Колесникова Елена Владимировна (род. 1932)

"В 1941 году мне исполнилось 9 лет. В конце мая закончился первый в моей жизни учебный год, но этим лето мама не повезла меня как обычно к бабушке на каникулы.
Первый день войны мы с мамой встретили на пляже у Петропавловской крепости. Когда по радио объявили о выступлении Молотова, пляж как-то замер. Люди слушали молча, быстро собирались и уходили. Всюду было слышно слово – ВОЙНА.
  Отца призвали в армию, он был где-то на Ленинградском фронте.
Дети вместе со взрослыми таскали на чердаки песок, наполняли водой железные бочки, раскладывали лопаты… Каждый чувствовал себя бойцом. Подвалы должны были стать бомбоубежищами.
Первая в моей жизни бомбежка осталась в памяти ярче других, потому что было страшно, как никогда потом за всю жизнь. Рев самолетов, грохот зениток, взрывы. И еще темнота.
Раз-два во время бомбежек мы с мамой спускались в подвал. Потом перестали.

В окруженном городе. 5 воспоминаний о детстве в блокадном Ленинграде

Мама сказала, что бессмысленно так тратить время.
Мама стала сушить очистки от картошки и всякие корочки. С лета она оставила бутылочку прокипяченного подсолнечного масла и не велела до него дотрагиваться.
В школе ребят стало гораздо меньше. Заниматься было почти невозможно: обстрелы, налеты, занимались при свечке. Когда в один из дней пришли только трое, учительница сказала, что больше собираться не будем.
Вскоре мама перестала ходить на работу, ее организация была эвакуирована. Она часто уходила надолго, иногда на весь день – на дежурство, в очередь за хлебом, за водой, за дровами, за какой-нибудь едой.
Тогда все ходили медленно, не было сил. Да, блокада осталась в памяти как время, когда было темно, будто не было дня, а только одна очень длинная, темная, ледяная ночь.
В декабре все корочки закончились. Еды нет, нет у всех, кто остался в Ленинграде. Уже после войны в разговоре с кем-то мама сказал: «Спасибо дочке, она никогда не просила у меня есть!».
Из блокадных лет запомнился один Новый год – это, наверное, первый Новый год без красивой елки с конфетами, орехами, мандаринами и блестящими огоньками. По радио выступала Ольга Берггольц. Я не знала тогда, что это наша ленинградская поэте6сса, но голос ее, с характерной интонацией,  как-то затронул и заставил внимательно слушать то, что она говорила. «Мне не надо говорить вам, какой он, этот год…». Дальше запомнились стихи. Кажется так: «Товарищ, нам выпали горькие трудные дни, грозят нам и горе, и беды. Но мы не забыты, мы не одни, и это уже победа!»

В маминых записках есть такой кусочек: «Несмотря на ужасы блокады, постоянные обстрелы и бомбежки, залы театра и кино не пустовали».
Не могу точно сказать, когда это было. Скрипачка Баринова давала сольный концерт в Большом зале филармонии. Мне посчастливилось туда попасть. Зал не отапливался, сидели в пальто. Было темно, только каким-то светом была подсвечена фигура артистки. Было видно, как она дышала на свои пальцы, чтобы хоть немножко их согреть.
У нашей школы были грядки в Летнем саду. Там мы пропалывали морковку, салат и свеклу. Когда весной на старых липах только прорезались зеленые листочки, мы ели их без конца, потом ели цветы липы, а потом семена.

В какой-то день весны 1943 ожил двор Некрасовской бани. Чумазые люди в ватниках пытались оживить котельную. Наступил день, когда баня открылась. Мы отправились в баню, надеясь успеть помыться между обстрелами. В бане ступая босыми ногами по цементному полу мы держались за руки и почему-то смеялись. Мы вдруг увидели какие мы страшные! Идут по пустой бане два скелета с мочалками в руках, дрожат от холода и смеются. Вода была теплая, но баня еще не прогрелась. В мыльной плескались еще четыре храбрые блокадницы, худые и костлявые. Смотреть друг на друга было неловко.

Еще шла война, когда в городе появился Музей Обороны Ленинграда. В нем все было потрясающей правдой. Пересказать это невозможно. Такого музея еще не было. Но потом он был уничтожен. Уничтожали память, уничтожали опыт людей, опыт выживания. Потом прошло еще какое-то время и музей открыли, но то, что сейчас – это жалкое напоминание…
Когда меня спрашивают о самом счастливом дне моей жизни, я говорю, что это был День Победы 9 мая 1945 года. Никогда не видела я потом у людей более счастливых лиц. И тогда, 9 мая 1945, верилось, что после таких потерь, страданий, ужасов люди поймут, наконец, бессмысленность войн.

Не узнать теперь в разросшихся деревьях тех тонких саженцев липок и яблонек, что сажали мы школьниками в Московском и Приморском парках Победы."

НЕКОТОРЫЕ ВОСПОМИНАНИЯ О ЖИЗНИ В ПЕРИОД БЛОКАДЫ ЛЕНИНГРАДА

<< Алла (Алла Львовна) — В начало — Аркадий: Послесловие >>

Если кто заболевал обыкновенным гриппом, уже подняться не мог. B холодном помещении и без пищи люди обычнo погибали. Когда я заболела гриппом, меня взяла в свою квартиру Гита Григорьевна Лифшиц. У нее было печное отопление и были дрова. Мы жили в одном дворе. Кроме меня, в этой маленькой двухкомнатной квартире жили тогда: сын Гиты Григорьевны Митя, дочь Феня c двумя детьми Зямой и Леней и дочь Сима c двумя детьми Мишей и Софой. Люся приходила ежедневно и выхаживала меня. Она купила на рынке 100 грамм хлеба за 60 рублей, немножко внутреннего говяжьего жира и один большой соленый огурец. Co слезами она уговаривала меня: «Поешь, ты выздоровеешь». Я отвечала, что только c тобой пополам.

Мы на двоих получали 375 гр. хлеба в сутки (у Люси студенческая карточка — 125 гр. и у меня рабочая — 250 гр. хлеба). Эти 375 гр. мы делили на 3 части (завтрак, обед и ужин). Больше ничего, кроме этого хлеба, не было. Нужна была колоссальная сила воли, чтобы терпеть и съeдaть не раньше положенного времени. (Кто съедал свой паек за один раз — умирал раньше).
В первые дни войны Люся была на казарменном положении в Институте, ночевала там, дежурила на крыше, была под Лугой на рытье окопов, откуда пришлось идти пешком до самого Ленинграда, когда немцы стали приближаться. Это приблизительно 100 километров от города. И после этого все студенты ее Института ночевали уже дома и приходили пешком один раз в месяц за карточками, так как общественного транспорта в Ленинграде тогда не было. Ее Институт находился у Смольного, a жили мы в Выборгском районе на проспекте Энгельса у «Светланы». Целый день она шла пешком в Институт, там ночевала (постель ее еще была там) и назавтра c карточками целый день шла пешком обратно.

Однажды она возвращалась домой с карточками и так ослабла (со вчерашнего дня ничего не ела, выкупить хлеб по карточкам можно было только в булочной, к которой прикреплен, a это около нашего дома) оставалось каких-то 3–4 км. На Лесном проспекте она почувствовала, что сейчас упадет. Прекрасно зная, что если упадет, то уже подняться не сможет, она из последних сил, прижимая к себе сумку c карточками, продолжала брести… И все-таки упала. Подошли две крепкие молодые девушки, подняли ее, взяли ее сумку и сказали: «Мы вас отведем домой». Она шла и думала — что, если они отнимут сумку c карточками и убегут? Нет сил догнать их. А остаться без карточек — это верная смерть. Но они довели ее до самого дома, отдали сумку и, не сказав даже как их зовут, ушли. Таких примеров бескорыстной помощи в блокадном Ленинграде было много.

Я, Оля, была студенткой 1-го курса исторического факультета Ленинградского Университета, когда началась война. Мне было 18 лет. Как только сдала последний экзамен весенней сессии, Аркадий устроил меня работать на комбинат «Красная нить» ученицей намоточницы. Работали в три смены. После 8 часов работы прямо из цеxа нас увозили на окраину города копать противотанковые рвы на 3 часа. Таким обpазом рабочий день длился 11 часов. Я очень уставала, все время на ногах, обслуживала два станка, перебегала от одного станка к другому, болела поясница, руки, ноги. Внезапно многих из нас сняли c работы, посадили в «теплушки», повезли копать противотанковые рвы, не сказав, в каком направлении едем. Приехали на незнакомое место, какое-то поле у железной дороги. Дaли нам по одной лопате на двоих, мы сразу приступили к работе, ещe не зная, где будем ночевать, где будем питаться. К вечеру забегали наши начальники и военные офицеры, дали команду — всем немедленно возвратиться в «теплушки», едем в Ленинград. Пронесся слух, что немцы высадили десант. Мы поехали. Поезд останавливался, подолгу стоял, пропуская военные составы. Опять ехали. Посчастливилось благополучно добpaться до Ленинграда. И когда мы вьшли на работу, на комбинате все изменилось: все цеха с оборудованием и рабочими были вывезены вглубь страны. А мы стали сутками дежурить на комбинате. Я обслуживала рацию, дежурила у телефонов. После суточного дежурства сyтки дома. Трамваи не ходили, никакого транспорта не было. Приходилось идти пешком 11 остановок. Уходя на комбинат на сутки, я брала c собой половину нашего хлебного пайка. Часто, приходя на работу, обнаруживала, что хлеба там больше, чем я себе приготовила. Оказывается, это Люся отрезала от своего кусочка и тaйкoм клала мне. Когда я ей выговаривала, зачем она это делает? — она говорила: «Ты тратишь больше энергии, идя пешком на работу, a я дома».

У нас c довоенного времени оставалась пачка хорошего индийского чая. Мы его обменяли на плитку столярного клея, узнав, что из него варят нечто вроде студня. Мы отломали кусочек, сварили студень, поели c крошечным кусочком хлеба, нам показалось это сытнее, чем хлеб c водой. Назавтра я взяла c собой кусочек столярного клея без хлеба. Хлеб оставила Люсе. В обед я сварила себе «студень» и, когда поела без хлеба, начались сильные боли в животе. Я так намучилась, что больше клей в пищу мы не употребляли.

Весной 1942 года, когда в Ленинграде появились некоторые американские продукты, полученные по лендлизу, на заводах и фабриках открылись так называемые «столовые усиленного питания». Где-то в мае дошла очередь до меня. Кажется, целый месяц я питалась в такой столовой. На завтрак давали жидкую кашу, которая едва покрывала донышко мелкой тарелки, кусочек хлеба и стакан шоколада. В обед — какой-то жидкий суп, опять каша, кусочек хлеба и стакан консервированного яблочного компота. Хлеб я весь приносила Люсе, и это ее немного поддержало, а остальное съедала и выпивала. Сытыми мы не чувствовали себя никогда, все время хотелось есть.

В первую трудную блокадную зиму, когда не было ни электричества, ни тепла, ни воды (мы растапливали снег), не было никаких сведений ни от Аpкадия (он воевал на Волховском фронте), ни от родителей, котоpые ехали в эвакуацию. В Ленинграде было решено ломать старые деревянные дома на топливо для хлебозаводов. Начали ломать и наш дом. Половина жителей дома к тому времени уже умерли от голода. Нам дали квартиру в соседнем доме в том же дворе. Я лежала больная у Гиты Григорьевны. Мебель и вeщи перетаскивали Люся и Митя (сын Гиты Григорьевны).
В это время Аркадий был ранен на Волховском фронте.

Воспоминания о блокаде без цензуры

После госпиталя ему разрешили на два дня полететь в Ленинград c попутным самолетом. Пешком пришел он к нашему дом на пр. Энгельса, увидел полуразрушенный наш дом, во дворе в снегу вмерзли трупы. Он взбежал на второй этаж. В нашей квартире уже не было потолка, не было ни нас, ни вещей.
Тогда он побежал к Гите Григорьевне и стал стучать в дверь изо всех сил. Мы все проснулись. Митя открыл дверь, и мы увидели — o счастье! — живого Аркадия в военной форме и c перевязанной бинтами головой. Он привез в рюкзаке свои сухой паек. Прежде всего он подошел к постелям детей и всем: Зяме, Лене, Мише и Софе дал по большому черному сухарю. Они всю жизнь помнят этот счастливый миг. Аркадий привез сахар, муку, консервы. сухари. Гитa Григорьевна напекла оладей на всех, два дня мы питались все вместе этими продуктами. Сам Аркадий ничего не ел в эти дни. Он улетел на фронт и от него опять долго не было писем.

Бомбардировки Ленинграда, артобстрелы и пожары были очень частыми в период блокады. Люди привыкают ко всему… Но самую страшную для меня ночь я не забуду никогда. Я дежурила у рации. Раздался сигнал «Воздушная тревога» и команда: «Всем на свои посты, налет на наш район». Все выбежали из здания, я осталась одна в громадном каменном многоэтажном доме. Известно, что в Выбогском районе много промышленных предприятий. Рядом c «Красной нитью» завод «Красная Заря», фабрика «Работница» и др. Началась бомбардировка. Бомба летит co страшным верещащим звуком, как будто свинью режут, приближаясь к земле, звук все усиливается и заканчивается взрывом. За взорвавшейся бомбой летят следующая и следующая, казалось, этому не будет конца. Я прижималась к каменной стене, слышу как бомба летит прямо на меня… Это было очень страшно.
Бомбардировка длилась очень долго (или мне это так показалось), только не знаю, каким чудом я была спасена, как уцелел дом, в котором я находилась. Утpом мы узнали o больших разрушениях, особенно на ткацкой фабpике «Работница».

В доме Гиты Григорьевны и Симы. Ленинград, ул. Правды.
Сидят (слева направо): неизвестная (возможно, Феня), Гита Григорьевна, Рая Крачок, Лёня, Оля Крачок, Софа.
Стоят (слева направо): Юдя, Зяма, Сима, Миша.
Фото 1946 года. Прислала Юлия Шульман, дочь Софы.

Воспоминания о блокаде Ленинграда
Анна Ходикель


Анна Ходикель — 2008

Как Началась война

22 июня 1941 года началась война. Это было воскресенье. Я работала лаборантом в лаборатории завода Красный Химик в городе Ленинграде. В этот день я была дежурная, работала одна и только в 12 часов дня, в обеденный перерыв, когда спустилась в столовую обедать услышала из репродуктора страшные слова о том, что на Советский Союз напали Немцы и бомбят наши города. Конечно, я очень испугалась.

У меня было трое маленьких детей от 2х до 5ти лет и я опять ждала ребенка. Уезжать из Ленинграда мне было некуда и некому, и я осталась дома. 5 июля мой муж, Михаил Песин, ушёл добровольцем на фронт, а 27 июля у меня родилась дочь, и я окончательно осталась в Ленинграде с детьми и мамой. В скором времени немцы стали бомбить Ленинград, сбрасывая зажигательные бомбы на жилые дома. Жильцы этих домов в основном женщины и дети. Везде, на крышах и чердаках дежурили люди. Они тушили бомбы зарывая их в песок или сбрасывали их на землю.

 
Михаил Песин 

Первая бомбежка была 8го сентября 1941 года, горели Бадаевские продовольственные склады. На этих складах сгорели огромные запасы продуктов предназначенные для города и поэтому, когда немцы окружили Ленинград, начался голод. Те люди, которые не работали получали хлеба 125 грамм, дети получали 150 грамм. Получали по карточкам немного продуктов, но их хватало не надолго и люди стали умирать от голода. Я стала ходить на рынок и менять все, что только было можно на продукты, чтобы спасти от голода своих малышей. Мы жили в квартире на 5ом этаже и однажды в угол нашего дома попала бомба и потолок весь рухнул. Пришлось нам переезжать на первый этаж в одну комнату. Комната была маленькая, темная, стекла выбиты, пришлось заколачивать окно фанерой. Электричества в доме уже небыло, воды тоже. За водой ходили на Неву с ведром, а вместо электричества на столе стояла каптилка, это блюдечко с каким то маслом, а в нем сделанный из ваты фитилек. Он всегда коптел и поэтому мы все ходили с черными носами. Во время бомбежки я с детьми пряталась в бомбоубежище. У меня там стояла кровать для детей и 2 стула для меня и мамы. С собой всегда был рюкзак где лежали: бутылка с водой, пачка печенья, плитка шоколада и пеленки для малыша. Мне казалось, что это спасет нас от смерти пока придет помощь если нас засыпет в бомбоубежищи и нам будет из него не выйти.

А однажды со мной произошел такой случай: я пошла на рынок и в это время началась бомбежка. Ходить по улице во время бомбежки не разрешалось и я решила спрятаться в парадной одного большого дома. Народу в парадной было много и меня туда не захотели пустить говоря, что и так тесно и нечем дышать. Я не стала спорить и ушла на другую сторону улицы и встала под ворота другого дома. Минут через 10 я услышала свист бомбы и она упала в тот дом от куда меня выгнали. Все люди, которые находились в парадной погибли. У меня был шок, я еле пришла домой к детям и не верила, что осталась жива. Немцы бомбили Ленинград ежедневно, в одно и тоже время утром и вечером, а потом начались обстрелы города тоже ежедневно. Снаряды разрывались на улицах и убивали людей. Было страшно выходить на улицу. Очень много людей умирали от голода. Гуляя во дворе с детьми я видела, как дворники ходили по квартирам и оттуда выносили мертвых во двор и складывали их штабелями на земле, а потом приезжала машина и увозила их на Пискарёвское кладбище.

Началась зима, снег на улицах никто не убирал, трамваи не ходили, небыло электричества, по прежнему ходили за водой на Неву. Это было трудно. Зимой везде скользко, лед не скалывали и люди падали, вставали и тащили воду домой, кто в руках в бидончиках, а кто на саночках в ведре. Чтобы не умереть с голоду мы ходили в деревню, забирались на брошеные огороды, выкапывали мелкую, брошеную картошку, и собирали мерзлые листья капусты. Все приносили домой, варили и ели. И опять меняли у крестьян все, что еще можно было обменять на продукты.

Воспоминания очевидцев о ленинградской блокаде

Однажды с фронта приехал мой муж и привез нам буханку хлеба и немного крупы. Эта была большая радость и поддержка так как мы уже были очень слабые и еле ходили. Мои родственники, как могли поддерживали нас. Однажды привезли нам жмыхи, мы ее мололи на муку и пекли лепешки. Вообщем держались как могли и выжили, хотя и было страшно, холодно и голодно.

27я января 1943 года наши войска прорвали блокаду Ленинграда и жить стало легче. Прибавили хлеба и продуктов. Перестали нас бомбить и обстреливать. Открылись детские сады, где лечили и подкармливали наших маленьких детей. Постепенно мы возвращались к нормальной жизни, понемножку укрепляя свое здоровье. Мне повезло, я и мои дети остались живы. Муж вернулся с фронта раненый но живой, и после войны я подарила ему сына.

© Copyright  — Antonio Zamora

Рубрики: Разное

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *