Н. Грановский, К.Д. Кавелин, С.М. Соловьев, В.П. Боткин, П.В. Анненков, И.И. Панаев, В.Ф. Корш и др. Представителей этих течений объединяло желание видеть Россию процветающей и могучей в кругу всех европейских держав. Для этого они считали необходимым изменить ее социально-политический строй, установить конституционную монархию, смягчить и даже отменить крепостное право, наделить крестьян небольшими наделами земли, ввести свободу слова и совести. Боясь революционных потрясений, они считали, что само правительство должно провести необходимые реформы.
Вместе с тем были и существенные различия во взглядах славянофилов и западников. Славянофилы преувеличивали национальную самобытность России. Идеализируя историю допетровской Руси, они настаивали на возвращении к тем порядкам, когда Земские соборы доносили до власти мнение народа, когда между помещиками и крестьянами якобы существовали патриархальные отношения. Одна из основополагающих идей славянофилов заключалась в том, что единственно верной и глубоко нравственной религией является православие. По их мнению, русскому народу -присущ особый дух коллективизма, в отличие от Западной Европы, где царит индивидуализм. Этим они объясняли особый путь исторического развития России. Борьба славянофилов против низкопоклонства перед Западом, изучение ими истории народа и народного быта имели большое положительное значение для развития русской культуры.
Западники исходили из того, что Россия должна развиваться в русле европейской цивилизации. Они резко критиковали славянофилов за противопоставление России и Запада, объясняя ее отличие исторически сложившейся отсталостью. Отрицая особую роль крестьянской общины, западники считали, что правительство навязало ее народу для удобства управления и сбора налогов. Они выступали за широкое просвещение народа, полагая, что это единственно верный путь для успеха модернизации социально-политического строя России. Их критика крепостнических порядков и призыв к изменению внутренней политики также способствовали развитию общественно-политической мысли.
Славянофилы и западники заложили в 30-50-е годы XIX в. основу либерально-реформистского направления в общественном движении.
Радикальное направление. Во второй половине 20-х — первой половине 30-х годов характерной организационной формой антиправительственного движения стали малочисленные кружки, появлявшиеся в Москве и в провинции, где не так сильно, как в Петербурге, утвердился полицейский надзор и шпионаж. Их члены разделяли идеологию декабристов и осуждали расправу с ними. Вместе с тем они пытались преодолеть ошибки своих предшественников, распространяли вольнолюбивые стихи, критиковали правительственную политику. Широкую известность приобрели произведения поэтов-декабристов. Вся Россия зачитывалась знаменитым посланием в Сибирь А.С. Пушкина и ответом ему декабристов. Студент Московского университета А.И. Полежаев за свободолюбивую поэму «Сашка» был исключен из университета и отдан в солдаты.
Большой переполох московской полиции вызвала деятельность кружка братьев П., М. и В. Критских. Его члены в день коронации Николая разбросали на Красной площади прокламации, с помощью которых пытались возбудить в народе ненависть к монархическому правлению. По личному повелению императора участников кружка заточили на 10 лет в каземат Соловецкого монастыря, а затем отдали в солдаты.
Тайные организации первой половины 30-х годов XIX в. имели в основном просветительский характер. Вокруг Н.В. Станкевича, В.Г. Белинского, А.И. Герцена и Н.П. Огарева сложились группы, члены которых изучали отечественные и иностранные политические произведения, пропагандировали новейшую западную философию. В 1831 г. образовалось «Сунгуровское общество», названное по имени его руководителя, выпускника Московского университета Н.П. Сунгурова. Студенты, члены организации, восприняли идейное наследие декабристов. Они выступали против крепостничества и самодержавия, призывали к введению в России конституции. Они не только занимались просветительской деятельностью, но и разрабатывали планы вооруженного восстания в Москве. Все эти кружки действовали непродолжительное время. Они не выросли в организации, способные оказать серьезное влияние на изменение политического положения в России.
Для второй половины 30-х годов характерен спад общественного движения в связи с разгромом тайных кружков, закрытием ряда передовых журналов. Многие общественные деятели увлеклись философским постулатом Гегеля «все разумное действительно, все действительное разумно» и на этой основе пытались примириться с «гнусной», по оценке В.Г. Белинского, российской действительностью. В 40-е годы XIX в. в радикальном направлении наметился новый подъем. Он был связан с деятельностью В.Г. Белинского, А.И. Герцена, Н.П. Огарева, М.В. Буташевича-Петрашевекого и других.
Литературный критик В.Г. Белинский, раскрывая идейное содержание рецензируемых произведений, воспитывал у читателей ненависть к произволу и крепостничеству, любовь к народу. Идеалом политического строя для него было такое общество, в котором «не будет богатых, не будет бедных, ни царей, ни подданных, но будут братья, будут люди». В.Г. Белинскому были близки некоторые идеи западников, однако он видел и отрицательные стороны европейского капитализма. Широкую известность приобрело его «Письмо к Гоголю», в котором он порицал писателя за мистицизм и отказ от общественной борьбы. В.Г. Белинский писал: «России нужны не проповеди, а пробуждение чувства человеческого достоинства. Цивилизация, просвещение, гуманность должны стать достоянием русского человека». Разошедшееся в сотнях списков «Письмо» имело большое значение для воспитания нового поколения радикалов.
Петрашевцы. Оживление общественного движения в 40-х годах выразилось в создании новых кружков. По имени руководителя одного из них — М.В. Буташевича-Петрашевекого — его участники были названы петрашевцами. В кружок входили чиновники, офицеры, учителя, писатели, публицисты и переводчики (Ф.М. Достоевский, М.Е. Салтыков-Щедрин, А.Н. Майков, А.Н. Плещеев и др.).
М.В. Петрашевский на паях создал со своими друзьями первую коллективную библиотеку, состоявшую преимущественно из сочинений по гуманитарным наукам. Пользоваться книгами могли не только петербуржцы, но и жители провинциальных городов. Для обсуждения проблем, связанных с внутренней и внешней политикой России, а также литературы, истории и философии члены кружка устраивали свои собрания — известные в Петербурге «пятницы». Для широкой пропаганды своих взглядов петрашевцы в 1845-1846 гг. приняли участие в издании «Карманного словаря иностранных слов, вошедших в состав русского языка». В нем они излагали сущность европейских социалистических учений, особенно Ш. Фурье, оказавшего большое влияние на формирование их мировоззрения.
Петрашевцы решительно осуждали самодержавие и крепостное право. В республике они видели идеал политического устройства и намечали программу широких демократических преобразований. В 1848 г. М.В. Петрашевский создал «Проект об освобождении крестьян», предлагая прямое, безвозмездное и безусловное освобождение их с тем наделом земли, который они обрабатывали. Радикальная часть петрашевцев пришла к выводу о назревшей необходимости восстания, движущей силой которого должны были стать крестьяне и горнозаводские рабочие Урала.
Кружок М.В. Петрашевского был раскрыт правительством в апреле 1849 г. К следствию привлекли более 120 человек. Комиссия квалифицировала их деятельность как «заговор идей». Несмотря на это, участники кружка были жестоко наказаны. Военный суд приговорил 21 человека к смертной казни, но в последнюю минуту расстрел был заменен бессрочной каторгой. (Инсценировка расстрела очень выразительно описана Ф.М. Достоевским в романе «Идиот».)
Деятельность кружка М.В. Петрашевского положила начало распространению в России социалистических идей.
А.И. Герцен и теория общинного социализма. Дальнейшее развитие социалистических идей в России связано с именем А.И. Герцена. Он и его друг Н.П. Огарев еще мальчиками дали клятву бороться за лучшее будущее народа. За участие в студенческом кружке и пение песен с «гнусными и злоумышленными» выражениями в адрес царя они были арестованы и отправлены в ссылку. В 30-40-х годах А.И. Герцен занимался литературной деятельностью. Его произведения содержали идею борьбы за свободу личности, протест против насилия и произвола. Поняв, что в России невозможно пользоваться свободой слова, А.И. Герцен в 1847 г. уехал за границу. В Лондоне он основал «Вольную русскую типографию» (1853 г.), выпустил 8 книг сборника «Полярная звезда», на титуле которых поместил миниатюру из профилей 5 казненных декабристов, организовал вместе с Н.П. Огаревым издание первой бесцензурной газеты «Колокол» (1857-1867 гг.). Последующие поколения революционеров видели огромную заслугу А.И. Герцена в создании вольной русской прессы за границей.
В молодости А.И. Герцен разделял многие идеи западников, признавал единство исторического развития России и Западной Европы. Однако близкое знакомство с европейскими порядками, разочарование в результатах революций 1848-1849 гг. убедили его в том, что исторический опыт Запада не подходит русскому народу. В связи с этим он занялся поиском принципиально нового, справедливого общественного устройства и создал теорию общинного социализма. Идеал общественного развития А.И. Герцен видел в социализме, при котором не будет частной собственности и эксплуатации. По его мнению, русский крестьянин лишен частнособственнических инстинктов, привык к общественной собственности на землю и ее периодическим переделам. В крестьянской общине А.И. Герцен видел готовую ячейку социалистического строя. Поэтому он сделал вывод, что русский крестьянин вполне готов к социализму и что в России нет социальной основы для развития капитализма. Вопрос о путях перехода к социализму решался А.И. Герценом противоречиво. В одних работах он писал о возможности народной революции, в других — осуждал насильственные методы изменения государственного строя. Теория общинного социализма, разработанная А.И. Герценом, во многом служила идейным основанием деятельности радикалов 60-х годов и революционных народников 70-х годов XIX в.
В целом вторая четверть XIX в. была временем «наружного рабства» и «внутреннего освобождения». Одни — молчали, напуганные правительственными репрессиями. Другие — настаивали на сохранении самодержавия и крепостничества. Третьи — активно искали пути обновления страны, совершенствования ее социально-политической системы. Основные идеи и направления, сложившиеся в общественно-политическом движении первой половины XIX в., с незначительными изменениями продолжали развиваться и во второй половине века.
Проблема крепостного права. Даже правительство и консервативные круги не оставались в стороне от понимания необходимости решения крестьянского вопроса (вспомним проекты М.М. Сперанского, Н.Н. Новосильцева, деятельность Секретных комитетов по крестьянскому делу, указ об обязанных крестьянах 1842 г. и особенно реформу государственных крестьян 1837-1841 гг.). Однако попытки правительства смягчить крепостное право, дать помещикам положительный пример управления крестьянами, регламентировать их взаимоотношения оказались малоэффективными из-за сопротивления крепостников.
К середине XIX в. предпосылки, обусловившие крах крепостнической системы, созрели окончательно. Прежде всего, она изжила себя экономически. Помещичье хозяйство, основанное на труде крепостных крестьян, все более приходило в упадок. Это беспокоило правительство, которое было вынуждено тратить огромные средства на поддержку помещиков.
Объективно крепостничество мешало также индустриальной модернизации страны, так как препятствовало складыванию рынка свободной рабочей силы, накоплению капиталов, вложенных в производство, повышению покупательной способности населения и развитию торговли.
Необходимость ликвидации крепостного права обусловливалась и тем, что крестьяне открыто протестовали против него. В целом антикрепостнические народные выступления в первой половине XIX в. были довольно слабыми. В условиях полицейско-бюрократической системы, созданной при Николае I, они не могли вылиться в широкие крестьянские движения, потрясавшие Россию в XVII-XVIII вв. В середине XIX в. недовольство крестьян своим положением выражалось в разных формах: отказ от работы на барщине и выплаты оброка, массовые побеги, поджоги помещичьих имений и др. Участились волнения в районах с нерусским населением. Особенно сильным было восстание 10 тыс. крестьян Грузии в 1857 г.
Народное движение не могло не влиять на позицию правительства, которое понимало, что крепостное состояние крестьян — это «пороховой погреб под государством». Император Николай I в речи на заседании Государственного совета весной 1842 г. признал: «Нет сомнения, что крепостное право в нынешнем его положении у нас есть зло, для всех ощутительное и очевидное, но прикасаться к нему теперь было бы делом еще более губительным». В этом высказывании содержится вся суть николаевской внутренней политики. С одной стороны, понимание несовершенства существующей системы, а с другой — справедливая боязнь, что подрыв одного из устоев может привести к ее полному краху.
Поражение в Крымской войне сыграло роль особо важной политической предпосылки отмены крепостного права, так как оно продемонстрировало отсталость и гнилость социально-политической системы страны. Сложившаяся после Парижского мира новая внешнеполитическая ситуация свидетельствовала об утрате Россией ее международного авторитета и грозила потерей влияния в Европе.
После 1856 г. за отмену крепостного права открыто выступали не только радикалы и либералы, но и консервативные деятели. Ярким примером служит изменение политических взглядов М.П.Погодина, который в 40-е годы был рупором консерватизма, а после Крымской войны выступил с решительной критикой самодержавно-крепостнической системы и потребовал ее реформирования. В либеральных кругах разрабатывались многочисленные записки о ненормальности, аморальности и экономической невыгодности крепостного состояния крестьян. Наибольшую известность приобрела «Записка об освобождении крестьян», составленная юристом и историком К.Д. Кавелиным. Он писал: «Крепостное право есть камень преткновения для всякого успеха и развития России». Его план предусматривал сохранение помещичьей собственности на землю, передачу крестьянам небольших наделов, «справедливое» вознаграждение помещиков за потерю рабочих рук и предоставленную народу землю. К безоговорочному освобождению крестьян призывали А.И. Герцен в «Колоколе», Н.Г. Чернышевский и Н.А. Добролюбов в журнале «Современник». Публицистические выступления представителей разных общественно-политических направлений во второй половине 50-х годов постепенно подготовили общественное мнение страны к осознанию назревшей потребности решения крестьянского вопроса.
Таким образом, отмена крепостного нрава была обусловлена политическими, экономическими, социальными и нравственными предпосылками.
Александр II. Старший сын Николая I вступил на российский престол 19 февраля 1855 г. В отличие от отца он был достаточно хорошо подготовлен к управлению государством. В детстве он получил прекрасное воспитание и образование. Его наставником был поэт В.А. Жуковский. Составленный им «План учения» цесаревича был нацелен на «образование для добродетели». Нравственные принципы, заложенные В.А. Жуковским, значительно повлияли на формирование личности будущего царя. Как и все российские императоры, Александр с юных лет приобщался к военной службе и в 26 лет стал «полным генералом». Путешествия по России и Европе способствовали расширению кругозора наследника. Привлекая цесаревича к решению государственных вопросов, Николай ввел его в Государственный совет и Комитет министров, поручал ему руководство деятельностью Секретных комитетов по крестьянскому делу. Таким образом, 37-летний император практически и психологически был хорошо подготовлен к тому, чтобы в качестве первого лица в государстве стать одним из инициаторов освобождения крестьян. Поэтому в историю он вошел как царь «Освободитель».
По словам умиравшего Николая I,» Александр II получил «команду не в порядке». Исход Крымской войны был ясен — Россия шла к поражению. Общество, недовольное деспотическим и бюрократическим правлением Николая, искало причины провала его внешней политики. Участились крестьянские волнения. Активизировали свою деятельность радикалы. Все это не могло не заставить нового хозяина Зимнего дворца задуматься о направлении своей внутренней политики.
Подготовка реформы. Впервые о необходимости освобождения крестьян новый император заявил в речи, произнесенной в 1856 г. перед представителями московского дворянства. Его знаменитая фраза о том, что «лучше отменить крепостное право сверху, нежели дожидаться до того времени, когда оно само собой начнет отменяться снизу», означала, что правящие круги пришли, наконец, к мысли о необходимости реформирования государства. Среди них были члены императорской фамилии (младший брат Александра Константин Николаевич, тетка царя великая княгиня Елена Павловна), а также некоторые представители высшей бюрократии (министр внутренних дел С.С. Ланской, исполняющий должность товарища министра внутренних дел Н.А. Милютин, генерал Я.И. Ростовцев), общественные деятели (князь В.А. Черкасский, Ю.Ф. Самарин), сыгравшие выдающуюся роль в подготовке и проведении реформы.
Вначале проекты освобождения крестьян разрабатывались в традиционном для России Секретном комитете, созданном в 1857 г. «для обсуждения мер по устройству быта помещичьих крестьян». Однако недовольство дворянства, обеспокоенного слухами о возможной отмене крепостного права, и медлительность Секретного комитета, всячески тормозившего подготовку реформы, привело Александра II к мысли о необходимости учреждения нового органа, нацеленного на подготовку реформы в условиях большей гласности. Он поручил другу детских лет и генерал-губернатору В.И. Назимову обратиться к императору от имени лифляндского дворянства с просьбой о создании комиссий по разработке проекта реформы. В ответ на обращение 20 ноября 1857 г. последовал указ (рескрипт В.И. Назимову) о создании губернских комитетов «по улучшению быта помещичьих крестьян». Вскоре и другие генерал-губернаторы получили аналогичные распоряжения.
Рескрипт В.И. Назимову считается началом официальной истории подготовки крестьянской реформы. В феврале 1858 г. Секретный комитет был преобразован в Главный комитет по крестьянскому делу. Его задача состояла в том, чтобы выработать общую правительственную линию в деле освобождения крестьян. Переименование означало решительное изменение характера деятельности комитета — она перестала быть тайной. Правительство разрешило обсуждение проектов реформы и, более того, предписало дворянам проявить инициативу в решении крестьянского вопроса. Отдавая подготовку реформы в руки помещиков, правительство, с одной стороны, фактически вынудило их заняться этим вопросом, а с другой — предложило самим обеспечить максимальное удовлетворение своих интересов. Так был решен вопрос о сочетании правительственной политики и желаний господствующего класса. Крестьяне от обсуждения проекта реформы были отстранены, так как в губернских комитетах участвовали только дворяне.
В феврале 1859 г. при Главном комитете были учреждены Редакционные комиссии (председатель — Я.И. Ростовцев). Они должны были собирать и обобщать все проекты, разработанные губернскими комитетами.
В поступающих с мест проектах размеры крестьянских наделов и повинностей зависели от плодородия почвы. В черноземных районах помещики были заинтересованы в сохранении земли и поэтому были против предоставления ее крестьянам. Под нажимом правительства и общественности они готовы были дать крестьянам небольшие наделы по высокой цене за десятину. В нечерноземной полосе, где земля не имела такой ценности, местные дворяне соглашались передать ее крестьянам, но за большой выкуп.
Обобщенные редакционными комиссиями проекты к началу 1859 г. поступили в Главный комитет. Он еще больше сократил размеры крестьянских земельных наделов, а повинности увеличил. 17 февраля 1861 г. проект реформы утвердил Государственный совет. 19 февраля его подписал Александр II. Об отмене крепостного права возвестил Манифест «О всемилостивейшем даровании крепостным людям прав состояния свободных сельских обывателей…» Практические условия освобождения были определены в «Положениях» о крестьянах, вышедших из крепостной зависимости.Манифест и «Положения» касались трех основных вопросов: личное освобождение крестьян, наделение их землей и выкупная сделка.
Личное освобождение. Манифест предоставлял крестьянам личную свободу и общегражданские права. Отныне крестьянин мог владеть движимым и недвижимым имуществом, заключать сделки, выступать как юридическое лицо. Он освобождался от личной опеки помещика, мог без его разрешения вступать в брак, поступать на службу и в учебные заведения, менять место жительства, переходить в сословие мещан и купцов. Вместе с тем, личная свобода крестьянина ограничивалась. В первую очередь это касалось сохранения общины. Общинная собственность на землю, переделы наделов, круговая порука (особенно при выплате налогов и выполнении государственных повинностей) тормозили буржуазную эволюцию деревни. Крестьяне оставались единственным сословием, которое платило подушную подать, несло рекрутскую повинность и могло быть подвергнуто телесному наказанию.
Наделы. «Положения» регламентировали наделение крестьян землей. Размеры наделов зависели от плодородности почвы. Территория России была условно разделена на три полосы: черноземную, нечерноземную и степную. В каждой из них устанавливался высший и низший размеры крестьянского полевого надела (высший — больше» которого крестьянин не мог требовать у помещика, низший — меньше которого помещик не должен был предлагать крестьянину). В этих пределах заключалась добровольная сделка крестьянской общины с помещиком. Их взаимоотношения окончательно закрепляли уставные грамоты. Бели помещик и крестьяне не приходили к соглашению, то для урегулирования спора привлекались мировые посредники. Среди них были в основном защитники интересов дворян, однако некоторые прогрессивные общественные деятели (писатель Л.Н. Толстой, физиолог И.М. Сеченов, биолог К.А. Тимирязев и др.), став мировыми посредниками, отражали интересы крестьянства.
При решении земельного вопроса крестьянские наделы были значительно урезаны. Если до реформы крестьянин пользовался наделом, превышающим высшую норму в каждой полосе, то этот «излишек» отчуждался в пользу помещика. В черноземной полосе отрезали от 26 до 40 % земли, в нечерноземной — 10 %. В целом по стране крестьяне получили на 20 % земли меньше, чем они обрабатывали до реформы. Так образовались отрезки, отобранные помещиками у крестьян. Традиционно считая эту землю своей, крестьяне боролись за ее возвращение вплоть до 1917 г.
При размежевании пахотных угодий помещики стремились к тому, чтобы их земля вклинивалась в крестьянские наделы. Так появилась чересполосица, заставлявшая крестьянина арендовать помещичью землю, выплачивая ее стоимость или деньгами, или полевыми работами (отработки).
Выкуп. Получая землю, крестьяне были обязаны оплатить ее стоимость. Рыночная цена земли, переданной крестьянам, реально составляла 544 млн. рублей. Однако разработанная правительством формула расчета стоимости земли повысила ее цену до 867 млн. рублей, то есть в 1,5 раза. Следовательно, как и наделение землей, так и выкупная сделка осуществлялись исключительно в интересах дворянства. (Фактически, крестьяне платили и за личное освобождение.)
У крестьян не было денег, необходимых для выкупа земли. Чтобы помещики получили выкупные суммы единовременно, государство предоставило крестьянам ссуду в размере 80% стоимости наделов. Остальные 20 % крестьянская община платила помещику сама. В течение 49 лет крестьяне должны были возвратить ссуду государству в форме выкупных платежей с начислением 6% годовых. К 1906 г., когда крестьяне упорной борьбой добились отмены выкупных платежей, они уже выплатили государству около 2 млрд. рублей, то есть почти в 4 раза больше реальной рыночной стоимости земли в 1861 г.
Выплата крестьянами помещику растянулась на 20 лет. Она породила специфическое временнообязанное состояние крестьян, которые должны были платить оброк и выполнять некоторые повинности до тех пор, пока полностью не выкупят свой надел. Только в 1881 г. был издан закон о ликвидации временнообязанного положения крестьян.
Значение отмены крепостного права. Великой назвали современники реформу 1861 г. Она принесла свободу многим миллионам крепостных крестьян, расчистила дорогу для становления буржуазных отношений.
Вместе с тем, реформа имела половинчатый характер. Она была сложным компромиссом между государством и всем обществом, между двумя основными сословиями (помещиками и крестьянами), а также между различными общественно-политическими течениями. Процесс подготовки реформы и ее реализация позволили сохранить помещичье землевладение, обрекли российских крестьян на малоземелье, нищету и экономическую зависимость от помещиков. Реформа 1861 г. не сняла аграрный вопрос в России, который оставался центральным и наиболее острым во второй половине XIX — начале XX в. (О влиянии реформы на экономическое и социально-политическое развитие страны во второй половине XIX в. — см. ниже.)

Важное значение в полемике со славянофилами имел голос Петра Яковлевича Чаадаева (1794 — 1856). «Находясь в оппозиции к реакционно-консервативной идеологии, Чаадаев не смыкался с революционно-демократической идеологией его времени. Его отделяли от нее неверие в революционные пути общественного преобразования и в социализм, религиозно-идеалистические воззрения.

Положительную роль в развитии русской общественной жизни Чаадаев сыграл не только как «христианский философ”, сколько как мыслитель, поставивший вопросы о причинах отсталости России, особенностях исторического развития страны, сходстве и различии этого развития с историей западно-европейских стран, будущем России, путях уничтожения крепостничества и самодержавия”.

Его труд «Философические письма” свидетельствует о том, что как философ Чаадаев был сторонником объективного идеализма, считал, что религия и философия едины. По его мнению, история человечества движется к определенной цели, указанной Божеством.

«Чаадаев утверждал, что в России отсутствуют идеи долга, справедливости, права, порядка, которые, как он считал в это время, прочно будто бы вошли в сознание и быт европейских народов. Отсутствие этих идей можно, по его мнению, объяснить только тем, что в России не было идейной традиции, которая сделала возможным их укоренение на Западе. А поскольку, по Чаадаеву, не существовало этой традиции, постольку в истории страны не было внутреннего развития, естественного прогресса”. Отсюда он приходит к безотрадному выводу: «… мы жили и сейчас еще живем для того, чтобы преподать какой-то великий урок отдаленным потомкам, которые поймут его; пока, чтобы там не говорили, мы составляем пробел в порядке разумного существования”. Печальную участь России он объясняет тем, что она приняла православие, а не католицизм.

Пессимистические предостережения Чаадаева были услышаны его современниками. Его первое письмо из «Философических писем”, опубликованное в журнале «Телескоп” в 1836 г., было воспринято как пасквиль на Россию и ее народ. Сам Чаадаев был подвергнут лечению в психбольнице и дал подписку, что больше писать не будет. Тем не менее Чаадаев до сих пор остается пророком западничества.

Значительную роль в философской жизни России сыграл кружок Н. В. Станкевича (1813 — 1840), в котором шло освоение достижений немецкой классической философии и осуществлялся критический анализ российской действительности.

Положительный вклад в развитие философии истории принадлежит профессору Московского университета Т. Н. Грановскому (1813 — 1855), которого историки философии относят к либеральным западникам. Он разработал органическую теорию развития общества и выдвинул идею единства исторического процесса.

Андрей БОГДАНОВ

РУССКАЯ ИДЕЯ В ФИЛОСОФСКИХ ВОЗЗРЕНИЯХ П.Я. ЧААДАЕВА

В статье анализируется ряд философских и историософских взглядов П.Я. Чаадаева на проблемы русской философии, в частности на русскую идею как одну из центральных в русской философской мысли.

Ключевые слова:

философия, история философии, русская идея, нация, общественное сознание; philosophy, history of philosophy, Russian idea, nation, public consciousness.

БОГДАНОВ

Андрей

Владимирович —

к.полит.н.,

доцент кафедры

общегуманитарных

дисциплин

Института

сервиса Российского

государственного

университета

туризма и сервиса,

г. Москва

kaf.enod@yandex.ru.

Русская идея как феномен и как понятие занимает центральное место в истории русской философии. Она служила предметом пристального и детального рассмотрения практически у всех выдающихся русских философов и мыслителей — Чаадаева, Достоевского, Соловьева, Бердяева, Булгакова, Лосского, Зеньковского, Ильина, Эрна, Франка и др. Русская идея

— основной элемент, парадигма национально-исторической и культурной традиции, великой отечественной философской традиции. Адекватное рассмотрение русской философии, ее особенностей, сути и содержания невозможно без учета места и роли в ней русской идеи. Об этом нужно особенно помнить сегодня, в эпоху системных кризисных явлений, непосредственно и весьма губительно затронувших и философию, когда неизбежно должна ставиться проблема заполнения прискорбного философского «вакуума» в стране и безальтернативности восстановлению богатейшей отечественной философской традиции.

Говоря об особенностях и истории русской философии, в первую очередь необходимо вспомнить о П.Я. Чаадаеве. Это — великий русский мыслитель (кстати, друг и, можно сказать, наставник Пушкина), основатель отечественной философской традиции, первым набросавший контуры новой философии и на опыте своего собственного творчества показавший ее особенности и атрибутивные черты. С его именем прежде всего связан тот важнейший в истории мировой культуры факт, что философский центр переместился тогда из Европы (Германия) в Россию. Героической, самоотверженной публикацией своего первого «Философического письма» он пробудил к активной деятельности общественное сознание, сделал больше, чем кто-либо другой, для становления национального самосознания (за что, правда, царь на всю страну высочайше объявил его «сумасшедшим», с запрещением впредь публиковать что-либо). Поставив крест на карьере, на жизненном благополучии, Чаадаев обессмертил свое имя и свои дела в мировой и отечественной культуре.

В статье хочется кратко коснуться очень важной проблемы, связанной с философией Чаадаева и с русской идеей. Эта проблема чрезвычайно интересна и в практическом, и в теоретическом плане и очень актуальна сегодня. Отметим к тому же, что она, к сожалению, совсем не рассматривается в нашей историко-философской литературе как советского, так и постсоветского периодов.

Напомним, что русская идея в самом общем смысле означает стремление (идею, концепцию, принципы) к общечеловеческому объединению на основе веры, духовности, справедливости, сво-

боды. Она возникает тогда, когда народы всего мира начинают даже не осознавать, а, скорее, предчувствовать необходимость, безальтернативность всемирному объединению народов в одно целое с единственной и главной целью — спасти человечество. Ее предпосылками является ряд факторов как объективного (географическое, геополитическое, геостратегическое положение стран; их разобщенность в социально-политическом, экономическом планах; национальная, этническая, религиозная, социально-психологическая разделенность; национально-государственная безопасность и др.), так и субъективного (основные принципы и ценности мировых религий, с их идеями единения, равенства, братства; озарения, посланные Провидением; развитие общественного, национального самосознания) характера.

Совсем не случайным является тот факт, что русская идея рождена именно русским народом, именно в России. Начало ее формирования, становления ее основных принципов и целей, направлений и форм деятельности по воплощению ее в действительность, складывания ее категориально-понятийного аппарата относится к началу XIX в.

Естественно, что Чаадаев как великий философ-первопроходец, мыслитель-новатор, гуманист, патриот, глубоко, но не догматически верующий человек не только не мог пройти мимо всего того, что связано с русской идеей, но и непосредственно впервые занялся ее разработкой. Нас не должно смущать, что Чаадаев не употреблял еще такого словосочетания как «русская идея», — дело не в понятиях и не в словах. Но суть, содержание, назначение ее, всемирно-историческую миссию русского народа и ее разностороннее обоснование впервые дал он, и в достаточно развернутом виде. Более того, именно русская идея легла в основу созданной им глубочайшей историософской системы, которая, в свою очередь, послужила разработке отечественной философской традиции, давшей России и миру видных его последователей — великих мыслителей, в частности, представителей религиознофилософского ренессанса России последней трети XIX — начала XX вв.и философии российского зарубежья XX в.

Постараемся предельно кратко обозначить лишь некоторые принципиальные, концептуальные моменты.

В русской идее в том виде, в котором она дошла до нас, — и передана нам для дальнейшего ее современного развития!

— можно выделить несколько отправных фундаментальных моментов. Это — проблема «Запад — Россия — Восток»; отечественная традиция, специфика исторического пути России и метаморфозы ее места и роли в мире, среди других народов; духовные, общественно-психологические особенности русского народа как творца русской идеи; проблема сочетания русской идеи и веры, религии; философские основы русской идеи; ее безальтернатив-ность; место русской идеи среди других форм общественного сознания и направлений человеческой деятельности; искажения и фальсификации русской идеи.

iНе можете найти то, что вам нужно? Попробуйте сервис подбора литературы.

Самой непосредственной предпосылкой русской идеи послужило рассмотрение глобальной проблемы «Запад — Россия — Восток». Здесь пионером, безусловно, был Чаадаев. Еще в «Апологии сумасшедшего» (1837), по сути, посвященной разъяснению и развитию «Философических писем», он изложил основные свои идеи по этой проблеме: «Мир искони делился на две части

— Восток и Запад. Это не только географическое деление, но также и порядок вещей, обусловленный самой природой разумного существа: это — два принципа, соответствующие двум динамическим силам природы, две идеи, объемлющие все устройство человеческого рода». Итак, проблема отношения Запада и Востока

— действительно общемировая проблема, ибо принципы и идеи этих двух «порядков вещей», двух «динамических сил природы» объемлют «все устройство человеческого рода». Естественно, эти два мира имеют существенные различия в своем историческом развитии, в своей духовности: «Сосредоточиваясь, углубляясь, замыкаясь в самом себе, созидался человеческий ум на Востоке; распространяясь вовне, излучаясь во все стороны, борясь со всеми препятствиями, развивается он на Западе. Соответственно этим первоначальным данным естественно сложилось общество. На Востоке мысль, углубившись в самое себя, уйдя в тишину, скрывшись в пустыне, предоставила общественной власти распоряжение всеми благами земли; на Западе идея, повсюду распространяясь, вступаясь за все нужды человека, алкая счастья во всех его видах, основала власть на принципе права; тем не менее, и в

той, и в другой сфере жизнь была сильна и плодотворна; там и здесь человеческий разум не имел недостатка в высоких вдохновениях, глубоких мыслях и возвышенных произведениях». В нескольких словах Чаадаев формулирует основные различия между Востоком и Западом. На Востоке мысль углубляется «в самое себя», уходит в «тишину», в «пустыню» (вспомним великое молчание Будды, учение Лао Цзы о неопределенном Дао), по видимому, совсем не интересуясь «общественной властью» и не вникая в ее практические дела. На Западе же идеи очень «практические»

— они, прежде всего, имеют своим предметом «нужды человека» и устройство власти на «принципе права». Проще говоря, на Востоке — мысль, на Западе — дело, практический интерес, право. Чаадаев все более углубляет и конкретизирует именно духовные различия: «Первым выступил Восток и излил на землю потоки света из глубины своего уединенного созерцания; затем пришел Запад со своей всеобъемлющей деятельностью, своим живым словом и всемогущим анализом, овладел его трудами, кончил начатое Востоком и, наконец, воспринял все его достижения. Но на Востоке покорные умы, коленопреклоненные пред историческим авторитетом, истощились в безропотном служении священному для них принципу и в конце концов уснули, замкнутые в своем неподвижном синтезе, не догадываясь о новых судьбах, которые готовились для них; между тем на Западе они шли гордо и свободно, преклоняясь лишь перед авторитетом разума и неба, останавливаясь только пред неизвестным, непрестанно вглядываясь в безграничное будущее. И здесь они еще идут вперед…»1 Здесь тоже отметим несколько моментов, важных в философско-методологическом плане. Первым «выступил» Восток, залив всю землю светом своей глубинной, созерцательной мысли («С Востока свет»!), затем только «пришел» Запад, со своей «всеобъемлющей деятельностью» и «всемогущим анализом» (полное торжество рационализма!) и «воспринял» «достижения» Востока. Мир Востока, точнее — его ум, в молчании и «недеянии» «замкнулся», как бы «уснул» «в своем неподвижном синтезе», а западный «ум», со своим «живым»,

1 Чаадаев П.Я. Полное собрание сочинений и избранные письма. — М., 1991, т. 1, с. 529—530.

деятельным словом, как активный, не знающий преград руководитель шел «гордо и свободно» «вперед».

«Запад есть Запад, Восток есть Восток, и им не сойтись никогда», — утверждал английский писатель Р. Киплинг. У Чаадаева мы не найдем столь категорических заявлений, хотя различия Запада и Востока и по его наблюдениям чрезвычайно существенны. Но Чаадаев не торопится, как Киплинг, к однозначным и окончательным суждениям и выводам по поводу отношений Запада и Востока. Почему? Тому есть две причины — философско-методологическая и фактологическая.

Первая: Чаадаев не был, на западный манер, философом-рационалистом, обожествляющим всесильный, деятельный разум. (К началу XIX в. западноевропейский классический рационализм, прежде всего в лице великого Гегеля, уже обнаружил, хотя бы сперва в глазах наиболее проницательных мыслителей, свою несостоятельность и стал постепенно деградировать, распадаться. Чаадаев, будучи одним из крупнейших философов страны, в которую перешел мировой философский центр, конечно, сразу это обстоятельство уловил.) Он ориентировался на веру, духовность, чувство, сердце, озарение и стал первым нерационалистом. (Нерационализм не следует путать с иррационализмом. Западные иррационалисты

— Шопенгауэр, Ницше, Гартман и др., разочарованные в рационалистической западной традиции в связи с ее кризисом, стремились ее кардинально преобразовать; таким образом, у них получился тот же рационализм, но как бы вывернутый наизнанку, представляющий вторую сторону все той же, по сути, «рационалистической медали», тогда как Чаадаев строил основание и закладывал традицию принципиально другой, новой философии.) Как философ-нерационалист, он не признавал однозначных, окончательных, категоричных, «предельно точных» оценок, суждений, выводов, дефиниций. Он не закрывал поставленную или анализируемую проблему с абсолютной категоричностью, определенностью, а оставлял ее неопределенной, открытой для дальнейших сомнений и исследований, что зачастую ставило и ставит его исследователей в тупик, вызывает недоумение. Поэтому критики часто называли Чаадаева беспринципным, непоследовательным, про-

тиворечивым, двойственным, не завершающим определенно свои размышления и анализы. Но то, что вызывало у его критиков недоумение и раздражение, непонимание и неудовлетворенность, на самом деле являлось особенностями, атрибутивными качествами и чертами нового чаада-евского философствования, для которого «перерывы постепенности», «незавершенность», «незаконченность», «неопределенность», «открытость», «проблемность» (в смысле превалирования постановки проблемы перед однозначным и разовым ее решением) были обычным явлением, методологическими путями, методическими способами.

Вторая: Киплинг и другие, резко противопоставляющие два мира — Запад и Восток — как абсолютно противостоящие, противоположные друг другу, не замечали, игнорировали, иногда и высокомерно, третий мир, третью сторону проблемы

— Россию. Этого, конечно, не мог допустить Чаадаев, видящий именно в России с ее великим народом и великого объединителя, и примирителя двух мировых порядков, решающего, в конечном счете, судьбы мира, спасающего человечество. И Чаадаев находит глубочайшие обоснования, аргументацию этого как объективного (материального), так и субъективного (идеального, духовного) порядка.

Спасения человечества от Запада ждать не приходится, от Востока — тоже. Попытки некоторых исследователей склонить Россию к идее следовать в европейском кильватере, целиком подражать Западу в выборе исторического пути и внутренних преобразований Чаадаев в принципе отвергает (хотя многие критики и считали его чистейшим западником). Отвергает он и возможные идеи подражания Востоку, сближения с ним на почве, к примеру, социальных реформ: «Мы живем на востоке Европы — это верно, и тем не менее мы никогда не принадлежали к Востоку. У Востока — своя история, не имеющая ничего общего с нашей». Так и получается, что на земле имеются не два, а три отличных друг от друга мира, которые неизбежно должны вступать между собой в те или иные отношения. С Западом и Востоком все более или менее ясно — это два в корне отличных друг от друга порядка вещей, в этом всеобщее мнение вроде бы едино. Но никто еще не задавался вопросами: а как быть с Россией? Какую роль

она должна играть в «великом противостоянии»? К чему относится Россия — к Западу или к Востоку, к чему она ближе?

Чтобы попытаться ответить на эти сложные и судьбоносные вопросы, считает Чаадаев, необходимо обратиться к урокам истории и, что самое важное, рассмотреть ее с философских позиций: «Дело в том, что мы никогда не рассматривали еще нашу историю с философской точки зрения. Ни одно из великих событий нашего национального существования не было должным образом характеризовано, ни один из великих периодов нашей истории не был добросовестно оценен <…> пора бросить ясный взгляд на наше прошлое, и не затем, чтобы извлечь из него старые, истлевшие реликвии, старые идеи, поглощенные временем, старые антипатии, с которыми давно покончил здравый смысл наших государей и самого народа, но для того, чтобы узнать, как мы должны относиться к нашему прошлому»1. Для этого Чаадаев и разрабатывает философию истории, свою историософскую концепцию, призванную, прежде всего, открыть миру русскую идею. Еще раз повторим, что у Чаадаева нет еще этого термина, но он первым сделал основное, самое трудное и важное: раскрыл ее суть, содержание, цели, обосновал всемирно-историческую миссию русского народа по объединению человечества в решении общемировых проблем.

В статье мы также затронем некоторые принципиальные моменты историософской концепции Чаадаева, тесно связанные с нашей темой.

Обращаясь к отечественной истории, нельзя не заметить, что Россия отстала от своих западноевропейских соседей в некоторых важных областях, в частности в экономике, политике, социальных областях, в сфере прав и свобод человека. Это отставание Чаадаев не только не отрицал, но, пожалуй, иногда даже излишне резко подчеркивал и оценивал его (например, в «Философических письмах»), за что, в частности, на него и сильно обижались «квасные патриоты». Но, во-первых, отставание отставанию рознь: можно отстать, скажем, в социально-экономической области, но зато вырваться вперед в области духовной, нравственной (что, в конечном счете, важнее). А во-вторых,

1 Там же, с. 531—533.

Чаадаев совсем не случайно акцентировал внимание на необходимости рассматривать историю с философской точки зрения! И здесь, как философ, он пришел к очень интересным, важным и, как часто у него бывает, к парадоксальным выводам. Оказывается, и Провидение, и объективные, материальные обстоятельства «позаботились» весьма дальновидно об этой нашей «отсталости», которая в итоге превратилась в громадное наше преимущество, обеспечив величие России и всемирную мессианскую роль ее народа. Мы пришли на мировую арену, считает Чаадаев, позже других стран для того, чтобы «делать лучше их», чтобы видеть и анализировать весь их опыт и неизбежные ошибки и не повторять их у себя. Поэтому именно России выпадает роль разрешить все те общечеловеческие проблемы, над которыми безуспешно бьется Европа, и повести за собой весь остальной мир. Вот лишь некоторые свидетельства из первоисточников.

«Я полагаю, — пишет Чаадаев в «Апологии сумасшедшего», — что мы пришли после других для того, чтобы делать лучше их, чтобы не впадать в их ошибки, в их заблуждения и суеверия. Тот обнаружил бы, по-моему, глубокое непонимание роли, выпавшей нам на долю, кто стал бы утверждать, что мы обречены кое-как повторять весь длинный ряд безумств, совершенных народами, которые находились в менее благоприятном положении, чем мы, и снова пройти через все бедствия, пережитые ими. Я считаю наше положение счастливым, если только мы сумеем правильно оценить его; я думаю, что большое преимущество — иметь возможность созерцать и судить мир со всей высоты мысли, свободной от необузданных страстей и жалких корыстей, которые в других местах мутят взор человека и извращают его суждения». Здесь Чаадаев, подготавливая почву для русской идеи, обнаруживает попутно очень важную закономерность единой всемирной истории (кстати, о единстве мировой истории — важнейшем в методологическом плане тезисе — Чаадаев уверенно начал говорить едва ли не первым из всех философов!): превосходство, превалирование всемирно-исторического смысла (к примеру, возможности созерцать и судить мир со всей высоты мысли) над какими-то конкретно-историческими процессами и явлениями (например, вре-

менным отставанием в каких-то конкретных материальных аспектах экономики, социальных отношений и т.п.). В итоге Чаадаев считает положение России «счастливым», ибо ее «мысль» свободна «от необузданных страстей и жалких корыстей», которые на Западе «мутят взор человека и извращают его суждения». А история пока что знает только один великий пример такой мысли — это русская идея! Опять же, кстати, Чаадаеву, а не Марксу принадлежит приоритет в открытии закономерности соотношения всемирно-исторического и конкретно-исторического.

Но Чаадаев в утверждении будущего величия России и ее всемирно-исторической миссии идет еще дальше: «Больше того: у меня есть глубокое убеждение, что мы призваны решить большую часть проблем социального порядка, завершить большую часть идей, возникших в старых обществах, ответить на важнейшие вопросы, которые занимают человечество. Я часто говорил и охотно повторяю: мы, так сказать, самой природой вещей предназначены быть настоящим совестным судом по многим тяжбам, которые ведутся перед великими трибуналами человеческого духа и человеческого общества». Такую высокую и притом строго обоснованную оценку мировых перспектив развития России не давал, пожалуй, никто и никогда!

Помимо духовных, интеллектуальных, философских обоснований русской идеи и мировой миссии России, Чаадаев затрагивал и обоснования объективные, так сказать, естественные. Мы имеем в виду здесь, прежде всего, то, что можно назвать фактором географическим, геостратегическим, геополитическим.

Ведь Россия имеет одно очень важное географическое измерение — это самая большая страна в мире (ее «громадность», как не раз подчеркивал Чаадаев, имеет в ее судьбе и судьбе всего мира особое, самостоятельное значение, накладывая существенный отпечаток на все ее дела и на все ее мысли), и раскинулась эта страна очень интересно и уникально — между Западом и Востоком, между Европой и Азией, составляя как бы мост между ними. А мост может или объединять, или разъединять два берега. Отсюда ясна всемирно-историческая роль России — объединителя, примирителя Запада и Востока, и никто и ничто не может заменить ее в этой мировой миссии.

П. Я. Чаадаев. Жизнь и мышление{199}

О Чаадаеве много писали и его имя знакомо почти всякому образованному русскому; но понимать его мысль мы научаемся только теперь. По разным причинам, частью общего, частью личного свойства, его имя стало достоянием легенды: он, решительно осуждавший все то, чем наиболее дорожила в себе наша передовая интеллигенция – ее исключительно позитивное направление и политическое революционерство, – был зачислен в синодик русского либерализма, как один из славнейших деятелей нашего освободительного движения. Это недоразумение началось еще при его жизни; Чаадаев был слишком тщеславен, чтобы отклонять незаслуженные лавры, хотя и достаточно умен, чтобы понимать их цену. И любопытно, что в эту ошибку впали обе воюющие стороны: правительство объявляло Чаадаева сумасшедшим, запрещало ему писать и держало его под полицейским надзором, а общество чтило его и признавало своим вождем – за одно и то же: за политическое вольнодумство, в котором он нисколько не был повинен.

И однако обоими руководило верное чутье. Здесь сказалась смутная догадка о большей, чем политическая, о вечной истине, о той внутренней свободе, для которой внешняя и, значит, политическая свобода – правда, только подножье, но столь же естественно-необходимое, как воздух для жизни. Нет лозунга более освободительного – даже политически, – чем призыв: sursum corda{200}. В этом смысле Чаадаев немолчно твердивший о высших задачах духа, создавший одно из глубочайших исторических обобщений, до каких додумался человек, без сомнения, достоин памяти потомства.

Цель этой книги – восстановить подлинный образ Чаадаева. Его биография полна ошибок, пробелов и вымыслов. Опровергать ложные сведения скучно, и я избегал этого, но чтобы не дать им воскреснуть, необходимо было не только излагать, но и доказывать истину; вот почему так много ссылок на этих страницах.

Время ли теперь напоминать русскому обществу о Чаадаеве? Я думаю, да, – и больше, чем когда-нибудь. Пусть он был по своим политическим убеждениям консерватор, пусть он отрицательно относился к революциям, – для нас важны не эти частные его взгляды, а общий дух его учения. Всей совокупностью своих мыслей он говорит нам, что политическая жизнь народов, стремясь к своим временным и материальным целям, в действительности только осуществляет частично вечную нравственную идею, то есть, что всякое общественное дело по существу своему не менее религиозно, нежели жаркая молитва верующего. Он говорит нам о социальной жизни: войдите, и здесь Бог; но он прибавляет: помните же, что здесь Бог и что вы служите ему.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.
Читать книгу целиком
Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Первое философическое письмо Петра Яковлевича Чаадаева было опубликовано в 1829 г. в журнале «Телескоп». В наше время текстами с похожими идеями забита треть скептически настроенного фейсбука, но тогда подобный взгляд на свою родину произвел эффект разорвавшейся бомбы. Правительство объявило Чаадаева сумасшедшим и посадило его под домашний арест. А общество отреагировало появлением двух новых течений в общественной мысли — западничества (на основе идей Чаадаева) и славянофильства. Известен ответ А.С. Пушкина на письмо, в котором он убедительно не соглашается с мнением Чаадаева о России и ее месте в мире.

Самые яркие цитаты из первого философического письма:

«Одна из самых прискорбных особенностей нашей своеобразной цивилизации состоит в том, что мы все еще открываем истины, ставшие избитыми в других странах и даже у народов, гораздо более нас отсталых. Дело в том, что мы никогда не шли вместе с другими народами, мы не принадлежим ни к одному из известных семейств человеческого рода, ни к Западу, ни к Востоку, и не имеем традиций ни того, ни другого. Мы стоим как бы вне времени, всемирное воспитание человеческого рода на нас не распространилось».

«Мы, напротив, не имели ничего подобного. Сначала дикое варварство, затем грубое суеверие, далее иноземное владычество, жестокое и унизительное, дух которого национальная власть впоследствии унаследовала, – вот печальная история нашей юности. Поры бьющей через край деятельности, кипучей игры нравственных сил народа – ничего подобного у нас не было. Эпоха нашей социальной жизни, соответствующая этому возрасту, была наполнена тусклым и мрачным существованием без силы, без энергии, одушевляемом только злодеяниями и смягчаемом только рабством. Никаких чарующих воспоминаний, никаких пленительных образов в памяти, никаких действенных наставлений в национальной традиции. Окиньте взором все прожитые века, все занятые нами пространства, и Вы не найдете ни одного приковывающего к себе воспоминания, ни одного почтенного памятника, который бы властно говорил о прошедшем и рисовал его живо и картинно. Мы живем лишь в самом ограниченном настоящем без прошедшего и без будущего, среди плоского застоя».

«Первые наши годы, протекшие в неподвижной дикости, не оставили никакого следа в нашем уме и нет в нас ничего лично нам присущего, на что могла бы опереться наша мысль; выделенные по странной воле судьбы из всеобщего движения человечества, не восприняли мы и традиционных идей человеческого рода. А между тем именно на них основана жизнь народов; именно из этих идей вытекает их будущее и происходит их нравственное развитие. Если мы хотим подобно другим цивилизованным народам иметь свое лицо, необходимо как-то вновь повторить у себя все воспитание человеческого рода. Для этого мы имеем историю народов и перед нами итоги движения веков».

«Мы же, явившись на свет как незаконнорожденные дети, без наследства, без связи с людьми, предшественниками нашими на земле, не храним в сердцах ничего из поучений, оставленных еще до нашего появления. Необходимо, чтобы каждый из нас сам пытался связать порванную нить родства. То, что у других народов является просто привычкой, инстинктом, то нам приходится вбивать в свои головы ударом молота. Наши воспоминания не идут далее вчерашнего дня; мы как бы чужие для себя самих. Мы так удивительно шествуем во времени, что, по мере движения вперед, пережитое пропадает для нас безвозвратно. Это естественное последствие культуры, всецело заимствованной и подражательной. У нас совсем нет внутреннего развития, естественного прогресса; прежние идеи выметаются новыми, потому, что последние не происходят из первых, а появляются у нас неизвестно откуда. Мы воспринимаем только совершенно готовые идеи, поэтому те неизгладимые следы, которые отлагаются в умах последовательным развитием мысли и создают умственную силу, не бороздят наших сознаний. Мы растем, но не созреваем, мы подвигаемся вперед по кривой, т.е. по линии, не приводящей к цели. Мы подобны тем детям, которых не заставили самих рассуждать, так что, когда они вырастают, своего в них нет ничего; все их знание поверхностно, вся их душа вне их. Таковы же и мы».

«Народы – существа нравственные, точно так, как и отдельные личности. Их воспитывают века, как людей воспитывают годы. Про нас можно сказать, что мы составляем как бы исключение среди народов. Мы принадлежим к тем из них, которые как бы не входят составной частью в род человеческий, а существуют лишь для того, чтобы преподать великий урок миру. Конечно, не пройдет без следа и то наставление, которое нам суждено дать, но кто знает день, когда мы вновь обретем себя среди человечества и сколько бед испытаем мы до свершения наших судеб?»

«Силлогизм Запада нам незнаком. В лучших головах наших есть нечто, еще худшее, чем легковесность. Лучшие идеи, лишенные связи и последовательности, как бесплодные заблуждения парализуются в нашем мозгу. В природе человека теряться, когда он не находит способа связаться с тем, что было до него и что будет после него; он тогда утрачивает всякую твердость, всякую уверенность; не руководимый ощущением непрерывной длительности, он чувствует себя заблудившимся в мире. Такие растерянные существа встречаются во всех странах; у нас это общее свойство. Тут вовсе не то легкомыслие, в котором когда-то упрекали французов и которое, впрочем, было не чем иным, как легким способом постигать вещи, что не исключало ни глубины, ни широты ума, вносило столько прелести и обаяния в обращение; тут беспечность жизни без опыта и предвидения, не имеющая отношения ни к чему, кроме призрачного существования личности, оторванной от своей среды, не считающейся ни с честью, ни с успехами какой-либо совокупности идей и интересов, ни даже с родовым наследием данной семьи и со всеми предписаниями и перспективами, которые определяют и общественную и частную жизнь в строе, основанном на памяти о прошлом и на тревоге за будущее. В наших головах нет решительно ничего общего, все там обособлено и все там шатко и неполно. Я нахожу даже, что в нашем взгляде есть что-то до странности неопределенное, холодное, неуверенное, напоминающее отличие народов, стоящих на самых низших ступенях социальной лестницы. В чужих краях, особенно на Юге, где люди так одушевлены и выразительны, я столько раз сравнивал лица своих земляков с лицами местных жителей и бывал поражен этой немотой наших лиц».

«Иностранцы ставили нам в заслугу своего рода беспечную отвагу, особенно замечательную в низших классах народа; но имея возможность наблюдать лишь отдельные черты народного характера, они не могли судить о нем в целом. Они не заметили, что то самое начало, которое делает нас подчас столь отважными, постоянно лишает нас глубины и настойчивости; они не заметили, что свойство, делающее нас столь безразличными к превратностям жизни, вызывает в нас также равнодушие к добру и злу, ко всякой истине, ко всякой лжи, и что именно это и лишает нас тех сильных побуждений, которые направляют нас на путях к совершенствованию; они не заметили, что именно вследствие такой ленивой отваги, даже и высшие классы, как ни прискорбно, не свободны от пороков, которые у других свойственны только классам самым низшим; они, наконец, не заметили, что если мы обладаем некоторыми достоинствами народов молодых и отставших от цивилизации, то мы не имеем ни одного, отличающего народы зрелые и высококультурные. Я, конечно, не утверждаю, что среди нас одни только пороки, а среди народов Европы одни добродетели, избави Бог. Но я говорю, что для суждения о народах надо исследовать общий дух, составляющий их сущность, ибо только этот общий дух способен вознести их к более совершенному нравственному состоянию и направить к бесконечному развитию, а не та или другая черта их характера».

«А между тем, раскинувшись между двух великих делений мира, между Востоком и Западом, опираясь одним локтем на Китай, другим на Германию, мы должны бы были сочетать в себе два великих начала духовной природы – воображение и разум, и объединить в нашей цивилизации историю всего земного шара. Не эту роль предоставило нам провидение. Напротив, оно как будто совсем не занималось нашей судьбой. Отказывая нам в своем благодетельном воздействии на человеческий разум, оно предоставило нас всецело самим себе, не пожелало ни в чем вмешиваться в наши дела, не пожелало ни чему нас научить. Опыт времен для нас не существует. Века и поколения протекли для нас бесплодно. Глядя на нас, можно сказать, что по отношению к нам всеобщий закон человечества сведен на нет. Одинокие в мире, мы миру ничего не дали, ничего у мира не взяли, мы не внесли в массу человеческих идей ни одной мысли, мы ни в чем не содействовали движению вперед человеческого разума, а все, что досталось нам от этого движения, мы исказили. Начиная с самых первых мгновений нашего социального существования, от нас не вышло ничего пригодного для общего блага людей, ни одна полезная мысль не дала ростка на бесплодной почве нашей родины, ни одна великая истина не была выдвинута из нашей среды; мы не дали себе труда ничего создать в области воображения и из того, что создано воображением других, мы заимствовали одну лишь обманчивую внешность и бесполезную роскошь».

«В крови у нас есть нечто, отвергающее всякий настоящий прогресс. Одним словом, мы жили и сейчас еще живем для того, чтобы преподать какой-то великий урок отдаленным потомкам, которые поймут его; пока, что бы там ни говорили, мы составляем пробел в интеллектуальном порядке».

«В то время, когда среди борьбы между исполненном силы варварством народов Севера и возвышенной мыслью религии воздвигалось здание современной цивилизации, что делали мы? По воле роковой судьбы мы обратились за нравственным учением, которое должно было нас воспитать, к растленной Византии, к предмету глубокого презрения этих народов. Только что перед тем эту семью похитил у вселенского братства один честолюбивый ум; и мы восприняли идею в столь искаженном людской страстью виде. В Европе все тогда было одушевлено животворным началом единства. Все там из него происходило, все к нему сходилось. Все умственное движение той поры только и стремилось установить единство человеческой мысли, и любое побуждение исходило из властной потребности найти мировую идею, эту вдохновительницу новых времен. Чуждые этому чудотворному началу, мы стали жертвой завоевания. И когда, затем, освободившись от чужеземного ига, мы могли бы воспользоваться идеями, расцветшими за это время среди наших братьев на Западе, мы оказались отторгнутыми от общей семьи, мы подпали рабству, еще более тяжкому, и притом освященному самим фактом нашего освобождения».

«Но разве мы не христиане, скажете вы, и разве нельзя быть цивилизованным не по европейскому образцу? Да, мы без всякого сомнения христиане, но не христиане ли и абиссинцы? И можно быть, конечно, цивилизованным иначе, чем в Европе; разве не цивилизована Япония, да еще и в большей степени, чем Россия, если верить одному из наших соотечественнико? Но разве вы думаете, что в христианстве абиссинцев и в цивилизации японцев осуществлен тот порядок вещей, о котором я только что говорил и который составляет конечное назначение человеческого рода? Неужели вы думаете, что эти нелепые отступления от божеских и человеческих истин низведут небо на землю?»

«Все народы Европы, подвигаясь из века в век, шли рука об руку. Что бы они сейчас ни делали, каждый по-своему, они все же постоянно сходятся на одном и том же пути. Чтобы понять семейное сходство в развитии этих народов, не надо даже изучать историю: читайте только Тасса и вы увидите все народы распростертыми у подножия стен Иерусалима. Вспомните, что в течение пятнадцати веков у них был только один язык при обращении к Богу, только один нравственный авторитет, только одно убеждение; вспомните, что в течение пятнадцати веков в один и тот же год, в один и тот же день, в один и тот же час, в одних и тех же выражениях они возносили свой голос к Верховному Существу, прославляя его в величайшем из его благодеяний: дивное созвучие, в тысячу раз более величественное, чем все гармонии физического мира. После этого ясно, что если та сфера, в которой живут европейцы и которая одна лишь может привести род человеческий к его конечному назначению, есть результат влияния, произведенного на них религией, и ясно, что если слабость наших верований или несовершенство нашего вероучения удерживали нас вне этого всеобщего движения, в котором социальная идея христианства развилась и получила определенное выражение, а мы были отнесены к числу народов, которым суждено использовать воздействие христианства во всей силе лишь косвенно и с большим опозданием, то необходимо стремиться всеми способами оживить наши верования и наше воистину христианское побуждение, ибо ведь там все совершило христианство. Так вот что я имел в виду, говоря о необходимости снова начать у нас воспитание человеческого рода».

[ad01]

Рубрики: Разное

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *