По утрам теперь звонил телефон-мобильник. Черная коробочка оживала: загорался в ней свет, пела веселая музыка и объявлялся голос дочери, словно рядом она:

– Мама, здравствуй! Ты в порядке? Молодец! Вопросы и пожелания? замечательно! Тогда целую. Будь-будь!

Коробочка тухла, смолкала. Старая Катерина дивилась на нее, не могла привыкнуть. Такая вроде малость – спичечный коробок. Никаких проводов. Лежит-лежит – и вдруг заиграет, засветит, и голос дочери:

– Мама, здравствуй! Ты в порядке? Не надумала ехать? Гляди… Вопросов нет? Целую. Будь-будь!

А ведь до города, где дочь живет, полторы сотни верст. И не всегда легких, особенно в непогоду.

Но в год нынешний осень выдалась долгая, теплая. Возле хутора, на окрестных курганах, порыжела трава, а тополевое да вербовое займище возле Дона стояло зеленым, и по дворам по-летнему зеленели груши да вишни, хотя по времени им давно пора отгореть рдяным да багровым тихим пожаром.

Птичий перелет затянулся. Неспешно уходила на юг казарка, вызванивая где-то в туманистом, ненастном небе негромкое онг-онг… онг-онг… Да что о птице говорить, если бабка Катерина, иссохшая, горбатенькая от возраста, но еще проворная старушка, никак не могла собраться в отъезд.

– Кидаю умом, не накину… – жаловалась она соседке. – Ехать, не ехать?.. А может, так и будет тепло стоять? Гутарят по радио: навовсе поломалась погода. Ныне ведь пост пошел, а сороки ко двору не прибились. Тепло-растепло. Туды-сюды… Рождество да Крещенье. А там пора об рассаде думать. Чего зря и ехать, колготу разводить.

Соседка лишь вздыхала: до весны, до рассады было еще ох как далеко.

Но старая Катерина, скорее себя убеждая, вынимала из пазухи еще один довод – мобильный телефон.

– Мобила! – горделиво повторяла она слова городского внука. – Одно слово – мобила. Нажал кнопку, и враз – Мария. Другую нажал – Коля. Кому хочешь жалься. И чего нам не жить? – вопрошала она. – Зачем уезжать? Хату кидать, хозяйство…

Этот разговор был не первый. С детьми толковала, с соседкой, но чаще сама с собой. Одно дело – возраст: трудно всякий день печку топить да воду носить из колодца. По грязи да в гололед. Упадешь, расшибешься. И кто поднимет?

Хутор, еще недавно людный, с кончиной колхоза разошелся, разъехался, вымер. Остались лишь старики да пьянь. И хлеб не возят, про остальное не говоря. Тяжело старому человеку зимовать. Вот и решила ехать на зиму к своим. Но с хутором, с гнездом насиженным нелегко расставаться. Куда девать малую живность: Тузика, кошку да кур? Распихивать по людям?.. И о хате душа болит. Пьянчуги залезут, последние кастрюлешки упрут.

Да и не больно весело на старости лет новые углы обживать. Хоть и родные дети, но стены чужие и вовсе другая жизнь. Гостюй да оглядывайся. Вот и думала: ехать, не ехать?.. А тут еще телефон привезли на подмогу – «мобилу». Долго объясняли про кнопки: какие нажимать, а какие не трогать. Обычно звонила дочь из города, по утрам.

Запоет веселая музыка, вспыхнет в коробочке свет. Поначалу старой Катерине казалось, что там, словно в малом, но телевизоре, появится лицо дочери. Объявлялся лишь голос, далекий и ненадолго:

– Мама, здравствуй! Ты в порядке? Молодец. Вопросы есть? Вот и хорошо. Целую. Будь-будь.

Не успеешь опомниться, а уже свет потух, коробочка смолкла.

В первые дни старая Катерина лишь дивилась такому чуду. Прежде на хуторе был телефон в колхозной конторе. Там все привычно: провода, черная большая трубка, долго можно говорить. Но тот телефон уплыл вместе с колхозом. Теперь появился «мобильный». И то слава Богу.

– Мама! Слышишь меня?! Живая-здоровая? Молодец. Целую.

Не успеешь и рта раскрыть, а коробочка уж потухла.

– Это что за страсть такая… – ворчала старая женщина. – Не телефон, свиристелка. Прокукарекал: будь-будь… Вот тебе и будь. А тут…

А тут, то есть в жизни хуторской, стариковской, было много всего, о чем рассказать хотелось.

– Мама, слышишь меня?

– Слышу, слышу… Это ты, доча? А голос будто не твой, какой-то хрипавый. Ты не хвораешь? Гляди одевайся теплей. А то вы городские – модные, платок пуховый повяжи. И нехай глядят. Здоровье дороже. А то я ныне сон видала, такой нехороший. К чему бы? Вроде на нашем подворье стоит скотиняка. Живая. Прямо у порога. Хвост у нее лошадиный, на голове – рога, а морда козиная. Это что за страсть? И к чему бы такое?

– Мама, – донеслось из телефона строгое. – Говори по делу, а не про козиные морды. Мы же тебе объясняли: тариф.

– Прости Христа ради, – опомнилась старая женщина. Ее и впрямь упреждали, когда телефон привезли, что он дорогой и нужно говорить короче, о самом главном.

Но что оно в жизни главное? Особенно у старых людей… И в самом деле ведь привиделась ночью такая страсть: лошадиный хвост и козья страшенная морда.

Вот и думай, к чему это? Наверное, не к добру.

Снова миновал день, за ним – другой. Старой женщины жизнь катилась привычно: подняться, прибраться, выпустить на волю кур; покормить да напоить свою малую живность да и самой чего поклевать. А потом пойдет цеплять дело за дело. Не зря говорится: хоть и дом невелик, а сидеть не велит.

Просторное подворье, которым когда-то кормилась немалая семья: огород, картофельник, левада. Сараи, закуты, курятник. Летняя кухня-мазанка, погреб с выходом. Плетневая городьба, забор. Земля, которую нужно копать помаленьку, пока тепло. И дровишки пилить, ширкая ручною пилой на забазье. Уголек нынче стал дорогущий, его не укупишь.

Помаленьку да полегоньку тянулся день, пасмурный, теплый. Онг-онг… онг-онг… – слышалось порой. Это казарка уходила на юг, стая за стаей. Улетали, чтобы весной вернуться. А на земле, на хуторе было по-кладбищенски тихо. Уезжая, сюда люди уже не возвращались ни весной, ни летом. И потому редкие дома и подворья словно расползались по-рачьи, чураясь друг друга.

Прошел еще один день. А утром слегка подморозило. Деревья, кусты и сухие травы стояли в легком куржаке – белом пушистом инее. Старая Катерина, выйдя во двор, глядела вокруг, на эту красоту, радуясь, а надо бы вниз, под ноги глядеть. Шла-шла, запнулась, упала, больно ударившись о корневище.

Неловко начался день, да так и пошел не в лад.

Как всегда поутру, засветил и запел телефон мобильный.

– Здравствуй, моя доча, здравствуй. Одно лишь звание, что – живая. Я ныне так вдарилась, – пожаловалась она. – Не то нога подыграла, а может, склизь. Где, где… – подосадовала она. – Во дворе. Воротца пошла отворять, с ночи. А тама, возля ворот, там грушина-черномяска. Ты ее любишь. Она сладимая. Я из нее вам компот варю. Иначе бы я ее давно ликвидировала. Возля этой грушины…

– Мама, – раздался в телефоне далекий голос, – конкретней говори, что случилось, а не про сладимую грушину.

– А я тебе о чем и толкую. Тама корень из земли вылез, как змеюка. А я шла не глядела. Да тут еще глупомордая кошка под ноги суется. Этот корень… Летось Володю просила до скольких разов: убери его Христа ради. Он на самом ходу. Черномяска…

– Вроде бы не сломала, – все поняла старая женщина. – Прикладаю капустный лист.

На том и закончился с дочерью разговор. Остальное самой себе пришлось досказывать: «Чего болит, не болит… Все у меня болит, каждая косточка. Такая жизнь позади…»

И, отгоняя горькие мысли, старая женщина занялась привычными делами во дворе и в доме. Но старалась больше толочься под крышей, чтобы еще не упасть. А потом возле прялки уселась. Пушистая кудель, шерстяная нить, мерное вращенье колеса старинной самопряхи. И мысли, словно нить, тянутся и тянутся. А за окном – день осенний, словно бы сумерки. И вроде зябко. Надо бы протопить, но дровишек – внатяг. Вдруг и впрямь зимовать придется.

В свою пору включила радио, ожидая слов о погоде. Но после короткого молчания из репродуктора донесся мягкий, ласковый голос молодой женщины:

– Болят ваши косточки?..

Так впору и к месту были эти душевные слова, что ответилось само собой:

– Болят, моя доча…

– Ноют руки и ноги?.. – словно угадывая и зная судьбу, спрашивал добрый голос.

– Спасу нет… Молодые были, не чуяли. В доярках да в свинарках. А обувка – никакая. А потом в резиновые сапоги влезли, зимой и летом в них. Вот и нудят…

– Болит ваша спина… – мягко ворковал, словно завораживая, женский голос.

– Заболит, моя доча… Век на горбу таскала чувалы да вахли с соломой. Как не болеть… Такая жизнь…

Жизнь ведь и вправду нелегкой выдалась: война, сиротство, тяжкая колхозная работа.

Ласковый голос из репродуктора вещал и вещал, а потом смолк. Старая женщина даже всплакнула, ругая себя: «Овечка глупая… Чего ревешь?..» Но плакалось. И от слез вроде бы стало легче.

И тут совсем неожиданно, в обеденный неурочный час, заиграла музыка и засветил, проснувшись, мобильный телефон. Старая женщина испугалась:

– Доча, доча… Чего случилось? Не заболел кто? А я всполохнулась: не к сроку звонишь. Ты на меня, доча, не держи обиду. Я знаю, что дорогой телефон, деньги большие. Но я ведь взаправду чуток не убилась. Тама, возля этой дулинки… – Она опомнилась: – Господи, опять я про эту дулинку, прости, моя доча…

Издалека, через многие километры, донесся голос дочери:

– Говори, мама, говори…

– Вот я и гутарю. Ныне какая-то склизь. А тут еще эта кошка… Да корень этот под ноги лезет, от грушины. Нам, старым, ныне ведь все мешает. Я бы эту грушину навовсе ликвидировала, но ты ее любишь. Запарить ее и сушить, как бывалоча… Опять я не то плету… Прости, моя доча. Ты слышишь меня?..

В далеком городе дочь ее слышала и даже видела, прикрыв глаза, старую мать свою: маленькую, согбенную, в белом платочке. Увидела, но почуяла вдруг, как все это зыбко и ненадежно: телефонная связь, видение.

– Говори, мама… – просила она и боялась лишь одного: вдруг оборвется и, может быть, навсегда этот голос и эта жизнь. – Говори, мама, говори…

Рассказ из книги «Екимов Борис. Возвращение. Рассказы о живой жизни»

– М.: Издательский дом «Никея»,

2015. – 304 с.: илл. – (Русская духовная проза).

Как рассказать…

Каждую весну, вот уже пятый год подряд, Григорий брал отпуск на десять дней и уезжал на весеннюю рыбалку, на Дон.

Он работал на заводе сварщиком-монтажником, имел жену и двоих детей, дочку и сына. Заводское начальство и домашнее к его прихоти относилось с усмешкой, но снисходительно. Так, как и должно по-человечески относиться к странной, но никому особо не мешающей блажи сорокалетнего мужика, хорошего работника и доброго семьянина.

Отпуск он брал на десять дней и всегда управлялся, не опаздывал. К сроку приезжал, привозил немного вяленой рыбы, с полсотни чехони да синьги в соли; ухитрялся даже свежей, судаков привозить, разделанных и подсоленных, ведь время уже стояло теплое. Но привозил.

Домашние уху и судачка отварного ели да похваливали. Соседи по дому завистливо глядели, когда Григорий в положенный срок вывешивал на балконе не московских пескарей, а сабельную чехонь да синца — добрую донскую рыбу, которая при хорошей вялке светится на солнце насквозь.

И сам Григорий за эту неделю здоровел, лицо и руки покрывались загаром, веселее он глядел. И жена радовалась, потому что здоровьем ее мужик похвастать не мог. Родился он в войну, отца с матерью потерял, рос в детдоме да ФЗО в голодные годы — теперь это, видно, все и отражалось.

Нынешний год, как и все прежние, Григорий с конца февраля начал внимательно телевизор глядеть, программу «Время», когда о погоде говорили. Он даже записывал температуру на особой бумажке. И в «Известиях» следил за последней страницей, где о погоде всегда подробно сообщали. Ему нужно было, чтобы Дон вскрылся, и лед пронесло, и немного потеплело.

Но в нынешний год весна припоздала. Пришел март, и апрель потянул, а все холода, холода стояли. Григорий нервничал, томился. Все уже лежало наготове: снасти, целлофановые мешки для рыбы, кое-какие харчишки, немного гостинцев для ребят знакомого, у которого Григорий всегда останавливался. Все было готово.

И наконец грянуло. На юге весна началась. Григорий купил билет, заявление написал на свои десять дней и поехал.

Поезд уходил из Москвы к вечеру, с Казанского вокзала. Летели мимо знакомые платформы Подмосковья. К вечеру приходили в озябшую Рязань. А утром за окнами лежала уже иная земля, весенняя. Весенний ветер летел над черной пашней. Оглашенно орали грачи в станционных скверах. Оранжевые трактора с красными сеялками ползли по колеям. И Григорий начал волноваться. Он усмехался, но ничего не мог с собой поделать. Чаще курил. И все думал, как он приедет, как по улице пойдет, откроет калитку. О встрече думал и невольно улыбался, хорошо ему было.

Как и всякий человек, с малых лет не знавший родни, Григорий жалел об этом. Он всегда завидовал людям, у которых кто-то был в другом городе. Он иногда мечтал, в молодости, конечно, больше, но и сейчас мечтал, а вернее, придумывал себе какую-то родню. И представлял, как он едет туда, подарки берет, приезжает. И какая радость, ведь столько не виделись, разговоров сколько… Очень ему хотелось в гости приехать, к родным. Но родных не было. А может, и были, да потерялись в войне. В детдом он попал мальчонкой и, конечно, ничего не помнил. Какая уж родня…

Борис Петрович Екимов

Память лета

© Екимов Б. П., 2018

© ГБУК «Издатель», оформление, 2018

Декабрь

Солнца какой уже день не видно. Где-то встает оно за сизой зимней, осенней ли невидью. Хмурый день просыпается долго, до самого полудня, и скоро гаснет. Ранние сумерки торопят ночь. Городские кварталы желтеют огнями. Уличные фонари зажигаются рано. По времени – рано, а уже тьма на дворе. Впереди долгий зимний вечер.

В эти тусклые дни, глухие вечера особенно ясно вспоминается лето. Нынче оно было долгим. Устали от жары, торопили осень. А теперь, словно сладкий сон, вспоминается: солнце, тепло, зелень. Самая пора травный чай заварить, чтобы душу отогреть и потешить.

Откроешь дверцу шкафчика и сразу почуешь: травы.

Для красоты, а может, для прилику всю зиму стоит у нас в кувшине сухой букет. Там желтый цвет зверобоя, сиреневый душицы, зеленый лист – глядится хорошо, и только.

А шкаф откроешь, в лицо тебе пахнет пряного чабреца острый дух, холодок мяты, зверобой, сладость сушеных яблок и абрикосов, шиповник – все здесь в мешочках, баночках да кулечках.

Согреешь заварной чайник, бросишь туда щепоть золотистых звездочек зверобоя, веточки чабреца, мяту, душицу. В нагретом фарфоровом чреве сухие травы сразу отволгнут, весть о себе подадут первой волной тонкого духа.

Вода на плите заклокочет. Кипятком траву сполоснешь, заваришь, прикроешь чайник льняным полотенцем. По всей квартире плывет душистая пряная волна летнего травостоя. Лето красное, лето зеленое греет декабрьский ненастный вечер. Сразу вспомнится, как собирал эти травы: чабрец, зверобой, душицу…

Собирание чабреца

Впрежние годы у нас в поселке за чабором далеко не ходили. Выйдешь за околицу, на кладбищенский выгон, здесь чабора – хоть косой коси. Чуть левее, в разлатой падине лога, – сплошной сиреневый цвет; вправо за кладбищем, на песках, в летний полудень трудно дышать: чабрецовый дух душным маревом стоит над прогретой землей. Пчелиный гуд от темна до темна. Привозили сюда ульи. Чабрецовый мед темен, пахуч и терпок.

Нынче пришли иные времена. Песчаную падину в логу распахали. У кладбища всю добрую траву козы вытоптали. Поехал я утром к лесопитомнику, и там – негусто.

А без чабора в городской квартире зимовать скучно. В кухне над плитой два-три пучка надо подвесить. И всю зиму, когда ударит пар в потолок, из чайника ли, кастрюли, чабор сразу отзовется. В бане, в парной, положишь веточку-другую, и зной парилки станет духмяным. Водочку настоять чабором до изумрудного цвета, вкус – отменный; горло пополоскать, коли заболит. Просто чайком побаловаться в долгий зимний вечер. Словом, без чабора не обойтись. Надо ехать в Голубинские пески. Там всегда чабор.

Выберешь день и поплыл катером, который вверх по Дону идет, до хутора Большой Набатов. Лето – в разгаре. Дон в зеленых курчавых берегах. Но чуть выше хутора Рюмино-Красноярский, за глухой протокой, справа начинаются пески. От самой воды – песчаная круча, за ней желтые бугры-кучугуры, бархан за барханом. Знакомый капитан приткнет катер к берегу, высадит и пойдет дальше. Стихнет гул мотора, сомкнётся тишина.

Людей здесь нет. От хуторов – далеко. Машине не пройти, увязнет в песках. Лишь солнце, небо, желтые пески, да коршуны кружат в могучем токе горячего воздуха.

Здесь и Дон пустынен на многие версты. Лишь весной, в пору высокой воды, вывезут хлеб из верхнедонских станиц, горючее завезут, и все. Остается только ветер, песок, волны да чаек крик.

Утром в песках – прохлада за ночь остывшей земли. Нынче была гроза с полыханием, тихим дождем. Здесь, над песками, раскаленными за день, дождь истаивал на лету. На песке – следы редких капель.

Ухожу от воды. Сразу же за первым холмом – чабрецовая падина. Сизоватая зелень, сиреневый цвет, живительный чабора дух. Здесь, в местах неезженых и нехоженых, растет чабор долго. Каждый кустик – не травинка, но малое деревце с жилистым стволиком, ветвями. Присядешь, вглядишься: перед тобой карликовый, но могучий старинный лес без конца и края. Вот и режь сиреневый цветок за цветком.

Надоест, идешь с песчаного бугра за бугор. Трав мало: желтая солянка, редкий молочай – и все. В низинах чабор цветет. Пчелы не гудят, далеко людское жилье.

Солнце встает все выше. Песок накаляется, дышит жаром. Но день, к счастью, облачный, межится солнце и тень. Можно даже прилечь, раскинуться на горячем песке.

Небесный окоем здесь просторен. Облаков невесомые громады медленно плывут надо мной. Снизу они – подсиненные, сверху – сияющая белизна. В городе ли, в поселке, в куцем от крыши до крыши пространстве – облака, даже летние – просто синяя клякса. Здесь, на просторе, плывут друг за другом сказочные громады, каждая – таинственное королевство: высокие зубчатые стены и башни, стрельчатые дворцы; или горная страна: с утесами и ущельями, с черными пропастями и снежными вершинами; или старинный корабль под полными парусами.

Особенно хороши облака на закате, пронизанные золотистым и розовым, потом алым и багряным светом. Как долго, как медленно они угасают, от подножья к вершине.

Теперь – день, до вечера еще далеко. Жаркий солнечный день в песках. Летний месяц июнь. Чабор цветет. Низины, в безветрии, наливаются его терпким, пахучим, живительным духом.

В полдень станет жарко. Но рядом – спасенье, Дон. Огромная старая верба дремлет на урезе воды. Мощное ее подножье, густая тень из года в год принимают меня. Купаюсь, плаваю, отдыхаю, удобно устроившись на просторном подножии. Вода плещет у ног. Дон серебрится под солнцем, слепит. Желтые пески дышат жаром. На том берегу, за рекой, – курчавая зелень займища. Тишина и покой.

Отдыхаю и снова ухожу в пески. Серые ящерки греются на солнцепеке, пеленою закрыв глаза. Редко-редко встретишь змею. Земляные зайцы-тушканчики, рыжие корсаки-лисы теперь на покое, спят до ночной поры. Кое-где среди песчаных разливов старые сосны, в тени их – смолистый дух.

Так и проходит день, пока на вечерней заре не ткнется в берег катерок, забирая меня. Вот и кончился долгий день собирания чабора.

Теперь, зимой, вспоминаю его.

Собирание зверобоя и душицы

Зверобой и душицу добываю я в Грушевой балке.

И нынешний год добрым июньским днем поутру я собрался в дорогу.

Обычно, чтобы дважды не ездить, выбираю я июньский, июльский ли день, когда на верху балки зацветает душица, а внизу, в укромных местах, еще не отцвел зверобой.

Машиною ехать туда несподручно, она словно путы, лишь рядом кружись. А пешком – далеко. Старенький велосипед выручает. Он и везет, и рук не вяжет.

Дорога ведет поселковыми улицами, к предмостью, к высокому мосту через Дон. Зеленоватая гладь реки по-утреннему зеркальна, тиха. У высокого правого берега – лодки рыбаков. Бетонная дуга моста тянется вверх, а дорога на правом берегу – вовсе на подъем. Крути и крути педали. Обгоняют меня легковые автомашины. Тяжелые грузовики медленно ползут в гору, волоча за собой вонючий шлейф соляровой гари.

Но вот наконец спасительный съезд. Скатишься с высокого полотна асфальта, полевой дорогой отъедешь лишь сотню метров, и уже – другой мир. На обочине – белые граммофончики вьюнка, розовые цветы дикой мальвы, легкие колоски аржанца. Недолгий путь, и вот она – Грушевая балка.

Балками у нас на Дону называют ложбины, лежащие меж холмов. Одни бывают глубокими, узкими, с крутыми обрывистыми склонами, словно ущелья, другие текут пологим распадком. Красная балка, Петипская, Ореховая, Крутенькая… В холмистом Задонье не счесть их. Грушевая – самая большая в округе. На многие километры тянется она просторной долиной, огромным распахом земли, вбирая в себя малые балки и балочки, теклины, лога. На пологих просторных крыльях ее – хлебные поля, бахчи, сенные угодья. А в самом низу – лесная чаща.

Пара Осенней Обуви

В эту Прибалтику пока собрались, поругались десять раз. Сам Алексей не долго думал. В конторе ему предложили: поедешь с женой? На двоих туристическая? Города Прибалтики: Вильнюс, Рига, Таллин. Он туда-сюда прикинул и решил: «Была не была. Съездим». Осень. Немного дел. Да и в кои веки предложили: первый раз в жизни и, может, последний. Хоть белый свет поглядеть. В общем, согласился.
А домой пришел, Ольга на дыбы.
– Либо сдурел? Об хозяйстве душа не болит? Картошка не копана, соломы не привезли. О дровах не думаешь. А дети с кем? Скотину на кого кинуть? Скоро зернецо будут давать. Проездим и останемся с таком.
Припевать жена умела, только слушай ее. Но тут дети разом навалились, особенно старшая дочь, считай, невеста. У нее был свой интерес: с пустыми руками мать не вернется, что-нибудь да привезет. А в Прибалтике магазины – не нашим чета. Про это слыхали. И Ольга сдалась.
Два вечера копали картошку. Соломы Алексей привез, пилил дрова – чтобы уж ехать со спокойной душой.
К Ольге со всего хутора сбегались бабы. Охали да ахали, судили-рядили, наперебой заказывали то да это: и детское, и женское, и всякое, с чем бедовали. Ольга лишь успевала записывать. У ребят тетрадку взяла и записывала в ней, чтобы хоть с деньгами потом рассчитаться, не перезабыть, кто что давал.
Лишь мать Алексея, Мартиновна, жила как обычно. С утра и до ночи, в меру сил, копошилась по хозяйству. Вечером сидела за двором, на скамеечке. Рано уходила в свою боковуху, готовилась ко сну и засыпала.
А на нее, на нее была вся надежда. Ольга так и говорила:
– Мама, надежа на тебя.
И то было правдой: дочка в школьный интернат увеется, поминай ее, а с ребят какой спрос.
– Поезжайте с Богом, – говорила Мартиновна.
Она была не очень стара, шесть лет лишь пенсию получала. Но годы годам рознь. Пятерых детей подняла. Всю жизнь в колхозной работе.
Вдовий плат на голове, суровые морщины, померкший свет в глазах – отжила свое.
– Твои-то едут? – спрашивали ее.
– Едут… – отвечала Мартиновна. – Такая жизнь настала. Это мы прожили век за куриный пек… – И замолкала.
Собрались. Поехали. В последний вечер, укладываясь, Ольга, спохватившись, спросила Мартиновну:
– Мама, а тебе что привезть? Може, платок?
– У меня этих платков… – усмехнулась Мартиновна. – С каждых похорон. До смерти.
На похоронах теперь платки раздавали старым женщинам, пошла такая мода.
– Ну, ладно, там поглядим, – махнула рукой невестка.
Мартиновна задумалась на минуту, тихо сказала:
– На ноги б чего… Вот ныне бы, к осени.
Невестка уже не слушала ее. Услышал сын, пообещал:
– Поглядим, мама.
Мартиновна вздохнула. Ноги у нее болели и просили доброй обувки: не вечных резиновых калош да сапог, а чего-то другого, поприютнее. Она в последние дни всё думала об этом, да боялась просить. Какую-то такую обувку ей хотелось, чтоб и теплая, и ловкая, и приглядная на вид.
Смешно сказать, но последние ночи снились ей трофейные ботики, что подарили отец и мать, выдавая замуж. Давно то было, и ботики в голод поменяли на картошку. Но помнилось: желтой кожи, с крючками и шнурочками, такие ловкие на ноге. Надевала их считанные разы, берегла. Потом уплыли ботики в чужие руки. Теперь вот какую ночь снились. Снились, и во сне ноги меньше ломило.
У Алексея с Ольгой всё складывалось хорошо. Благополучно долетели. Зря лишь пугались: самолет, самолет. А самолет – он удобней еще: раз-два – и на месте. И ничего страшного.
Группа попалась хорошая: свои люди, колхозники, лишь из других районов. Долетели, разместились в гостинице, кормежка – всё как положено. И конечно, экскурсии. С утра до ночи. И по магазинам – пожалуйста. Магазины и в Вильнюсе, и в Риге – не нашим чета. Бабы просто шалели. А мужики – больше по пиву. Пива в Прибалтике хоть залейся.

Пара осенней обуви краткое

Осень близко — встречай ее во всеоружии! Все ещё не знаешь, что выбрать — классические челси или трендовые казаки? Базовый набор обуви начинается с универсальной пары, которая отлично сочетается и с парками, и с косухами, и даже с толстовками oversize. А главное — в ней комфортно и в сухую, и в дождливую погоду.

С нашей модной подборкой найти ее станет проще, ведь в ней оказались самые модные модели сезона!

Ч Челси

Высота до лодыжки, вытянутый и слегка заостренный носок и боковые вставки-резинки — характерные признаки ботинок-челси. Модель пришла к нам из английской моды шестидесятых, а название связано с одноименным районом Лондона. Популярность ботинки получили благодаря знаменитой ливерпульской четверке The Beatles, которые нередко появлялись в челси.

Классические челси черного цвета, разбавленные декором из металлических клепок, — абсолютный мастхэв на каждый день. Носи с брюками и джинсами, со свитерными платьями и строгими юбками по фигуре. Одно из преимуществ модели — в ее безупречной совместимости с любой верхней одеждой: от объемных бомберов до лаконичных тренчей.

Б Байкерские ботинки

Байкерские ботинки прочно закрепили свои позиции в топе модных трендов. Массивная тракторная подошва, лакированная или матовая экокожа, шнуровка — узнать их легко. Модель может показаться слишком грубой, но при правильном подходе выглядит максимально женственно. Функциональность байкерских ботинок — в их толстой подошве и удобном блочном каблуке, что защищает стопы от холода и промокания.

Экспериментируй смелее — байкерские ботинки отлично сочетаются с лаконичными черными платьями по фигуре, брюками-кюлотами и джинсами любых фасонов и посадок. Не забывай об игре фактур, правила которой просты: массивная обувь безупречно рифмуется с летящими полупрозрачными тканями. Комбинации с легкими платьями с цветочным принтом, как правило, самые выигрышные.

К Казаки

Казаки или ковбойские сапоги — модель с массивным скошенным каблуком, широким голенищем и слегка зауженным вытянутым носком. Когда-то их носили пастухи-ковбои из Северной Америки, и созданы они были для верховой езды. Отсюда и такая форма носка, которая позволяла без труда вставить ногу в стремя. В середине прошлого века настоящие ковбойские сапоги были редкостью, и выпускала нечто подобное только одна фирма — Cosaques (Франция). Отсюда и название сапог — казаки.

Остромодная модель сезона, которая сделает тебя настоящей героиней вестерна! Разумеется, современные казаки почерпнули от ковбойской классики лишь основные детали. Но одно можем сказать точно — миксовать их ты можешь как с кантри и бохо, так и с классикой! Первое правило трендового образа — сочетание казаков с шифоновыми платьями, усыпанных мелким цветочным принтом. Второе — легкие блузки с пышными рукавами в духе викторианской эпохи. И, конечно же, темный деним — фаворит стиля Дикого Запада!

Л Лоферы

Лоферы сравнивают с мокасинами на твердой подошве. В этой обуви нет застежек, а отличет ее блочный каблук и характерный декор из бахромы, кисточек или пряжек. В женский гардероб лоферы пришли из мужского. В прошлом столетии такую обувь носили британские моряки, прогуливаясь по портовым городам («лоферы» в переводе — «бездельники»). Одна из деталей модели — декоративная перемычка. В первой четверти ХХ века моряки прятали в нее монетку на удачу, а в 50-е эту традицию переняли американские студенты.

Лоферы — настоящее спасение для школы и офиса в межсезонье. Модель отлично подстроится не только под капризы погоды, но и абсолютно под любой образ в деловом формате. Смело сочетай с юбкой-карандашом и строгими блузками, с классическими брюками и денимом — любая вариация будет удачной.

К Криперы

Криперы — обувь на массивной подошве. Появилась во времена Второй мировой войны, когда британские войска пребывали на территории Африки. Специально для солдат была разработана специальная обувь на высокой подошве из резины, в которой можно было комфортно передвигаться по горячим пустынным пескам. Отсюда и название, которое произошло от английского creep («крип») — «подкрадываться».

Наша вариация на тему криперов сделана в духе английской классики и напоминает лакированные оксфорды на шнуровке. А высокая подошва — отличный способ прибавить пару сантиметров в росте, визуально удлинить ноги и при этом не выходить за рамки дресс-кода. Носи криперы с пышными мини-юбками и брюками-скинни, с летящими платьями-миди и моделями по фигуре.

Следи за новыми поступлениями и лукбуками от стилистов GJ в наших соцсетях:

Данная презентация составлена к конспекту урока по рассказу Б.Екимова «Пара осенней обуви»,не только помогает анализировать рассказ,а также содержит материал для подготовки к сочинению-рассуждению на ЕГЭ в 11 классе.

Содержимое разработки

Борис Петрович Екимов «Пара осенней обуви»

ТЕМА урока «Как важно вовремя успеть…»

Чудо может обнаружить себя во всем:

В улыбке, в веселье, в сказанном вовремя нужном слове. Чудо-это каждый случай, зависящий от нашей человеческой воли и наполняющий нас сознанием счастья».

Борис Петрович Екимов родился 19 ноября 1938 года в г. Игарка Красноярского края. Родители –специалисты по пушнине. Учился в Сталинградском механическом институте, окончил высшие литературные курсы при Литературном институте. Первый рассказ напечатан в журнале «Молодая гвардия».Выпущено более 20 книг, известные рассказы : «Офицерша», «Елка для матери», «Родительский дом, «Ночь исцеления» и др.Лауреат премии им.И.А.Бунина,премии Москва-Пена.

«Всякую хорошую литературу ведет тоска по хорошему человеку. Литература

должна подвигать к доброму размышлению и созиданию, а рождается она,

наверное, тогда, когда человек видит и хочет сказать, что человечество может

жить гораздо лучше… Это попытка заставить человека задуматься над смыслом своего существования и над тем, что он должен прожить свою короткую жизнь пристойно…Ремесло это избрал я не ради хлеба насущного. Путь мой в литературу начался давно, с книжного чтения

( читать я научился в 4 года)».

Рассказ из нового сборника писателя Бориса Екимова «Возвращение», вышедшего в издательстве «Никея». Борис Екимов – лауреат премий Александра Солженицына, Ивана Бунина, Государственной премии РФ, автор, чьи произведения входили в шорт-лист «Большой книги» (2015), номинант Патриаршей литературной премии.

малый повествовательный жанр, небольшое прозаическое произведение.

Отличительные черты жанра рассказа:

лаконизм повествования, рассказ об одном ярко характеризующем героя событии, небольшое количество действующих лиц, ограничение художественного пространства произведения и показ автором узкого отрезка времени, наличие емких деталей, выразительной концовки.

вопрос, который интересует автора и

вызывает его раздумья и размышления .

отношения повзрослевших детей к матери

2.Проблема материнской любви к детям

это мнение автора текста о поднятой им проблеме и путях ее решения

1.Очень часто мы бываем невнимательны к своим матерям, мы должны просить прощения у матерей при жизни, а не после их смерти ,т.е «нужно вовремя успеть»…

2.Материнская любовь бескорыстна, она не требует подарков, ничего взамен…

» В меру сил копошилась по хозяйству. Она была не очень стара, шесть лет лишь пенсию получала. Всю жизнь в колхозной работе…»

«Суровые морщины, померкший свет в глазах –отжила свое…»

-Какую роль играет «прием сна?»

Ноги у нее болели и просили доброй обуви…но боялась просить.

… Но последние ночи снились ей трофейные ботики…

Мартиновна плакала, и в слезах ее кто виноват был…

Длинная нескладная жизнь? А может ,те, трофейные ботики, с крючочками и шнурками, из молодости? Или вот эти?

Как важно вовремя успеть Сказать кому-то слово доброе, Чтоб от волненья сердце дрогнуло! — Ведь всё порушить может смерть.

Как важно вовремя успеть Похлопотать или поздравить, Плечо надёжное подставить! И знать, что будет так и впредь.

Но забываем мы подчас Исполнить чью-то просьбу вовремя, Не замечая, что обида кровная Незримо отчуждает нас.

И запоздалая вина Потом терзает души. Всего-то надо — научиться слушать Того, чья жизнь обнажена.

Андрей Дементьев «Как важно вовремя успеть…»

1.Определите главную мысль стихотворения А.Дементьева «Как важно вовремя успеть…»

2.Как она связана с рассказом Б.Екимова «Пара осенней обуви»?

3.Какое чудо произошло в рассказе?

4.Счастлив ли Алексей, если да , то чем?

5.Какой нравственный урок для себя вы извлекли?

В год своего 70-летнего юбилея писатель стал лауреатом литературной премии им. А.И.Солженицына

«Музей обидных воспоминаний»

Вспомните и опишите неприятный поступок по отношению к вашей матери, за который вам до сих пор стыдно.

сочинение-рассуждение по тексту Б.Екимова

Получите свидетельство о публикации сразу после загрузки работы

Получите бесплатно свидетельство о публикации сразу после добавления разработки

Комплекты учителю

Качественные видеоуроки, тесты и практикумы для вашей удобной работы

Пара осенней обуви

В эту Прибалтику пока собрались, поругались десять раз. Сам Алексей не долго думал. В конторе ему предложили: поедешь с женой? На двоих туристическая? Города Прибалтики: Вильнюс, Рига, Таллин. Он туда-сюда прикинул и решил: «Была не была. Съездим». Осень. Немного дел. Да и в кои веки предложили: первый раз в жизни и, может, последний. Хоть белый свет поглядеть. В общем, согласился.

А домой пришел, Ольга на дыбы.

– Либо сдурел? Об хозяйстве душа не болит? Картошка не копана, соломы не привезли. О дровах не думаешь. А дети с кем? Скотину на кого кинуть? Скоро зернецо будут давать. Проездим и останемся с таком.

Припевать жена умела, только слушай ее. Но тут дети разом навалились, особенно старшая дочь, считай, невеста. У нее был свой интерес: с пустыми руками мать не вернется, что-нибудь да привезет. А в Прибалтике магазины – не нашим чета. Про это слыхали. И Ольга сдалась.

Два вечера копали картошку. Соломы Алексей привез, пилил дрова – чтобы уж ехать со спокойной душой.

К Ольге со всего хутора сбегались бабы. Охали да ахали, судили-рядили, наперебой заказывали то да это: и детское, и женское, и всякое, с чем бедовали. Ольга лишь успевала записывать. У ребят тетрадку взяла и записывала в ней, чтобы хоть с деньгами потом рассчитаться, не перезабыть, кто что давал.

Лишь мать Алексея, Мартиновна, жила как обычно. С утра и до ночи, в меру сил, копошилась по хозяйству. Вечером сидела за двором, на скамеечке. Рано уходила в свою боковуху, готовилась ко сну и засыпала.

Фото: c24news.ru

А на нее, на нее была вся надежда. Ольга так и говорила:

– Мама, надежа на тебя.

И то было правдой: дочка в школьный интернат увеется, поминай ее, а с ребят какой спрос.

– Поезжайте с Богом, – говорила Мартиновна.

Она была не очень стара, шесть лет лишь пенсию получала. Но годы годам рознь. Пятерых детей подняла. Всю жизнь в колхозной работе.

Вдовий плат на голове, суровые морщины, померкший свет в глазах – отжила свое.

– Твои-то едут? – спрашивали ее.

– Едут… – отвечала Мартиновна. – Такая жизнь настала. Это мы прожили век за куриный пек… – И замолкала.

Собрались. Поехали. В последний вечер, укладываясь, Ольга, спохватившись, спросила Мартиновну:

– Мама, а тебе что привезть? Може, платок?

– У меня этих платков… – усмехнулась Мартиновна. – С каждых похорон. До смерти.

На похоронах теперь платки раздавали старым женщинам, пошла такая мода.

– Ну, ладно, там поглядим, – махнула рукой невестка.

Мартиновна задумалась на минуту, тихо сказала:

– На ноги б чего… Вот ныне бы, к осени.

Невестка уже не слушала ее. Услышал сын, пообещал:

– Поглядим, мама.

Мартиновна вздохнула. Ноги у нее болели и просили доброй обувки: не вечных резиновых калош да сапог, а чего-то другого, поприютнее. Она в последние дни всё думала об этом, да боялась просить. Какую-то такую обувку ей хотелось, чтоб и теплая, и ловкая, и приглядная на вид.

Смешно сказать, но последние ночи снились ей трофейные ботики, что подарили отец и мать, выдавая замуж. Давно то было, и ботики в голод поменяли на картошку. Но помнилось: желтой кожи, с крючками и шнурочками, такие ловкие на ноге. Надевала их считанные разы, берегла. Потом уплыли ботики в чужие руки. Теперь вот какую ночь снились. Снились, и во сне ноги меньше ломило.

У Алексея с Ольгой всё складывалось хорошо. Благополучно долетели. Зря лишь пугались: самолет, самолет. А самолет – он удобней еще: раз-два – и на месте. И ничего страшного.

Группа попалась хорошая: свои люди, колхозники, лишь из других районов. Долетели, разместились в гостинице, кормежка – всё как положено. И конечно, экскурсии. С утра до ночи. И по магазинам – пожалуйста. Магазины и в Вильнюсе, и в Риге – не нашим чета. Бабы просто шалели. А мужики – больше по пиву. Пива в Прибалтике хоть залейся.

И дни полетели невидя, один за другим. Пожили в Вильнюсе, потом в Риге, приехали в Таллин. Здесь Ольга день-другой побегала и устала. Деньги кончились, и, по правде говоря, уже набрались всего: два чемодана и коробок ворох. Еще неизвестно, как уезжать с таким багажом. В самолет не примут.

Оставалось чуть-чуть до отъезда. И уже начали думать о доме, о детях, о домашних делах. Вот тут Алексей о материнской просьбе и вспомнил.

– Мать же просила на ноги чего-нибудь. Осеннее. Надо взять.

– На станцию с торгами поеду, – пообещала Ольга. – Калоши куплю.

– Калоши… – обиделся за мать Алексей. – Себе так набрала, – показал он на чемоданы. – А матери калоши.

– Ей сколь лет? – спросила Ольга. – Может, ей туфли на высоком?

– Ну, не на высоком… а всё же можно подобрать чего-нибудь получше калош. Как-никак…

– Вот иди и покупай, – махнула рукой Ольга. – А у меня ноженьки гудут. Бери вон кошелек и иди.

– И пойду, – сказал Алексей. – Куплю. Еще получше тебя выберу.

Таллинн. 1968 год. Фото: visualhistory.livejournal.com

Время было не позднее, магазины открыты. Зашел Алексей в один да другой. Ходил возле полок, приглядывался, но ничего не мог выбрать. Хотелось, чтобы и для ноги были хороши, и всё же мать не молоденькая. Чтоб и помягче, и потеплее – к осени. И попригляднее. Вспомнил он мать, раздумался. Как она жила… Ведь кроме чириков да сапог резиновых сроду не нашивала ничего. Захотелось ее порадовать. Чтоб надела – и люди завидовали. Пойдет, положим в магазин, за хлебом, сразу углядят. Охи да ахи. «Сын привез», – скажет мать. Алексей даже засмеялся, представив это.

В одном из магазинов он решил с продавщицей посоветоваться. Обычно он продавщиц побаивался, а тут решился.

– Мне бы чего для матери, – попросил он. – Для осени обувку.

– Калоши вон в том отделе.

– Я же не калоши спрашиваю, – обиделся Алексей. – Что вы все с этими калошами? Сами небось… – покосился он на ноги продавщицы.

Продавщица усмехнулась, оглядела Алексея с головы до ног, в глазах ее вспыхнул злой огонек.

– Вам для осени обувь? – пропела она ласково. – Приличную, да?

– Конечно.

Продавщица нагнулась, пошарила под прилавком и выставила желтой кожи ботиночки, игрушка – не обувь. Аккуратные кнопочки сбоку, мех внутри, а кожа так выделана была, так мягка… Не обувка – сладкий сон.

– Вот это да… – проговорил Алексей. – А почем?

Этого вопроса продавщица ждала. Она же Алексея насквозь видела: по его одежке, по лицу. Она его поняла сразу и теперь выговорила внятно:

– Шестьдесят рублей.

Алексей охнул. Глаза его округлились, открылся рот. Он вроде к ценам привык, к сумасшедшим. Сапоги дочери да Ольге покупали. Но то сапоги, до колен. А здесь кожи-то кот наплакал.

– Ничего себе, – проговорил Алексей.

– Я же вам сразу сказала: калоши в другом отделе, – процедила продавщица с такой откровенной ухмылкой, что захотелось взять этот ботинок да…

Алексея жаром осыпало с ног до головы. Он вытаскивал кошелек и Бога молил: лишь бы хватило, лишь бы хватило… Руки тряслись, пересохло во рту. Продавщица глядела в упор.

«Сорок пять, сорок шесть… Трояк и рубли… Не хватит, – пронеслось в голове, и тут же вспомнил: загашник есть, от жены утаенное. Вытянул и вздохнул: – Слава Богу!»

Он расплатился, не глядя обувку забрал и лишь на улице вздохнул свободно. Чуть отошел от магазина, через плечо покосился: не глядят, раскрыл коробку. Здесь, при солнечном свете, ботиночки казались еще лучше: шелковистый мех внутри – тепленькая пещерка, кожа гладенькая блестит – игрушечка, и только.

Алексей невольно на свои башмаки поглядел и усмехнулся, подумал, что надо бы как-нибудь тоже приобуться.

В гостинице Ольга, ботиночки увидев, с ходу запричитала:

– Сдурел, сдурел! Либо выпил?! Точно, пьяный! Да как твоя башка сообразила?! – Она цену сразу почуяла, но всё же спросила: – Сколь?

Алексей ответил.

Ольга заплакала.

– Дурак. Последнюю денежку. Хоть бы подумала твоя башка, мать их оденет ли? Да за такие деньги. Дочь невеста… Хотела ей…

Ольга плакала, причитала, а сама меж тем взяла один ботинок и пыталась всунуть ногу в него. Но куда там с ее тридцать девятым. И у дочки ноженька не полезет – в маму уродилась. В досаде бросила ботинок на пол, сказала в сердцах:

– Иди, пускай денежки вертают. Скажи, не подходят.

Алексей обычно жену слушал, и теперь он понимал ее правоту. Как ни говори, а для матери… Одним словом, дороговато. Он понимал теперь, что погорячился, что виновата продавщица. Он всё понимал, но снова идти в магазин и деньги просить назад он не мог. Режь его, убивай, с живого кожу сними – не мог.

Ольга отпричитала, отплакала и вспомнила:

– Верка заказывала, Дианова. Я и не думала ей брать. А у нее ножка маленькая, продадим.

И всё успокоилось. Всё пошло своим чередом. Таллин, экскурсии, потом самолет – и домой.

На хутор приехали ночью. Но дома не спали. Конечно, ждали их и детвора, и мать. Началась колгота. Старшая дочь примеряла обновки, малыши конфеты да пряники грызли. Мартиновна радовалась со всеми вместе. Ей Ольга платок привезла, черный с розами. Недорогой платок, а приглядный.

Дочка в узлах да чемоданах копалась и углядела ботинки, те самые, желтенькие. Она их вынула из коробки, и в электрическом свете ботинки засияли – глаз не оторвать.

– Это кому? – спросила дочь.

Ольга нехорошо засмеялась:

– Это сынок маме купил. За шестьдесят рубликов. Выбрал.

Фото: om1.ru

Мартиновна, казалось, не слышала откровенной насмешки. Словно завороженная, встала она, подошла, взяла желтые ботинки в темные руки. Погладила верх, подошву, потом примерила. Ботинки оказались впору. Мартиновна по комнате прошлась так легко, словно новая обувка сама пронесла ее от стола до порога и назад.

Ольга глядела молча, Алексей замер, и дети замолчали.

Мартиновна обувку сняла, поставила ее на стол, голову уронила и заплакала.

– Бабаня, ну, бабаня… – кинулась к ней внучка. – Чего ты… Гляди, какие хорошенькие.

Алексей тоже подошел, сказал:

– Мама, не надо.

Но Мартиновна плакала, и в слезах ее кто виноват был… Длинная нескладная жизнь? А может, те, трофейные ботики, с крючочками и шнурками, из молодости? Или вот эти?

Алексей не выдержал, вышел на крыльцо, закурил. Ольга выскочила вслед за ним. Пыхнув папиросой и проглотив ком в горле, Алексей сказал:

– Ты гляди не вздумай у нее забирать.

– Чего уж я, совсем, что ли… – прошептала Ольга. В глазах у нее стояли слезы.

(отрывок из повести «Чук и Гек»)

…Было решено готовить к Новому году елку. Из чего-чего только не выдумывали они мастерить игрушки! Они ободрали все цветные картинки из старых журналов. Из лоскутьев и ваты понашили зверьков, кукол. Вытянули у отца из ящика всю папиросную бумагу и навертели пышных цветов.
Уж на что хмур и нелюдим был сторож, а и тот, когда приносил дрова, подолгу останавливался у двери и дивился на их всё новые и новые затеи. Наконец он не вытерпел. Он принес им серебряную бумагу от завертки чая и большой кусок воска, который у него остался от сапожного дела.
Это было замечательно! И игрушечная фабрика сразу превратилась в свечной завод. Свечи были неуклюжие, неровные. Но горели они так же ярко, как и самые нарядные покупные.
Теперь дело было за елкой. Мать попросила у сторожа топор, но он ничего на это ей даже не ответил, а стал на лыжи и ушел в лес.
Через полчаса он вернулся.

Ладно. Пусть игрушки были и не ахти какие нарядные, пусть зайцы, сшитые из тряпок, были похожи на кошек, пусть все куклы были на одно лицо – прямоносые и лупоглазые, и пусть, наконец, еловые шишки, обернутые серебряной бумагой, не так сверкали, как хрупкие и тонкие стеклянные игрушки, но зато такой елки в Москве, конечно, ни у кого не было.
Это была настоящая таежная красавица – высокая, густая, прямая и с ветвями, которые расходились на концах, как звездочки.

…А вечером была для всех елка, и все дружно встречали Новый год.

Когда был накрыт стол, потушили лампу и зажгли свечи. Но так как, кроме Чука с Геком, остальные все были взрослые, то они, конечно, не знали, что теперь нужно делать.
Хорошо, что у одного человека был баян и он заиграл веселый танец. Тогда все повскакали, и всем захотелось танцевать. И все танцевали очень прекрасно, особенно когда приглашали на танец маму.

А отец танцевать не умел. Он был очень сильный, добродушный, и когда он без всяких танцев просто шагал по полу, то и то в шкафу звенела вся посуда.
Он посадил себе Чука с Геком на колени, и они громко хлопали всем в ладоши.Потом танец окончился, и люди попросили, чтобы Гек спел песню. Гек не стал ломаться. Он и сам знал, что умеет петь песни, и гордился этим. Баянист подыгрывал, а он им спел песню. Какую – я уже сейчас не помню. Помню, что это была очень хорошая песня, потому что все люди, слушая ее, замолкли и притихли. И когда Гек останавливался, чтобы перевести дух, то было слышно, как потрескивали свечи и гудел за окном ветер.

А когда Гек окончил петь, то все зашумели, закричали, подхватили Гека на руки и стали его подкидывать. Но мать тотчас же отняла у них Гека, потому что она испугалась, как бы сгоряча его не стукнули о деревянный потолок.

– Теперь садитесь, – взглянув на часы, сказал отец. – Сейчас начнется самое главное.

Он пошел и включил радиоприемник. Все сели и замолчали. Сначала было тихо. Но вот раздался шум, гул, гудки. Потом что-то стукнуло, зашипело, и откуда-то издалека донесся мелодичный звон…

Чук с Геком переглянулись. Они угадали, что это. Это в далекой-далекой Москве, под красной звездой, на Спасской башне звонили золотые кремлевские часы. И этот звон – перед Новым годом – сейчас слушали люди и в городах, и в горах, в степях, в тайге, на синем море.

…И тогда все люди встали, поздравили друг друга с Новым годом и пожелали всем счастья…

[ad01]

Рубрики: Разное

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *