Елена Ханенкова, 24 февраля 2016, 23:31 — REGNUM

И. Репин. На пашне. 1887

Есть ли что-нибудь общее между Гришкой Отрепьевым, Степаном Разиным, Иваном Мазепой и Львом Николаевичем Толстым? Между самозванцем, бунтовщиком, вероломным предателем и гениальным писателем? Оказывается, есть. Все они, каждый в свое время, были отлучены от Русской православной церкви. Судьбы этих таких разных людей оказались связаны таким грозным и страшным словом — анафема.

Отлучение графа Льва Николаевича Толстого от церкви в феврале 1901 года произвело эффект разорвавшейся бомбы. Популярность графа в обществе была очень высока, и реакция образованного российского общества на решение Синода была однозначной — «произошла страшная, вопиющая несправедливость, реакционное бескультурное духовенство посягнуло на великого русского писателя». Толстого быстро провозгласили жертвой режима, и над головой писателя засиял ореол мученика. Но среди газетной шумихи мало кто задумывался о том, что же все-таки произошло между русской церковью и Толстым?

Лев Николаевич Толстой и Антон Павлович Чехов

Самое парадоксальное заключается в том, что, строго говоря, анафеме знаменитого русского писателя никто не предавал. Все ограничивалось сухим определением Синода об отпадении графа Толстого от церкви. Причем, сам зачинщик конфликта, несмотря на то, что вокруг его имени бушевали страсти, по началу на решение высших судебных иерархов не реагировал никак.

Духовная жизнь писателя была скрыта не только от посторонних глаз, но даже от самых близких. И так было с самого детства. Маленький Лев и его братья забираются под стулья, занавешиваются платками и загораживаются ящиками. Они сидят в темноте, прижавшись друг к дружке, и от этого испытывают особенное чувство умиления и счастья. Смысл игры почти сакральный. Это даже не игра, а своеобразный ритуал. Маленькие Толстые изображают членов некоего «муравьиного братства», которое пытается разгадать великую тайну и ответить на вопрос «как сделать людей счастливыми?». Формулу человеческого счастья они записывают на волшебной зеленой палочке и закапывают на краю одного из оврагов в Ясной Поляне. Но пройдут годы, и детская игра станет чуть ли не навязчивой идеей великого писателя и мыслителя: формула или рецепт всеобщего счастья — на меньшее бывший член «муравьиного братства» был не согласен. Такой у него был масштаб личности.

Н.Ге. Портрет Льва Толстого. 1884

В юности Толстой увлекается учениями философов-гуманистов, зачем-то облачается в неудобный балахон собственного изготовления и не снимает его даже ночью. Он бродит по полям с томиками Вольтера и Руссо. Домашние в шоке, гости в ужасе, когда фигура Толстого в уродливом балахоне появляется в гостиной. Он же держится как ни в чем не бывало и уверенным голосом вещает о тщетности всяких условностей, призывая к «простой естественной жизни». Такова, по мнению юноши, универсальная формула человеческого счастья.

Проходит более 20 лет, а «жить простой жизнью» у Толстого как-то не выходит. Он именитый литератор, счастливый семьянин, владелец большого имения… Казалось бы, живи и радуйся. Но Толстой не рад. Он часто водит уже своих собственных детей на край того самого оврага и ведет разговоры о всеобщем благе.

В 1870-е годы близится к финалу новый роман Толстого «Анна Каренина», но неожиданно наступает творческий кризис. Толстой понимает: все его лучшие произведения уже написаны. Повторить успех «Войны и мира» вряд ли получится. Что писать дальше? А главное — зачем? Творческие рефлексии приводят писателя в состояние глубокой депрессии. После вопроса «зачем писать?» появляется вопрос «зачем жить?». Русская душа загадочна, а душа русского писателя — загадочна вдвойне. Писатель уже не ходит на охоту с ружьем — боится себя. Разум уже не в силах возвратить волю к жизни. И за помощью писатель обращается к христианской религии. Постепенно он приходит к мысли, что причина всех причин — Бог. Теперь смысл жизни по Толстому — поиски Бога.

И. Репин. Лев Николаевич Толстой на отдыхе в лесу. 1891

В своей «Исповеди» Толстой писал: «Живи, отыскивая бога, и тогда не будет жизни без бога. И сильнее, чем когда-нибудь, все осветилось во мне и вокруг меня, и свет этот ужас не покидал меня… И я спасся от самоубийства».

В первые годы после душевного исцеления граф Лев Николаевич регулярно ездил на церковные службы, молился, соблюдал посты, писателя воодушевляла сила веры простых крестьян, которая помогала им спокойно и безропотно переносить и бедность, и болезнь, и смерть близких.

Толстой считает своим долгом осмыслить и пережить религиозные чувства этих людей. Он едет в Оптину пустынь и навещает знаменитого старца Амвросия, но встречей оказывается разочарован. Амвросий был хорошо знаком с Гоголем, Соловьевым, Достоевским. Именно с него Федор Михайлович пишет образ старца Зосимы в «Братьях Карамазовых».

Постепенно Толстой разочаровывается в церковной жизни вообще. Молитвы не приближают писателя к достижению заветной мечты — всеобщему счастью. Зачем ходить в церковь, если окружающая жизнь от этого не меняется? И писатель принимается за поиски истинного, как он считает, христианства. «Не гневаться, не противодействовать злу насилием — все это не далекий евангельский идеал, к которому стоит стремиться, а обязательное правило человеческого общежития», — решает он.

Лев Николаевич Толстой в Крыму

Засев за изучение Евангелия, Толстой совсем не выходит в свет. Его жена Софья Андреевна в сердцах бросает: «По-моему, раньше без Евангелия этого было много лучше!». В поисках ответа на вопрос, что есть русский человек и человек вообще, Толстой приходит к мыслям о религиозной сущности человека и вопросу, что такое «русская религия»?

Он приходит постепенно к такому неутешительному выводу: «Если еще и существует та форма, которую мы называем церковью, то потому, что люди боятся разбить сосуд, в котором было когда-то давно драгоценное содержимое». Практически все произведения Толстого с 1890-х годов содержат в себе нападки на обрядовую сторону церковной жизни. Кроме того, к этому времени писатель вступает в связь с русскими сектантами-пацифистами «духоборами». Он защищает их от правительственных репрессий, помогает им с выездом за границу — в Канаду. И в церковных кругах забеспокоились уже всерьез. Мало того, что Толстой идет на разрыв с Православной церковью, публично заявив об этом — уже тогда это было, по сути, личное дело каждого — мало того, что помогает сектантам — готовы были закрыть глаза и на это…

Лев Николаевич Толстой с посетителем сектантом. Крекшино. Сентябрь 1909

Главная опасность заключалась в другом — учение Толстого начало распространяться среди русской интеллигенции, входить в моду. Сам писатель приобрел ореол духовного учителя и наставника. Авторитет Православной церкви стремительно падал. Авторитет же Толстого столь же стремительно рос: приверженцев толстовского учения становилось с каждым годом всё больше и больше. Появляется реальная угроза духовного бунта. И церковь не могла позволить себе молчать. Именно попытка сформулировать и создать свое религиозно-нравственное учение и вызвало самую жесткую реакцию. Это и взрывало, по мнению церковных авторитетов, самую душу русского народа. Поэтому и опасен был Толстой, «толстовщина», и потому она и была так сильна.

Существует две версии того, как появился роковой документ об отлучении Толстого. По одной версии, инициатива всецело принадлежала Константину Победоносцеву, всесильному обер-прокурору Синода — главному надсмотрщику над церковью со стороны государства. Согласно другой версии, инициатором отлучения стал санкт-петербургский митрополит Антоний. В частных беседах он часто говорит о необходимости приструнить зарвавшегося графа. Наконец, неизбежно свершилось — и в феврале 1901 года определение Святейшего Синода об отпадении графа Толстого от Православной церкви было официально опубликовано в «Церковных ведомостях». Спустя два дня его напечатали все светские газеты. Это стало настоящей сенсацией. «Граф Толстой в прельщении гордого ума своего дерзко восстал на Господа и на Христа Его и на святое Его достояние, явно пред всеми отрекся от вскормившей и воспитавшей его Матери, Церкви Православной, и посвятил свою литературную деятельность и данный ему от Бога талант на распространение в народе учений, противных Христу и Церкви, и на истребление в умах и сердцах людей веры отеческой, веры православной, которая утвердила вселенную, которою жили и спасались наши предки и которою доселе держалась и крепка была Русь святая… Посему Церковь не считает его своим членом и не может считать, доколе он не раскается и не восстановит своего общения с нею».

И.Репин. Л.Н.Толстого с женой С.А.Толстой в Ясной поляне. 1907-1911

Это было свое «Не могу молчать» церкви. Констатация того факта, что граф отпал от церкви. Если бы Толстой был предан анафеме — это бы означало, что он извергается из церкви окончательно, и не в праве рассчитывать даже на предсмертное покаяние.

Никому из противников Льва Николаевича, даже Иоанну Кронштадтскому, и в голову бы не пришло опровергнуть утверждения о том, что Толстой — великий писатель. Но великий писатель — это великая ответственность, а это не всегда совпадает. Как не всегда совпадает великий ум и великий дух.

Л.Пастернак. Портрет Льва Толстого

7 ноября 1910 года великий правдоискатель покинул грешный мир. На похоронах никто не крестился, священнослужителей не было. Похоронили Льва Николаевича на краю оврага в Ясной Поляне — такова была воля Толстого: после смерти быть рядом с главной святыней своего детства — волшебной зеленой палочкой, на которой начертана формула всечеловеческого счастья.

24 февраля 1901 г. было опубликовано «Определение Святейшего Синода от 20–22 февраля № 557 с посланием верным чадам Православной Греко-Российской Церкви о графе Льве Толстом» в «Церковных ведомостях», «Церковном вестнике» (1901, № 9), в «Неделе» (1901, № 9) и перепечатано во всех газетах и журналах в марте 1901 г. Писатель получил, кроме увещевательных и «ругательных», множество писем и телеграмм с выражением сочувствия.
Толстой написал «Ответ» Синоду, в котором выразил свое исповедание.
«То, что я отрекся от церкви, называющей себя православной, – это совершенно справедливо. Но отрекся я от нее не потому, что я восстал на Господа, а напротив, только потому, что всеми силами души желал служить ему», – утверждает Толстой.
«Прежде чем отречься от церкви и единения с народом, которое мне было невыразимо дорого, я, по некоторым признакам усомнившись в правоте церкви, посвятил несколько лет на то, чтобы исследовать теоретически и практически учение церкви: теоретически – я перечитал все, что мог, об учении церкви, изучил и критически разобрал догматическое богословие; практически же – строго следовал, в продолжение более года, всем предписаниям церкви, соблюдая все посты и посещая все церковные службы».
Толстой начал свой ответ Синоду с объяснения: «Я не хотел сначала отвечать на постановление обо мне Синода, но постановление это вызвало очень много писем, в которых неизвестные мне корреспонденты – одни бранят меня за то, что я отвергаю то, чего я не отвергаю, другие увещевают меня поверить в то, во что я не переставал верить, третьи выражают со мной единомыслие, которое едва ли в действительности существует, и сочувствие, на которое я едва ли имею право; и я решил ответить и на самое постановление, указав на то, что в нем несправедливо, и на обращения ко мне моих неизвестных корреспондентов.
Постановление Синода вообще имеет много недостатков. Оно незаконно или умышленно двусмысленно; оно произвольно, неосновательно, неправдиво и, кроме того, содержит в себе клевету и подстрекательство к дурным чувствам и поступкам.
Оно незаконно или умышленно двусмысленно – потому, что если оно хочет быть отлучением от церкви, то оно не удовлетворяет тем церковным правилам, по которым может произноситься такое отлучение; если же это есть заявление о том, что тот, кто не верит в церковь и ее догматы, не принадлежит к ней, то это само собой разумеется, и такое заявление не может иметь никакой другой цели, как только ту, чтобы, не будучи в сущности отлучением, оно бы казалось таковым, что собственно и случилось, потому что оно так и было понято.
Оно произвольно, потому что обвиняет одного меня в неверии во все пункты, выписанные в постановлении, тогда как не только многие, но почти все образованные люди в России разделяют такое неверие и беспрестанно выражали и выражают его и в разговорах, и в чтении, и в брошюрах и книгах.
Оно неосновательно, потому что главным поводом появления выставляет большое распространение моего совращающего людей лжеучения, тогда как мне хорошо известно, что людей, разделяющих мои взгляды, едва ли есть сотня, и распространение моих писаний о религии, благодаря цензуре, так ничтожно, что большинство людей, прочитавших постановление Синода, не имеют ни малейшего понятия о том, что мною писано о религии, как это видно из получаемых мною писем.
Оно содержит в себе явную неправду, утверждая, что со стороны церкви были сделаны относительно меня не увенчавшиеся успехом попытки вразумления, тогда как ничего подобного никогда не было.
Оно представляет из себя то, что на юридическом языке называется клеветой, так как в нем заключаются заведомо несправедливые и клоняющиеся к моему вреду утверждения.
Оно есть, наконец, подстрекательство к дурным чувствам и поступкам, так как вызвало, как и должно было ожидать, в людях непросвещенных и нерассуждающих озлобление и ненависть ко мне, доходящие до угроз убийства и высказываемые в получаемых мною письмах. Теперь ты предан анафеме и пойдешь по смерти в вечное мучение и издохнешь как собака… анафема ты, старый чорт… проклят будь, пишет один. Другой делает упреки правительству за то, что я не заключен еще в монастырь и наполняет письмо ругательствами. Третий пишет: Если правительство не уберет тебя, – мы сами заставим тебя замолчать; письмо кончается проклятиями. Чтобы уничтожить прохвоста тебя, – пишет четвертый, – у меня найдутся средства… Следуют неприличные ругательства.
Признаки такого же озлобления после постановления Синода я замечаю и при встречах с некоторыми людьми. В самый же день 25 февраля, когда было опубликовано постановление, я, проходя по площади, слышал обращенные ко мне слова: Вот дьявол в образе человека, и если бы толпа была иначе составлена, очень может быть, что меня бы избили, как избили несколько лет тому назад человека у Пантелеймоновской часовни.
Так что постановление Синода вообще очень нехорошо; то, что в конце постановления сказано, что лица, подписавшие его, молятся, чтобы я стал таким же, как они, не делает его лучше.
Это так вообще, в частностях же постановление это несправедливо в следующем. В постановлении сказано: Известный миру писатель, русский по рождению, православный по крещению и воспитанию, граф Толстой, в прельщении гордого ума своего, дерзко восстал на Господа и на Христа его и на святое его достояние, явно перед всеми отрекся от вскормившей и воспитавшей его матери церкви православной. <…>
И я действительно отрекся от церкви, перестал исполнять ее обряды написал в завещании своим близким, чтобы они, когда я буду умирать, не допускали ко мне церковных служителей, и мертвое мое тело убрали бы поскорей, без всяких над ним заклинаний и молитв, как убирают всякую противную и ненужную вещь, чтобы она не мешала живым.
То же, что сказано, что я посвятил свою литературную деятельность и данный мне от Бога талант на распространение в народе учений, противных Христу и церкви и т. д. и что я в своих сочинениях и письмах, во множестве рассеиваемых мною так же, как и учениками моими, по всему свету, в особенности же в пределах дорогого отечества нашего, проповедую с ревностью фанатика ниспровержение всех догматов православной церкви и самой сущности веры христианской, – то это несправедливо. Я никогда не заботился о распространении своего учения. Правда, я сам для себя выразил в сочинениях свое понимание учения Христа и не скрывал эти сочинения от людей, желавших с ними познакомиться, но никогда сам не печатал их; говорил же людям о том, как я понимаю учение Христа только тогда, когда меня об этом спрашивали.
Таким людям я говорил то, что думаю, и давал, если они у меня были, мои книги. <…>
Верю я в следующее: верю в Бога, которого понимаю как дух, как любовь, как начало всего. Верю в то, что он во мне и я в нем. <…> Верю в то, что истинное благо человека – в исполнении воли Бога, воля же его в том, чтобы люди любили друг друга и вследствие этого поступали бы с другими так, как они хотят, чтобы поступали с ними, как и сказано в Евангелии, что в этом весь закон и пророки. Верю в то, что смысл жизни каждого отдельного человека поэтому только в увеличении в себе любви, что это увеличение любви ведет отдельного человека в жизни этой ко все большему и большему благу, дает после смерти тем большее благо, чем больше будет в человеке любви, и вместе с тем и более всего другого содействует установлению в мире Царства Божия, то есть такого строя жизни, при котором царствующие теперь раздор, обман и насилие будут заменены свободным согласием, правдой и братской любовью людей между собою. Верю, что для преуспеяния в любви есть только одно средство: молитва, – не молитва общественная в храмах, прямо запрещенная Христом (Мф. VI, 5-13), а молитва, образец которой дан нам Христом, – уединенная, состоящая в восстановлении и укреплении в своем сознании смысла своей жизни и своей зависимости только от воли Бога.
Оскорбляют, огорчают или соблазняют кого-либо, мешают чему-нибудь и кому-нибудь или не нравятся эти мои верования, – я так же мало могу их изменить, как свое тело. Мне надо самому одному жить, самому одному и умереть (и очень скоро), и потому я не могу никак иначе верить, как так, как я верю, готовясь идти к тому Богу, от которого исшел. Я не говорю, чтобы моя вера была одна несомненно на все времена истинна, но я не вижу другой – более простой, ясной и отвечающей всем требованиям моего ума и сердца; если я узнаю такую, я сейчас же приму ее, потому что Богу ничего, кроме истины, не нужно. Вернуться же к тому, от чего я с такими страданиями только что вышел, я уже никак не могу, как не может летающая птица войти в скорлупу того яйца, из которого она вышла.
Тот, кто начнет с того, что полюбит христианство более истины, очень скоро полюбит свою церковь или секту более, чем христианство, и кончит тем, что будет любить себя (свое спокойствие) больше всего на свете, сказал Кольридж.
Я шел обратным путем. Я начал с того, что полюбил свою православную веру более своего спокойствия, потом полюбил христианство более своей церкви, теперь же люблю истину более всего на свете. И до сих пор истина совпадает для меня с христианством, как я его понимаю. И я исповедую это христианство; и в той мере, в какой исповедую его, спокойно и радостно живу и спокойно и радостно приближаюсь к смерти».
4 апреля 1901 года. Лев Толстой. Москва.
«Новая исповедь» Толстого разошлась в гектографированном виде по всей России. Большие выдержки «Ответа» приводились в полемических критических отзывах – открытых письмах, статьях и книгах антитолстовского направления.
Впервые был опубликован в апреле в «Листках Свободного слова» (1901, № 22), с большими цензурными изъятиями напечатан в церковных изданиях – «Церковные ведомости» (1901, № 27); «Церковный вестник» (1901, № 27). В петербургском журнале «Миссионерское обозрение» (1901, № 6) его снабдили вступительной статьей, комментарием, и, чтобы доказать «чудовищность» «Новой исповеди гр. Л. Н. Толстого», редакция отправила Толстому телеграмму с оплаченным ответом: «Желательно убедиться, действительно ли писали вы, Лев Николаевич, ответ». Писатель откликнулся незамедлительно: «В редакцию «Миссионерского обозрения”. 1901 г. Мая 23. Я. П. Ответ написан мною. Жалею, не мог напечатать».
В русской прессе весной 1901 г. были опубликованы письмо графини С. А. Толстой к митрополиту Антонию и его ответ («Церковный вестник», 1901, 13; «Неделя», 1901, 13). О причинах, мотивах опубликования ответа Св. Синода на письмо графини С. А. Толстой сообщила «Жизнь» (1901, IV, 446-447) в беседе протоиерея Ф. Орнатского с сотрудником «Петербургской газеты».
«Ответ» Толстого полностью опубликован в России в кн. Е. Соловьева (Андреевича) «Л. Н. Толстой» (СПб, 1905).
В печати начала 1900-х гг. актуальной была тема «Лев Толстой и русская церковь», в свете потрясшего русское общество «Определения» Синода об «отпадении графа Л. Толстого от церкви», воспринятого как отлучение. По замечанию Н. Бердяева, «отлучение это не церковного, а светского происхождения. Тот, кто защищает отлучение, попадает в двусмысленное положение, ибо вынужден защищать мероприятия нынешней церкви, за которой стоят Победоносцев и бюрократия».
А. В. Карташев в статье «Лев Толстой как богослов» в газете «Речь» утверждал в 1908 г., что «Толстой провел неизгладимую борозду в сознании не только отдельных богословов, но и в истории русского богословия вообще», что писатель проповедует учение Христа по всему миру, и «служение в этом направлении громадно. <…> По смелому почину Толстого, слова «Бог” и «Христос” перестали быть запретными для русского интеллигента, а отчасти и в целом мире», ибо «слава Евангелия от этого только умножалась».
Эти слова признания А. В. Карташевым огромного значения толстовской проповеди очень много значат и сегодня для понимания духовного пути Льва Толстого. В указанной статье и в ряде статей 1908 г. светских и церковных публицистов – Н. Бердяева, С. Франка, В. Свенцицкого, а в 1910 г. – В. И. Экземплярского, Е. Поселянина, было отмечено положительное значение религиозно-нравственной проповеди Льва Толстого. Характерна статья В. Свенцицкого, утверждавшего, что «в области религиозного сознания заслуга и значение Толстого в том, он в ХХ веке, образованный и гениальный человек, заявил перед лицом всего человечества, что не только религия не отошла в область предания, но что она одна только и может дать действительное знание человеку»*.
И до сих пор, по словам писателя А. Варламова, это событие остается «болевой точкой»; эта тема до сих пор «будоражит общество», – утверждает политик Вл. Рыжков, об этом свидетельствуют многие публикации последних лет.
* Карташев А. В. Лев Толстой как богослов. Публикация И. В. Петровицкой // Из истории русской литературы и журналистики: Ежегодник. – М., 2009. – С. 288; http://petrovitskaya.lifeware.ru. См. также: Сараскина Л. Лев Толстой и этапы духовного поиска русских писателей XIX века // Яснополянский сборник. – 2008. – Тула, 2008. – С. 343–365.

АиФ.ru вспомнил, за что именно великий писатель Толстой попал в немилость Церкви и кого еще из исторических персонажей предавали анафеме.

«Толстовщина»

Несмотря на то, что Лев Николаевич Толстой был человеком крещеным и даже по-своему верующим, его конфликт с Церковью длился многие годы. Писатель отвергал большинство православных догм. В божественное происхождение Христа он не верил, троичность Бога не принимал, да и вообще считал библейские сказания не более чем набором мифов и суеверий. Но главное даже не это, а то, что он резко критиковал сам институт Церкви. Толстой открыто говорил и писал о том, что Церковь свои интересы ставит превыше всех остальных.

Все бы ничего, в конце концов, и другие видные писатели того времени выступали против религии, но авторитет Льва Николаевича был слишком уж велик. В народе его антирелигиозные воззрения прозвали «толстовщиной». Верующие активно оскорблялись чуть ли не после каждого выступления писателя и называли его дьяволом, неверующие не менее активно поддерживали. Естественно, Церковь не могла бесконечно терпеть выпады звезды литературного мира и приняла решение предать его анафеме. Конечно, разразился скандал. Одни принялись защищать Толстого, другие — с утроенной силой посыпать его проклятиями. Льву Николаевичу, впрочем, было глубоко наплевать на всю эту религиозную свистопляску. В поисках правды. Зачем Лев Толстой ушёл из дома? Подробнее

Дженерик Дмитрия I

Григорий Отрепьев, известный как Лжедмитрий I, так же, как и много лет после него Лев Толстой, долго и упорно нарывался на то, чтобы оказаться преданным анафеме. Сам он был католиком и в открытую мечтал сделать католической всю Русь. Возможно, Церковь даже на это закрыла бы глаза — в конце концов, этот его план выглядел настолько абсурдным и неосуществимым, что волноваться и не стоило. Однако Лжедмитрий продолжал попирать чувства верующих при любом удобном случае. Обворовывал монахов, демонстративно не соблюдал никаких постов и обрядов. Даже в день венчания на царство отказался причащаться. Гришка потерял страх настолько, что когда его жестоко убили и предали анафеме, которая не снята до сих пор, никто особо не удивился.

Обещать не значит жениться

Одно из самых громких отлучений в российской истории связано с именем гетмана Ивана Мазепы. Но тут получилась чисто политическая история. Мазепа был союзником и другом Петра I. Он клялся ему в верности, любви, обещал, что не оставит его ни в печали, ни в радости. Петр Мазепе верил, как самому себе. Но нет ничего постоянного в этой жизни. До царя то и дело стали доходить слухи о том, что Мазепа не такой уж белый и пушистый. И в один прекрасный день слухам нашлось реальное подтверждение. Стало доподлинно известно, что Иван Степанович изволил окончательно и бесповоротно перейти на сторону шведского короля Карла VII. А на дворе Северная война, между прочим. Петр был в ярости. Он тут же посодействовал тому, чтобы Мазепу предали анафеме. А также приказал изготовить специально для предателя орден Иуды, распорядился изготовить чучело Ивана Степановича и в лучших традициях оккультной технологии вуду публично это чучело казнить. Народу понравилось. Навечно проклятый. 10 фактов из жизни гетмана Ивана Мазепы Подробнее

Ты нам не вождь

История с преданием анафеме вождя всех народов дедушки Ленина, равно как Сталина и прочих идеологов коммунизма, довольно мутная. Одни источники утверждают, что эти «призраки» советской эпохи прокляты и забыты Церковью. Другие источники говорят, что ничего подобного не было и быть не могло. Правда, как всегда, посередине. В начале 70-х годов красных вождей от Церкви, похоже, действительно отлучили. Но анафему провозгласил Архиерейский Собор Русской православной церкви за границей.

Правда на правду. Имела ли силу «Анафема Советской власти»? Подробнее

Куба рядом!

Одно из самых странных отлучений от церкви связано с именем другого коммуниста – кубинского лидера Фиделя Кастро. В 1962 году понтифик Иоанн XXIII вдруг объявил, что отлучает Кастро от Церкви за кубинскую революцию. Фидель сильно удивился. Революция, конечно, была, но вот никаких гонений на католиков он не устраивал и в помине. Более того, после того, как закончилась «холодная война», кубинский лидер дважды приезжал в Ватикан и встречался с Папой Римским. В дальнейшем ситуация и вовсе запуталась донельзя. Католическая Церковь заявила, что никто Фиделя анафеме не предавал. Однако существуют, якобы, документы, доказывающие совершенно обратное. И что, мол, об отлучении Фиделя публично заявлял архиепископ Дино Стаффа. Даже если отлучение и было, оно не помешало лидеру кубинской революции лично встретиться в Папой Римским Бенедиктом XVI во время его апостольского визита на Кубу. Встреча, утверждали очевидцы, прошла в «тёплой, дружеской атмосфере». Последний герой. Почему больше не будет второго Фиделя Кастро Подробнее

[ad01]

Рубрики: Разное

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *