Автор сценария Робер Брессон (Robert Bresson) по роману Жоржа Бернаноса (Georges Bernanos)
Оператор Леонс-Анри Бюрель (Léonce-Henri Burel)
Художник Пьер Шарбонье (Pierre Charbonnier)
Композитор Жан-Жак Грюненвальд (Jean-Jacques Grünenwald)
В ролях: Клод Лейдю (Claude Laydu), Жан Ривейр (Jean Riveyre), Андре Гибер (André Guibert), Рашель Беран (Rachel Bérendt) под именем Мари-Моник Аркелль (Marie-Monique Arkell), Николь Море (Nicole Maurey), Николь Ладмираль (Nicole Ladmiral), Мартина Лемэр (Martine Lemaire), Антуан Бальпетре (Antoine Balpêtré), Жан Дане (Jean Danet), Гастон Северен (Gaston Séverin)
Премии: приз имени Луи Деллюка, международная премия (поровну с фильмами «Большой карнавал» / The Big Carnival и «Река» / The River), приз за операторскую работу и награда экуменического жюри на МКФ в Венеции в 1951 году, премия Французского синдиката критиков по итогам 1951 года
Оценка — 10 (из 10)
Философско-религиозная драма
На первый взгляд, Робер Брессон может показаться самым объективистским режиссёром мира. Его словно не интересуют собственные герои и всё, что с ними происходит. Брессон просто снимает кино, и его фильмы — это мелькание света и тени на белом полотне. Как будто двухмерное пространство экрана — единственная реальность. И самое главное — запечатлеть мгновение, когда часть предмета или же лица человека освещена, а другая часть ещё находится в тени. Кажется, нет ничего важнее ритма движения фильма, плавной смены кадров — то коротких, то длинных. Один кадр уходит в затемнение — как в небытие. Именно в небытие. Ведь этого кадра больше уже не будет. Но будет другой. А затем — третий, четвёртый… И все они будут умирать какой-то печальной смертью, словно со вздохом уходя в темноту. Однако вновь и вновь из затемнения будет рождаться следующий кадр — и свет будет заливать весь экран…
Киноленты Робера Брессона — это музыка света и тени, поэзия коротких и длинных кадров. И всё-таки он — один из самых исповедальных, открытых, обнажённых, нервных художников. Контраст света и тени — это контраст добра и зла, веры и безверия, радостей и страданий, душевности и холодности, чувств и мыслей. Действие картин Брессона происходит в крайних, пограничных ситуациях — у смерти на краю. Жизнь — это свет. Смерть — это тьма. Но и в жизни много тьмы — может быть, больше, чем света. К чему эта жизнь? Лучше умереть и найти успокоение.
Фильмы Робера Брессона — это не только мучительные раздумья его героев о том, что выбрать: жизнь или смерть? Это муки самого автора. Брессон делает свои ленты долго, мучительно — будто и не снимает, а пишет пером по своему сердцу. И попеременно обращается то к Богу, то к человеку. Пожалуй, лишь Ингмара Бергмана мучает этот же неразрешимый для творца вопрос. Порой он готов поверить в человека и в жизнь. Но бергмановские герои, как бы поднимаясь по кругам земного ада к желанному раю и обнаружив в конце восхождения, что его, вероятно, и не существует, потом совершают обратный путь, пока не блеснёт новая надежда, опять не появится возможность для веры.
А как у Робера Брессона? Персонаж «Дневника сельского священника» (у него даже нет имени — он просто священник из Амбрикура) находит успокоение в смерти, а в ленте «Приговорённый к смерти бежал» (что уже ясно из названия) бежит от смерти. Хотя Брессон обрывает повествование. И мы не знаем, что ждёт Фонтена. И всё-таки он бежал. Впереди — жизнь. Но какая? Будет дальше влачить лишь жалкое существование? А может, станет впоследствии преступником («Карманник»)? Однако люди иногда способны подниматься «над жизнью», действительно превращаясь в героев. Но и здесь возникают свои проблемы. Жанна Д’Арк («Процесс Жанны Д’Арк») боролась за короля, а он её предал. Кому остаётся верить? Святому Михаилу? А осёл Бальтазар («Ненароком, Бальтазар») вынужден терпеливо сносить все издевательства, переходя от одного хозяина к другому. Зато Мушетт («Мушетт», экранизация другого произведения Жоржа Бернаноса, автора «Дневника сельского священника») не терпит — по-своему протестует. Она в одиночку борется с этим жестоким миром, пусть её борьба безнадёжна. И Мушетт кончает жизнь самоубийством. Вода смыкается над ней — она словно уходит в затемнение. Вновь — успокоение в смерти.
Робер Брессон — католик. Это накладывает определённый отпечаток на его творчество. Хотя аскетизм и сухость католицизма Брессона не имеет ничего общего, например, с католицизмом Феллини. Художник (и в том, и в другом случае) побеждает католика. И единственный фильм Робера Брессона о церковнике — это как раз «Дневник сельского священника» (правда, есть ещё «Грешные ангелы» о женском монастыре, где тоже наличествует тема смирения). Экранная версия романа Бернаноса, написанного в 1936 году (сам он умер в 1948-м, то есть за два года до съёмок), является великолепным примером единства брессоновского стиля и сюжета. Непрофессиональный исполнитель Клод Лейдю спокойным и бесстрастным голосом читает за кадром текст. Это — холодная беспристрастность рассказчика. Это — повествование. И Брессон тоже повествует. Он будто отгораживается от сопереживания. Причём важное значение имеет так называемый «иллюстративный текст» — то есть текст, который иллюстрирует происходящее на экране.
Допустим, Лейдю за кадром говорит, что пошёл к священнику из другой деревни, но не застал его. И мы видим в это самое время, как герой идёт к деревне, подходит к дому священника, стучится, и вышедшая женщина сообщает, что того сейчас нет на месте. В «нормальном» кинематографе закадровый текст был бы излишен. А у Робера Брессона он приобретает особый смысл. Бесстрастное повествование контрастирует с трагической историей молодого священника. Рассказчик — как бы сторонний наблюдатель. Зритель — тоже. Но зрителя надо заставить «почувствовать то, что чувствуешь сам, вместо того, чтобы предлагать ему какую-нибудь историю, если хотите — зрелище, хорошо или плохо скомпонованное» (Брессон). Необходимо, чтобы зритель сам пережил то, что переживает герой (а через него — автор). Поэтому режиссёр ограничивает себя во всём и превращает свои фильмы в один длинный внутренний монолог.
Действие проигрывается дважды. То, что мы слышим в качестве произносимого текста, это — информация о событиях, а иначе — фабула. Слушая, мы следим за развитием действия. А вот то, что мы видим, это — подтекст. Смотря, мы осознаём внутреннюю суть происходящего. Можно пояснить на таком примере. Когда мы в первый раз смотрим какую-то картину, то нас интересует ход событий — проще говоря, мы хотим знать: о чём этот фильм? И только во второй, третий раз и т.д. мы замечаем всю глубину авторского подтекста, читаем те мысли, которые вкладывал автор в соединение разных событий. А Брессон словно предоставляет нам возможность не смотреть ленту два раза. Достаточно одного просмотра. Хотя брессоновские фильмы надо уметь смотреть. Уметь различать слышимое и видимое.
Это произведение называется «Дневник сельского священника». То есть исповедь. И надо уметь смотреть з а текст. Слова — лишь внешнее оформление наших чувств. Часто они не выражают то, что мы чувствуем. Или же чувства вообще невыразимы. Точно так же и поступки далеко не всегда выражают нас самих. Это — ещё один план творений Робера Брессона. Когда мы уже знаем, что происходит в картине, мы начинаем следить за внутренним содержанием происходящего. Получая у Брессона информацию через текст, мы уже не обращаем внимания на внешнее поведение исполнителей. Мы смотрим сквозь их лица. Вглубь их душ. И осознаём трагичность истории.
Трагедия сельского священника заключается в том, что его никто не понимает. Люди смотрят на него только как на персону, а не на личность. Робер Брессон в «Дневнике сельского священника» одним из первых уловил трагичность существования человека во второй половине ХХ века. Вслед за ним тему некоммуникабельности развивали Микеланджело Антониони, Ингмар Бергман и западногерманская «новая волна» (прежде всего — Вим Вендерс).
Не случайно, что священник болен. И не знает — отчего. Его физическая болезнь — внешнее выражение внутренних мучений. И подобно тому, как священник не ведает, что причина болезни заключена в употреблении скверного вина, так он и не знает, что причина душевных страданий — невозможность единения Бога и человека, примирения веры в лучшую загробную жизнь и желания дальше жить на этом свете. Допустим, священник смог заставить графиню забыть о смерти сына и думать, что ждёт в том мире — только успокоение. Но всё дело в том, что у него самого нет никакой надежды (речь уже не идёт о вере). Жизнь теряет свой смысл, когда не знаешь, для чего живёшь.
У Фонтена из ленты «Приговорённый к смерти бежал» есть надежда на свободу и на то, что он останется жить. Эта надежда придаёт ему уверенность. Фонтен говорит своему соседу: «Я думаю о вас, и это придаёт мне мужество». Нужно бороться за других. Потому что в том случае, когда человек думает только о себе, он уже готов смириться. Главный персонаж «Дневника сельского священника» вроде бы пытался бороться за других. Его не поняли: почему он вмешивается в чужую жизнь? У них — своя жизнь, и у него — своя. Им-то ведь нет до него никакого дела. Одиночество священника как раз и подталкивает его бессознательно к смерти. Подобно тому, как он думает, что физические боли пройдут, так смиряется и с неразрешимостью вопроса о Боге и человеке, о жизни и смерти.
В конце фильма священник умирает. Из затемнения возникает крест. И уходит в затемнение. Такова и жизнь человеческая. Что остаётся? Крест. То ли знак того, что человек был распят жестокостью жизни. То ли надежда на воскресение после распятия и встречу с Богом в загробном мире — то есть это символ веры. То ли вера в человеческую память. То ли молчаливый укор за очередную загубленную жизнь.
1976

Средняя оценка:
1950. Франция. 120 минут.
Жанр: драма.
Режиссер: Робер Брессон.
Сценарий: Робер Брессон (по роману Жоржа Бернаноса),
Оператор: Леонс-Анри Бюрель,
Композитор: Жан-Жак Грюненвальд.
В главных ролях: Клод Лейдю.
В ролях: Жан Ривейр, Андре Гибер, Рашель Беран, Николь Море, Николь Ладмираль, Мартина Лемэр.

Награды:
МКФ в Венеции — Международная премия, Приз итальянских кинокритиков, OCIC Award.
Синдикат французских кинокритиков — Лучший фильм.
Приз Луи Деллюка..

Интересные факты о фильме:

Говорят, характер Трэвис Бикл, главгер «Таксиста» Скорсезе, частично списан с главного героя фильма Брессона.
Версия для печати

Владимир Гордеев: Рецензия на фильм «Дневник сельского священника»

«Дневник сельского священника», один из самых знаменитых фильмов Робера Брессона, что-то вроде «производственного фильма»: тягостная, сумрачная драма. В центре повествования – совсем еще юный кюре, получивший по распределению приход во французской глубинке.
Брессон относится с бесконечным уважением к любому труду. Он уверен, что труд приходского священника – тяжелый труд. В конце концов, мы все живем в «юдоли печалей», здесь всем приходится тяжело, и это касается даже таких бездельников, как графская семья, также входящая в пределы компетенции кюре д’Амбрикюра.
«Вы слишком печальны», — говорит многоопытный коллега, обретающийся по соседству – дородный, пожилой мужчина, который прекрасно разбирается в людях. Эти его слова следует понимать так, что местной публике не нужна духовность. Им требуется веселый, понятливый пастырь, снисходительный к слабостям, свойский, чья деятельность ограничивалась бы лишь привычной всем ритуальностью, да приветствиями.
Клод Лайду создает сложный, интересный образ священника, который, будучи в обществе изгоем, тем не менее, исполняет свой долг посредника между Богом и человеком. Он, этот сомневающийся, не находящий в себе сил молиться, беспрестанно ищущий знамений (единичное снисхождение «прозорливости» больше напоминает случайность), хрупкий и болезненный человек помогает графине сбросить с себя апатию, длящуюся годами, примириться с собой и с Богом, хотя это приводит к скандалу (графиня умирает той же ночью) и ставит его в еще более затруднительное положение.
В Индии до сих пор, пусть и в значительно сглаженном виде, существует кастовая система. Мир, который показывает Брессон на экране, это тоже в какой-то мере кастовый мир. Случайная встреча кюре с племянником графа, боевым офицером Иностранного легиона, кое-что ему проясняет. «Мы бы могли подружиться, — говорит молодой офицер. — Армия, как и церковь, закрытая система, у которой свои правила. Кстати, ординарец нашего полковника – бывший священник». У французских «браминов» (жрецов) и «кшатриев» (воинов) разные боги. Раз Бог позволяет убивать солдат только потому, что они солдаты, лишнее богохульство по адресу «чужого бога» погоды не сделает. Бойцы сами создают себе бога. Создают из чего угодно. «Булыжник как булыжник, но он может быть обагрен очистительной кровью», — поясняет офицер. Но главное, что обе эти системы принципиально отчуждены от мещанского мира, поэтому кажутся ему враждебными.

Подобно сталкеру, кюре требуется немало мужества, чтобы входить день за днем в косный мiр и пытаться изо дня в день донести до него «свет истины».
«Брамины» и «кшатрии» потеряли свою привилегированность в условиях послевоенной и пост-индустриальной эпохи, но, потеряв привилегированность, остались обособленными кастами, которым по-прежнему необходимо взаимодействовать с «низшей кастой» и как-то влиять на нее.
Брессон снял подлинную трагедию: человек сумел сделать так, чтобы с богом примирился его подопечный, но не смог примириться с богом сам.

(09.11.2010)
Версия для печати

|

12 3 4 5 6 7 …58

Бернанос Жорж

Дневник сельского священника

У меня приход как приход, ничего особенного. Все приходы на одно лицо. Теперешние, естественно, приходы. Я сказал вчера об этом норанфонтскому кюре: добро и зло здесь в равновесии, но только центр их тяжести лежит низко, очень низко. Или, если предпочитаете, добро и зло наслаиваются одно на другое, не перемешиваясь, как жидкости разной плотности. Г-н кюре расхохотался мне в лицо. Это хороший священник, очень добрый, отечески благорасположенный, в архиепископстве он слывет даже вольнодумцем, немного опасным. Его шуточки веселят всю епархию, и он сопровождает их настойчивым взглядом, как он считает — живым, но, по-моему, таким, в сущности, усталым, измученным, что хочется плакать.

Мой приход снедает уныние, точнее не скажешь. Как и множество других приходов! Уныние снедает их у нас на глазах, и мы тут бессильны. Возможно, не далек день, когда эта зараза коснется и нас, мы обнаружим в себе раковую опухоль. С нею можно жить очень долго.

Эта мысль пришла мне в голову вчера на дороге. Моросил мелкий дождичек, из тех, что впитываешь легкими и влага заполняет тебя, проникая до самого нутра. С сенваастского откоса деревня вдруг увиделась мне такой придавленной, такой жалкой под мерзким ноябрьским небом. Вода курилась над ней со всех сторон, и деревня точно прикорнула там, в струящейся траве, как несчастное обессилевшее животное. Какая же это малость, деревня! И эта деревня была моим приходом. Она была моим приходом, а я был бессилен ей помочь и печально смотрел, как она погружается во тьму, исчезает… Еще несколько минут, и я уже не буду ее видеть. Никогда прежде я не ощущал с такой пронзительной болью ее одиночество и мое собственное. Я думал о скотине, сопение которой слышалось в тумане, о пастушонке, который, возвращаясь из школы с ранцем под мышкой, скоро погонит коров по вымокшему пастбищу к теплому, душистому стойлу… И она, деревня, казалось, также ждала — без большой надежды, — что после стольких ночей, проведенных в грязи, придет хозяин и поведет ее к какому-то несбыточному, непостижимому приюту.

Я отлично понимаю, что все это бредни, я и сам не принимаю их вполне всерьез, так, грезы… Деревни не подымаются на зов мальчишки-школьника, как коровы. Ну и пусть! Вчера вечером, мне кажется, найдись какой-нибудь святой — она бы пошла за ним.

Итак, я говорил себе, что мир снедаем унынием. Естественно, нужно немного призадуматься, чтобы отдать себе в этом отчет, так сразу не увидишь. Это вроде как пыль. Ходишь, бродишь, занятый своим делом, и не замечаешь ее, дышишь ею, пьешь ее, ешь, но она так тонка, так въедлива, что даже на зубах не скрипит. Стоит, однако, остановиться хоть на мгновение, она покрывает твое лицо, руки. Нужно суетиться без устали, чтобы этот дождь пепла не осел на тебе. Вот мир все и суетится.

Мне скажут, пожалуй, что мир давным-давно свыкся с унынием, что уныние подлинно удел человеческий. Возможно, семена его и были разбросаны повсюду и взошли местами, на благоприятной почве. Но я спрашиваю себя, знавали ли люди и прежде такое всеобщее поветрие уныния? Недоносок отчаяния, постыдная форма отчаяния, эта проказа, нет сомнения, — своего рода продукт брожения разлагающегося христианства.

Ясное дело, такие мысли я держу про себя. Но не стыжусь их, однако. Я даже думаю, что меня хорошо бы поняли, слишком хорошо, пожалуй, для моего спокойствия — я хочу сказать, для спокойствия моей совести. Оптимизм наших владык давно омертвел. Те, кто все еще проповедуют его, поучают по привычке, сами в него не веря. На малейшее возражение они отвечают понимающей улыбкой, словно извиняясь. Старых священников не проведешь. Пусть внешние формы и неприкосновенны, пусть соблюдается верность исконному словарю, сами темы официального красноречия уже не те. Люди постарше нас замечают перемены. Прежде, к примеру, в соответствии с вековой традицией, епископское послание непременно завершалось осторожным намеком — убежденным, конечно, но осторожным — на грядущие преследования и кровь мучеников. Теперь предсказания такого рода делаются реже. Уж не потому ли, что их осуществление представляется довольно вероятным?

Увы! В священнических домах все чаще слышишь словечко из так называемых «окопных» — этот отталкивающий жаргон, не знаю как и почему, казался забавным старшему поколению, но моих сверстников от него коробит, так он уродлив и скучен. (Поистине удивительно, впрочем, с какой точностью мрачные образы этого жаргона выражают мерзкие мысли, но только ли в окопном жаргоне дело?..) Все кругом только и твердят, что главное — «не вникать». Господи! Но мы ведь созданы для этого! Я понимаю, на это есть высшие духовные лица. Ну а кто их, наших владык, информирует? Мы. Так что, когда превозносят послушание и монашескую простоту, мне, как я ни стараюсь, это не кажется убедительным…

Все мы, если велит наставник, способны чистить картошку или ухаживать за свиньями. Но приход не монастырь, тут одной добродетели мало! Тем более что они ее даже не замечают, да, впрочем, им и не понять, что это такое.

Байельский протоиерей, уйдя на покой, стал частым гостем в Вершоке у достопочтенных отцов картезианцев. Одна из его лекций, на которой господин декан предложил нам присутствовать почти в обязательном порядке, так и называлась: «Что я видел в Вершоке». Мы услышали немало интересного, даже увлекательного, вплоть до самой манеры изложения, поскольку этот очаровательный старец сохранил невинные причуды бывшего преподавателя словесности и холил свой стиль не меньше, чем руки. Казалось, он надеется, впрочем не без опаски, на весьма маловероятное присутствие среди своих слушателей в сутанах г-на Анатоля Франса и словно бы испрашивает у того снисхождения к Господу Богу во имя гуманизма, расточая многозначительные взгляды, двусмысленные улыбки и изящно отставляя мизинчик. Церковное кокетство такого рода было, наверно, модным в девятисотые годы, и мы постарались отдать дань его «меткости», хотя он ровным счетом ни во что не метил. (Я, возможно, слишком груб по природе, слишком неотесан, но, признаюсь, образованные священники мне всегда были противны. Общение с высокими умами — это, в сущности, тот же званый обед, а лакомиться на званом обеде под носом у людей, умирающих с голоду, недостойно.)

Короче, г-н протоиерей поведал нам уйму всевозможных историй, как принято выражаться, «анекдотов». Думаю, смысл их я понял. К сожалению, все это тронуло меня меньше, чем мне бы хотелось. Не спорю, никто так не управляет своей внутренней жизнью, как монахи, но все эти пресловутые «анекдоты» вроде здешнего вина — его нужно пить на месте, перевозки оно не терпит.

Возможно также… должен ли я об этом говорить?.. возможно также, что когда такая небольшая группа людей живет день и ночь бок о бок друг с другом, она невольно создает благоприятную атмосферу… Мне и самому доводилось бывать в монастырях. Я видел, как монахи, распростершись ниц, смиренно выслушивали, не пытаясь даже возражать, несправедливые поучения какого-нибудь настоятеля, который старался сломить их гордыню. Но в этих обителях, куда не долетает эхо внешнего мира, сама тишина приобретает такое особое качество, такое поистине поразительное совершенство, что слух, обострившийся до чрезвычайности, мгновенно улавливает малейший трепет… Иная тишина в зале капитула дороже аплодисментов.

(В то время как епископское увещевание…)

Я перечитываю первые страницы своего дневника без всякого удовольствия. Разумеется, я немало передумал, прежде чем решился завести его. Но это меня отнюдь не успокаивает. Для человека, привыкшего к молитве, размышления слишком часто не более чем алиби, скрытый способ утвердить себя в определенном намерении. Рассудок легко оставляет в тени то, что мы желаем там спрятать. Мирянин, раздумывая, взвешивает твои возможности, это понятно! Но о каких возможностях может идти речь для нас, коль скоро мы раз и навсегда прияли грозное присутствие божественного в каждом мгновении нашей ничтожной жизни? Пока священник не утратил веры, — а что от него останется, если он ее утратит, ведь тем самым он отречется от себя? — он не может даже составить ясного представления о своих собственных интересах, представления столь же прямого — хотелось бы даже сказать: наивного, непосредственного, как человек, живущий в миру. Взвешивать свои возможности да зачем? Против бога не играют.

Получил ответ от своей тетки Филомены, в конверт вложены две стофранковые купюры, — этого как раз хватит на самые неотложные расходы. Деньги утекают у меня между пальцами, как песок, просто ужасно.

Надо признать, что я делаю непоправимые глупости! Так, например, эшенский бакалейщик г-н Памир, человек порядочный (двое из его сыновей священники), сразу же принял меня очень дружелюбно. Он, впрочем, постоянный поставщик моих собратьев. Когда бы я ни зашел к нему, он непременно потчевал меня в задней комнате своей лавки хинной водкой и печеньем. Мы подолгу с ним беседовали. Времена для него сейчас трудные, одна из дочерей все еще не устроена, а оба младших мальчика, студенты католического института, немало ему стоят. Короче, как-то, принимая мой заказ, он сказал с милой улыбкой: «Я добавлю три бутылки хинной, у вас хоть краска появится в лице». Я, по глупости, решил, что это — подарок.

[ad01]

Рубрики: Разное

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *